🏡
28 августа 2023 г., 02:07
Примечания:
хай gёрл
^_~
Перекрашенный корвет рассекал пустую трассу, покрываясь дорожной пылью и подскакивая на ямах под громкое ворчание его владельца. Навигатор показывал, что ехать осталось не более двадцати минут, но Акума, всё это время нервно поглядывающий на спидометр и сжимающий пальцами низ сидения, думал, что до того света им осталось буквально минуты три — две, чтобы развить скорость, и одна кочка.
— Бро, мы не в форсаже. Спокойствие, — в который раз говорит он, пытаясь достучаться до водителя, но Курсед лишь увеличивает скорость, от чего тело буквально вжимает в кресло. Повезло, что на трассе они совершенно одни — странно конечно, но видимо, виной всему будний день, заперший всех работяг внутри города. Навстречу им попадались лишь длинные фуры, редкие, громко грохочущие, разбивающие эту слепую наружную тишь.
Они долго откладывали эту поездку — точнее, Курсед долго откладывал её: сначала прогноз обещал дожди, из-за чего пришлось остаться дома — не тащиться же в ливень за город! Потом было слишком жарко, чтобы выходить из дома, потом пришлось внезапно отдать корвет в ремонт, ведь на крыле появилась небольшая царапина, что в будущем могла стать серьёзной трещиной, потом в подписке появился интересный сериал, потом на кухне оказался целый ящик светлого пива, а потом Курсед и вовсе заявил, что заболел, и никуда не поедет. Акуме в самом деле было похуй — едут они куда-то или нет, но с каждым днём он всё больше чувствовал неловкость, словно чужие родители ругали его, а не своего сына за столь долгое отсутствие. В самом деле — его мать позвонила аж в конце мая, сейчас на дворе заканчивался август!
В итоге, кое-как собравшись, убедив себя и друг друга, что это всего на несколько часов, парни купили в ближайшем магазине вафельный торт — чтобы везти не так напряжно было, и чтоб сливки не испачкали салон — пачку чая, целое ведро мяса для гриля, и двинулись из центра города туда, где вместо магазинов старые скрипучие автолавки, где деревьев больше чем людей, и где всё летающее жужжит и кусается, а если не летает, то просто норовит куда-нибудь укусить. Одним словом — дача.
Курсед никогда особо не рассказывал ничего про родителей, да Акума и сам не спрашивал — рано, наверно, спрашивать о таком. Не прошло и года, как они поставили парные авы в стиме, и вот уже на горизонте назрел тот самый день — знакомство с родителями. Это не могло не нервировать, не могло не бросить тень напряжения на обоих — ни мать, ни отец не были в курсе, что их «невестка» и не невестка вовсе. Зато ребёнка в подоле никто не принесёт — во всём есть свои плюсы. Однако, ещё не сев в машину, они дали друг другу обещание — всего на несколько часов, только в глазах родителей Курседа, они вновь станут теми, кем не являлись уже давно — обычными друзьями, решившими провести день на даче. В этом нет ничего такого, правда ведь?
По обеим сторонам от дороги раскинулись зелёные поля томатов, пшеницы, где-то можно было разглядеть пузатые бока арбузов — Акума смог отпустить сидение под собой, спешно доставая телефон, чтобы запечатлеть лучистые лица подсолнечника — пусть фото и получилось смазанным, он всё равно долго не сможет удалить его из памяти устройства, храня их как мусор. Но памятный мусор — а это совсем другое.
Курсед между делом рассказывает историю, как живя на даче летом, будучи мелким пацаном, бегал воровать эти самые подсолнухи, теряя половину по пути — как забирался в самый центр поля, чтобы голову скрывало за большими ободками жёлтых лепестков, как со всей силы гнул толстые стебли, как набирал целую охапку, тяжело шлёпая обратно к дороге, стараясь не выскользнуть из промокших от земли сланцев.
— Да ты пиздишь, — Акума закатывает глаза, вновь возвращая руки к сидению. Он улыбается, явно не веря в эту чушь. — Ты бы из дома не вышел, какие нахуй подсолнухи.
— Я те зуб даю.
— Не нужен мне твой зуб.
Курсед, по всей видимости, юмора не оценил — корвет набрал ещё немного скорости, заставляя Акуму снова умолять не въебаться в рекламный столб.
Наконец, спустя три часа, два плейлиста «топ песни чтобы ехать в машине фонк», сотню кочек и одну молитву «Отче наш», корвет сворачивает с трассы, оказываясь в небольшом дачном посёлке. Мир за окном тут же преображается — вместо деревьев и голых магистралей, вместо вывесок кафе и острых многоэтажек — маленькие домики, огороженные заборами, где-то было видно бассейны, мангалы, слышно разговоры и детский заливистый смех.
Всё вокруг такое яркое, красочное, но дорога продолжала быть ухабистой, только теперь по бокам вместо полей и заборов из деревьев — настоящие заборы, дома с треугольными крышами, горбатые спины теплиц, зеленеющий вовсю огород. На каких-то участках мелькали люди — женщины в платках и мужчины с загорелым торсом, дети с криками бегали по тропинкам, бросая друг в друга не то щебень, не то палки, замирая при виде чёрной спортивной машины.
— Мы только приехали, а мне кажется нас здесь уже ненавидят, — говорит Акума, замечая, как один из дедов, до этого собиравший какие-то ягоды со своего куста, поднял на них голову, хмуро бросая взгляд на приезжих из города. Хорошо, что на окнах была тонированная плёнка, иначе кто-то из местных точно наслал бы на них проклятье.
— Бро, ты погоди, — Курсед поджимает губы — кажется, когда корвет трясёт от очередной ямы или кочки, в нём умирает частичка человечности, а в голове тут же рисуются баксы, которые придётся отдать за ремонт. — Мы ещё до так называемых перентсов не доехали. Всё ещё впереди.
Акума криво улыбается, утыкаясь лицом в окно — он отпускает сидение, чувствуя, что пальцы успели слегка занеметь. Мысленно он обещает себе, что больше никогда не сядет с Курседом в одну тачку — только если не захочет покончить с этим миром.
Акума не знал, какой именно из домов нужен им, поэтому мысленно примерялся к каждому — он думал, а есть ли у родителей Курседа собака? Может куры? Или овцы? Или у них нет вообще ничего, кроме большого бассейна и гамака над ним? Он ведь и правда ничего не знал об этих людях, только имена, и то, он не был уверен, что запомнил их правильно. Но в момент, корвет полностью сбавил скорость, останавливаясь на каменистой дорожке, около одного из дачных домиков.
— Приехали, — сказал Курсед, заглушая мотор. Он похлопал себя по карманам в поисках телефона, ругаясь под нос. — И так каждый раз — только приезжаешь и сразу хочется обратно.
— Давай, побудь человеком хоть раз, — Акума снял чужой мобильный, на котором всё ещё был открыт навигатор, передавая его прямо в руки. — Зайди, сделай свою мать счастливой, и уедь отсюда с чистой совестью.
— Я могу войти и сделать счастливым кое-кого другого.
— Оставь свои грязные мысли при себе, ебанат, — парень отстегнул ремень безопасности, выходя наружу.
Свет ударил в глаза, заставляя поморщится — в эту же секунду Акума пожалел, что убрал очки в рюкзак, а не оставил их на голове — прошло несколько секунд, прежде чем он смог слегка раскрыть веки, но тут же захотел сомкнуть их обратно — рука, сжимающая дверь автомобиля, сжалась ещё крепче, а ноги отказывались делать шаг — по ту сторону забора на них смотрело четверо человек, самый маленький из которых держал в руках водный пистолет, а самый старший — посильнее натянул на голову кепку-кнопку, пытаясь рассмотреть прибывших гостей.
— А мать где? — спрашивает Курсед, громко захлопывая дверь водительского сиденья, — этот звук заставляет Акуму дрогнуть, глупо моргая несколько раз — набрасывает оба рюкзака на плечи — по одной лямке с каждой стороны, направляясь к калитке.
— Да в доме, прибирается, чтоб гостю не стыдно в глаза смотреть было, — отвечает мужчина, кивая на застывшего у автомобиля парня. Все взгляды как один устремляются на него и Акума уже чувствует неловкость, которая прошибает тело. Он может лишь выдавить из себя тихое «здравствуйте», от чего-то кивая головой — спешно перебирает ногами, нагоняя Курседа — тот давится воздухом — смешно ему, суке.
Прямо у калитки стояли два гнома — один с мешком на плече, а второй с большой красной шляпой и цветами. Они притаились среди выросшей травы у забора, выглядывая оттуда своими чёрными гномьими глазами — Акума задержал на них взгляд, слыша, как за спиной в чужой груди забился тихий смех. Парень недовольно поджал губы и развернулся — конечно, на лице Курседа уже плавала эта блядская улыбка, так и кричащая «ты знаешь, что я сейчас скажу» — а Акума слишком хорошо знал, что он сейчас скажет, поэтому бросил отрывистое «бро», что означало — «даже не смей».
— А мне сосед кричит, говорит, машину видели, спортивную чёрную, ну твой наверно приехал. А я ему — да не, не мой. А оно вон оно как, мой все таки.
— Приехали? — доносится взволнованный голос и на крыльце в ту же секунду появляется женщина, в длинном цветастом халате, с полотенцем на плече и красными от жары щеками. Она наскоро вытирает запястья о свисающую тряпку, отмахивая от себя жужжащую осу. — Ну что вы на пороге-то всё стоите? — всплёскивает руками, звучно ударяя ладонями о бёдра. — Заходите, заходите в дом. Я там чай заварила, вкусный, только недавно засушили. Идёмте, идёмте.
Все сразу оживляются, срываясь с места — ступеньки скрипят от такого наплыва ног, самый маленький мальчик прыгает от восторга, бесконечно перезарежая свой пистолет в котором, скорее всего, нет воды. Акума ещё раз, на всякий случай, здоровается с отцом, на что тот лишь смеётся — виделись уже. Голос у мужчины грубоватый, резкий, словно скрипящее неотёсанное бревно, но улыбка весьма доброжелательная, а Акума под себя подмечает, когда пожимает ему руку, что Курсед всё же пошёл в мать — только рост от главы семейства взял, а всё остальное — вылитая копия.
Петляя меж ровных грядок, очищенных аж до голой земли, с аккуратными кустиками каких-то растений, вся толпа ввалилась в дом, отодвигая голубую сетчатую занавеску, что служила дверью в этот удушливо жаркий день, не позволяющей проникать внутрь всяким осам и мухам, и дарующей какой никакой ветерок.
Внутри сразу зазвенели голоса, из комнаты сбоку доносился звук телевизора, на который заботливо была накинута кружевная салфетка — Акума видит её, когда неловко мнётся в прихожей, ожидая, пока Курсед сбросит на диван их рюкзаки. Мать гонит всех на кухню — видимо, бывшая веранда, с маленькими частыми окошками, прозрачной занавеской и большим деревянным столом, вкруг которого стояли табуретки с вязанными ковриками поверх. Пахло чем-то сладким, вроде варенья или свежих фруктов, в вазе лежали слегка помятые абрикосы, сливы, на узком подоконнике сушились яблоки — Акума сел на один из табуретов, рядом с Курседом разумеется, подгибая под себя ноги — ступнями он чувствовал тонкие щели в полу и совсем невесомый гуляющий ветерок.
Женщина поставила перед ним небольшую чашку — белую, с цветами и бабочками с одного бока, — внутри которой плавали крупные листья домашнего сбора. От него пахнуло резким запахом каких-то трав, так сильно, что парню на секунду показалось, что он находится в аптеке.
— Это смородина и жасмин, — пояснила женщина, по всей видимости заметившая замешательство на чужом лице. — Сами собирали в прошлом году, очень полезно и для сердца, и для почек, и для печени.
— И для мозга, — сказал тот маленький мальчик, нетерпеливо елозя на табуретке. — Поэтому Курседу вторую чашку сразу налей.
— Никита!
Акума опускает взгляд в эту мутную жидкость — ему всё ещё неловко находиться в такой большой компании людей, вроде знакомых внешне, но всё же новых, неизвестных ему — за всё время, что они общались, Курсед ни разу не упоминал ничего о родителях, даже вскользь не рассказывал. А уж о том, что у него имеется аж трое братьев даже не заикался.
Теперь была возможность разглядеть всех получше, всё это шабутное семейство: помимо отца и матери за столом сидел младший брат Курседа — Никита, который, по его рассказу, уже в этом году пойдёт в первый класс; старший брат — Андрей, не очень разговорчивый, задумчивый и отстранённый, он лишь единожды пересёкся глазами с гостями, увлекаясь своими мыслями. Он уже работал и, по словам матери, имел хорошие шансы на повышение. Акума пожелал ему удачи, хоть и понимал, что она ему не особо нужна. И тот, кто привлёк больше всего внимания, буквально повергнув Акуму в шок — Шизо, брат - мать твою - близнец Курседа, с которым их отличал только цвет волос и отсутствие татуировок на теле. Это действительно было удивительно и парень с непониманием посмотрел в сторону Курседа, надеясь получить ответ — но тот лишь пожал плечами, раскрывая уже вторую конфету.
— Акума, ну ты представляешь, — женщина аккуратно пододвигает ближе к гостю плошку со сладостями, вытирая руки о полотенце на плече, и садится на стул рядом, загораживая спиной приоткрытое окно. Чайник на плите грелся уже второй раз, разговоры явно затянулись.
Её светлые волосы мелкими ниточками торчали из пучка, совсем теряясь в солнечном свету, на лбу прозрачными каплями выступил пот, а загорелая кожа вся покрылась веснушками — уже второй раз парень подмечал, Курсед явно пошёл в мать — уж слишком, пугающе слишком они были похожи.
— Ему уже двадцатый год пошёл, а он всё в свои игрушки играет! Нет, ну ты посмотри — то, как он вот это, одевается, я уже думаю Бог с ним, пусть носит что хочет, но волосы это конечно отдельная тема, её даже касаться не хочу, а как про татуировки его вот эти вспомню, — женщина прижала руку к груди, склонила голову, глубоко выдыхая, на секунду устало прикрывая глаза. — Так в дрожь бросает. Он работать у нас не хочет, учиться не хочет, всё у него хиханьки да хаханьки, и вот так всегда, — поднимает взгляд на парня, что почти вжался в стул, сидя напротив. Опускает руку ему на плечо, медленно мягко, так по-матерински поглаживая его. — Акума, ты мальчик хороший, ну объясни ему бестолковому, что надо уже как-то о семье думать, о квартире, о стабильной зарплате. Он, вон, целыми днями в компьютере сидит, в игры играет, а мог бы этим, программистом пойти хотя бы!
Она говорила обо всём так легко и спокойно, словно рассказывала о распустившихся около дома цветах или о вот-вот созреющих помидорах, а не о сватовстве среднего сына, который, кажется, вообще не обращал на это внимания, утаскивая из плетёной корзинки сладости к чаю, съедая их всухомятку.
А Акума мог лишь смущённо улыбаться, опуская взгляд к отполированному дощатому полу, делая глоток за глотком из маленькой кружки — парадокс, но чай в ней казался бесконечным, как и разговор с чужой матерью. Знала бы она, что в квартире у Курседа два компьютера и всего одна кровать — точно бы расстроилась.
— Мать всё внуков ждёт, — отзывается отец семейства, шумно перелистывая чёрно-белую газету с маленькими рекламными объявлениями и громкими заголовками о садоводческих делах. — И часто по этому переживает.
— А я всё спойлер жду на корвет, — говорит Курсед, подпирая ладонью шею. Улыбается, растягивая уголки губ вверх. — Мы так похожи.
— Акума, ну вот видишь! — женщина в который раз всплёскивает руками, недовольно качая головой. Она вскакивает с места, идя на зов свистящего чайника, грозя при этом сыну пальцем, как провинившейся собаке. — У меня на тебя уже нервов не хватает.
Да, Курсед был той ещё псиной, жаль, что дрессировке подавался очень туго — Акума познал это на себе, и теперь, ловя весёлый взгляд парня рядом, лишь сильнее в этом убедился.
На дворе стоял обычный жаркий полдень — в цветниках около резного крыльца вились мохнатые пчёлки, хлопали крыльями бабочки, тонкие нити цветных стрекоз зависали в воздухе, чтобы потом быстро сорваться с места, пропадая из поля зрения. Огород блистал своими зелёными листьями, широкими, с редкими пятнами ожогов — всё же, солнце было безжалостно не только к людям, оставляя на всём свои оранжевые метки. Тёплый ветер гнал тяжёлые облака по голубому небу, проникал под одежду, даруя секунды такой приятной прохлады — на участке застыла тишина, впрочем, как и во всём дачном райончике — не было слышно ни соседей, ни криков детей, ни блеянья коз — казалось, весь мир замер в этой «сиесте», ожидая спасительного дождя или тучки, как паломники Христа.
Акума не отказывает себе в удовольствии втянуть побольше воздуха, пропитанного запахом зелени, что тянулась к солнцу ровными рядами. И пусть солнце всё так же угрожающе поселилось в зените, ровно над головой, и небо совсем было лишено облаков, дышалось здесь в разы приятнее, чем в закованном в бетон, сталь и стекло городе. Если бы на втором этаже ещё был компьютер и стабильный интернет — Акума согласился бы никогда не возвращаться обратно, не видеть редкие лица соседей и не встречать курьеров у двери. У Курседа на это было своё мнение — он вышел из теплицы, вытирая руки о шорты, весь взмокший и с тёмной полоской земли на щеке.
— Ни что в этом мире не поставит меня раком! — кричит, наверняка громче, чем планировал, вскидывая указательный палец вверх, бросая беглый взгляд в сторону Акумы, что лишь закатывает глаза, пряча их под тёмными стёклами белых очков. Следом за ним из теплицы выбегает его младший брат, сжимая в ладони большой надкушенный огурец.
— Посмотрим, что ты скажешь, когда мама заставит полоть грядки, — Никита складывает руки на груди, выставляя одну ногу вперёд — та немного скользит в резиновом сланце и парень чуть не падает, растянувшись в шпагат на траве.
— Не заставит, я больше не мелкий ребёнок как ты, — качает головой, кривя лицо в усмешке, на что получает ощутимый удар в плечо. Братья начинают бегать вокруг теплицы, перепрыгивая кочки и ямы, какие-то растения, наступая ногами на примятую ботву. Акума едва заметно вздыхает, опираясь локтями на оградку крыльца — действительно, не мелкий ребёнок. Просто маленький несносный подросток в теле девятнадцатилетнего лба.
Акума качает головой, откидываясь на спинку большой садовой качели, так, что ноги теперь едва касаются земли. Курсед отталкивается, оставляя после себя небольшую ямку и небо вместе с круглым солнцем то скрывается за козырьком навеса, то выглядывает из-за него, подмигивая и ударяя прямо в глаза. Совсем тёплый ветер проникает под одежду — под слегка растянутый ворот футболки, под шорты, обрезанные чуть ниже колена. Со стороны дома доносятся голоса — в распахнутом окне веранды видно снующую голову женщины, что суетливо ходит туда и обратно, а за ней, точно хвост, темноволосая макушка Никиты.
— Твоя мать хочет, чтобы ты женился.
— Я знаю, — говорит Курсед, поднимая голову, с прищуром глядя на парня рядом.. — Был бы ты тёлкой... — опускает ладонь ему на колено, как повезло, что шорты едва закрывают его, позволяя пальцам свободно проникнуть внутрь, оглаживая тут же покрывающуюся мурашками кожу. Акума хмурится, пихая чужое плечо, заставляя всё прекратить. — Я бы в твою сторону даже не посмотрел.
— Да иди ты, — складывает руки на груди, снова откидываясь на спину. — Взаимно.
Никто этого даже не замечает. Кроме Шизо — он закатывает глаза, спеша покинуть тенистую поляну с яблонями — это всё, конечно, интересно и весело, но гейские шутки брата явно не то, что ему положено видеть и слышать, ещё и в таких подробностях.
Акума качает ногами, не доставая ими до земли — он с интересом рассматривает участок, что видел только со стороны дороги.
Это был небольшой домик, выкрашенный в голубой цвет, с резными ставнями на окнах и такими же узорами на кромке крыши. На крыльце стояла скамейка, вокруг него были густо насажены цветы, всех размеров и оттенков, перед домом красовалась большая пятиугольная беседка, сваренная из металла, с покатой крышей и москитными сетками вместо окон. Большой сарай, зона для жарки мяса с высоким мангалом, слегка заросший пруд, с деревянными мосточками рядом и керамической рыбой в кустах. А ещё грядки — очень много грядок, и всё вычищено, полито, подвязано
Странно, но сколько бы Акума не расспрашивал Курседа о семье, тот молчал, делая вид, что ничего не слышал. Иногда ему казалось, что родители любили дачу сильнее, чем собственных детей. Говоря по правде, иногда Курсед думал, что и друг друга они любят меньше, чем эти несколько соток, огороженных забором, с беседкой, баней и садовыми качелями в тени раскидистых яблонь. Сам Курсед дачу не любил. Ещё сильнее он не любил проводить время с братьями, с неугомонной матерью, вдали от стабильного интернета и любимого стола, что поднимался вверх одним нажатием кнопки. Поэтому он лишь вздохнул вместо ответа, расплываясь на качели греющейся лужей.
— Ты чего тут расселся? — спрашивает женщина, подходя почти вплотную, так, что её голова в широкополой панаме загородила фонарь солнца. Она опустила руку на плечо сына, ощутимо сжимая его. — А ну, вставай, пошли. Отец недавно вон там у забора покосил, стало видно бочку эту нашу некрасивую. Покрасить надо, — Курсед кривится в лице, растекаясь по качели, пытаясь уклониться от материнской кисти, всё сильнее прижимаясь к Акуме, что только и делал, что отклонялся, почти падая на землю — ему очень не хотелось выглядеть странно в глазах женщины, не хотелось, чтобы её глаза случайно заметили непрошенную ладонь на коленке. — Краска на веранде, кисточку в руки и пошёл.
— Ну мам, — тянет Курсед, нехотя, с натяжкой вставая на ноги, ощущая мягкость травы голыми ступнями. Кое-как попадает ногами в тапки, держась рукой за основание качели.
— Давай, давай, Акума никуда от тебя не убежит, идём, — на этих словах она посмотрела парню в глаза, а тот сжался, стараясь не дышать лишний раз. Курсед лишь тихо хмыкнул, в его взгляде так и читалось «конечно, не убежит» и это не могло не злить. — Ты сюда не отдыхать приехал. Сначала работа, потом отдых.
— Давай, давай, бро, — говорит Акума, выделяя голосом последнюю часть. — Твоя мама дело говорит. Знаешь такую поговорку: кто не работает — тот не ест? — с этими словами, чувствуя себя победителем жизни, парень откинулся спиной на качель, ловя женскую улыбку и даруя такую же в ответ — он знал, как завоевать чужое материнское сердце, и знал, как больно вогнать кол в чужое — Курсед на это лишь сильнее кривится, постно выдыхая, разминая плечи. Он медленно плетётся за матерью вдоль узких тропинок, огибая грядки, а Акума натягивает на нос солнечные очки, продолжая медленно покачиваться в тени плодоносных деревьев.
— Зачем ты пришёл? — спрашивает Курсед, не поднимая головы. На его руках уже были мелкие точки от краски, вся трава вокруг тоже была в ней — Акума вздохнул, упирая руки в бока — чужая спина была согнута в дугу, в попытках прокрасить низ.
— Для помощи, конечно же. Вдруг бочка нападёт на тебя, ты ж у меня слабенький совсем, на одну тычку.
— А вместе мы на две тычки.
— Два лучше чем один, — Курсед наконец распрямляется, щёлкая чем-то в спине, и Акума говорит это ему в лицо, поднимая очки на макушку.
— О как, — он дёргает бровями, начиная улыбаться. Парень хочет ударить его за это, но вовремя вспоминает о банке с краской, что всё ещё была в чужой руке.
Курсед встал с другого боку, ревниво закрывая парня от солнца, бросая на него большую тень — свою тень — с кисточкой в руке и собранными в хвост волосами, что уже начали высыпаться обратно. Акума на это лишь закатил глаза, скептически оглядывая почти прозрачные мазки краски, что неумело ложились один за одним на старые обшарпанные чешуйки. Несколько капель, словно в замедленной съёмке, упали прямо на ноги Курседа, пачкая резину сланца и пальцы.
— У тебя плешь тут.
— Это на голове у тебя плешь, — фыркает, опуская кисть в банку, всё же проводя ей по этому месту под довольную улыбку Акумы.
Вокруг них быстро начинают собираться жужжащие осы, от которых они отмахиваются всё той же кистью, пытаясь сбросить на насекомых капли краски. Выходит плохо, а если быть точным — не выходит совсем. В конечном итоге вся краска оказывается на них самих, размазанная в спешных попытках исправить ситуацию.
— Матерь Божья, — женщина шумно вздыхает, всплёскивая руками, ударяя ими о собственные бёдра. — Вы откуда такие чумазые вылезли?! Курсед, я же просила просто покрасить бочку, ты куда ещё и Акуму поволок! — снимает тряпку, что висела на верёвке около крыльца, передавая её сыну. — Бестолковый, как знала, что ничего доверить нельзя! И как вы теперь в город поедете?
— Баню можно затопить, — доносится голос отца, выглянувшего из сарая, которого явно привлекла возня снаружи. Он и сам выглядел не лучше: на лице полосы от сажи и золы, остатки волос сбиты, а руки почти по локоть покрылись чёрной пылью, наверняка забиваясь в трещинки пальцев и под коротко стриженные пластины ногтей. — Там чего — воды натаскать, и к вечеру готово будет.
— Не, не надо, — отмахивается Курсед, пытаясь вытереть ладони о предложенную тряпку, но всё безуспешно — краска лишь сильнее размазывалась по коже, оставляя после себя уже не маленькие пятнышки, а крупные оранжевые разводы. — Мы так доедем, ничего страшного.
— Ого, ты не против испачкать салон? Это что-то новое, — добавляет Акума, но шёпотом, улыбаясь одним уголком губ, пододвигаясь ближе. Он мельком осмотрел свои руки и ноги, убеждаясь, что капли с кисточки попали даже на футболку с шортами. — Может останемся? Один хуй ничего не теряем — дома даже хавать нечего.
— Терять не теряем, зато приобретаем компанию моей матери...
— Так чего, топить баню-то?
— Топи, куда деваться, — женщина отворачивается от двух чумазых мальчиков, смотря на не менее измазанного мужа, что вышел из сарая с двумя большими вёдрами. — Придётся найти чистые вещи, чтобы переодеться вам. Надеюсь, Акуме подойдёт что-то из наших вещей.
---
— Что это? — спрашивает Курсед, как только Акума появляется в проёме комнаты наверху — родители любезно выделили им закуток на чердаке, где помимо пружинной кровати теперь стояла раскладушка и оба привезённых рюкзака. Тот останавливается, едва пересекая порог, хмурит брови, не понимая, что от него хотят, но парень напротив хмурится сильнее, становясь похожим на своего отца. — Одежда? — отвечает вопросом на вопрос, разводя руки в стороны. — Я знаю, что это одежда, — Курсед закатывает глаза, делая шаг вперёд — теперь его спина не загораживала единственное маленькое окошко, позволяя свету скользнуть по паласам на полу. — Я имею ввиду, где ты её взял. — Твоя мать дала, а в чём дело? — Снимай. — Ты совсем ёбнулся? — Акума дёргается, когда Курсед оказывается рядом, так близко, что его дыхание легонько, но лижет кожу. Он цепляется пальцами за края футболки, пытаясь стянуть её вверх, но парень не даёт сделать этого, звучно ударяя по рукам. — Чел, перестань, — смотрит в тёмные мерцающие глаза, выглядывающие из-под сведённых бровей, и добавляет тише. — Там твои родители. — Это одежда Шизо, и ты не будешь её носить, — отпускает измятый край, позволяя стянуть его обратно вниз. В несколько шагов пересекает комнату, с размаха открывая скрипучий разваливающийся шкаф, что узкой полоской притаился в углу, доставая оттуда другую футболку. — На, а на это, — утыкается пальцем в чужую грудь, ощутимо надавливая. — Даже смотреть не думай. Курсед уходит, шумно топая по ступенькам, оставляя Акуму один на один со случившимся. До него не сразу доходит причина такой реакции, но когда он всё же понимает её, то не может сдержать смеха — на кровати лежала точно такая же футболка, такого же цвета и кроя. Но это была Его футболка, и Акума, закатив при этом глаза, всё же переодевается снова. — Отец уже мангал готовит, вы там скоро? — спрашивает Андрей, появляясь на пороге кухни. Мать всовывает ему в руки две тарелки с овощами, которые собрали буквально только что и промыли в нагревшейся на солнце воде. Курсед бросает на брата ленивый взгляд, продолжая резать хлеб, ударяя ножом по доске — над ним, как надзиратель, стоит Акума в чёрной измятой футболке, следя за тем, чтобы в миске не оказался ещё и палец — было уже такое, когда нож победил Курседа со счётом 1:0, теперь за этим приходилось наблюдать, мало ли что пойдёт не так. — Я достал, — на кухне появился Никита, сжимающий в руках две огромные банки с газировкой. — Молодец, неси папе, туда, на стол, — мать выпроводила и его, легонько хлопая по спине, контролируя, чтобы тот не запнулся на лестнице. С улицы потянуло дымом, послышалось шиканье углей — первая партия отправилась на жарку, нужно поторапливаться. Отец насаживает мясо на острые палочки шампуров — с розовых кусочков с прожилками стекает маринад, прямо на раскалённые угли, что начинают шипеть в такт стрекоту кузнечиков, притаившихся в траве. Несколько колечек домашнего лука так же соскальзывают вниз, оказываясь в траве — мать Курседа замечает это даже с крыльца дома, прижимая к себе стаканы и пачку салфеток она кричит что руки мужчины явно растут не из того места, на что тот отвечает ей, что этим местом он как-то зачал четверых детей. От былой скованности и застенчивости не осталось и следа — Акума, как настоящий член семьи, бегал туда сюда, расставляя тарелки и вилки, помогал маме Курседа на кухне, Никите с открытием газировки, что надулась от напряжения и рисковала взорваться прямо в руках. На эти минуты он и позабыл, что носит совсем другую фамилию, что люди вокруг — и не родственники совсем, да и люди эти позабыли, видимо, тоже, принимая в семью пятого брата. От мяса, снятого с углей, пахнет пряным дымом, не таким, какой бывает, когда Курсед забывает на плите свою яичницу, а таким, от которого желудок заранее в узел связывает, слюна заполняет рот и аппетит взлетает до небес. Вся небольшая горка оказывается съедена практически за мгновение, остатки кетчупа смазаны хлебом, а упавший кусок огурца выкинут на компостную яму. Еда полностью расслабила тело — сразу захотелось спать, лечь в тёплую кровать и ничего не делать. Курсед ударил вялого Акуму в плечо, присаживаясь на скамейку рядом — тот лениво улыбнулся, борясь сразу с двумя желаниями внутри себя: уронить голову на чужую грудь, чтобы медленно уснуть под стук сердца внутри, и провести пальцем по нижней губе, вытирая остатки томатного соуса. Ничего из этого он сделать не мог, поэтому лишь передал в руки салфетку, вздыхая устало. За городом сумерки быстрее опускаются на землю — здесь нет плоских крыш и высоких столбов небоскрёбов, нет быстрых и шумных машин, что разбивали бы ночной туман на дороге, нет фонарей и бесконечной мириады вывесок — только маленькие домики, лающие на цепи собаки и лузгающие семечки старики на лавках. Солнце не успевает скрыться за горизонт, а прохлада уже тянется из земли, своими ледяными лапами сжимая щиколотки, пробегая по бёдрам и превращая кожу в ребристое полотно. Комары начинают пищать над ухом, закатные лучи мажут по крыше дома, прячутся в траве и закрывающихся бутонах, и быстро исчезают, словно их и не существовало. Одним словом — вечерело. Под горячей спичкой солнца день быстро растаял, стекая вниз тёмными сумерками вечера. В деревьях щебетали птицы, в высокой траве заиграли свои песни тонколапые кузнечики, перепрыгивая с одного места на другое. Где-то в дали, около линии горизонта, появилась хмурая синяя туча, постепенно съедающая закатные сливки как огромный кашалот. — Дождь что ли надвигается? — спрашивает женщина, прикладывая ладонь ко лбу, вглядываясь в чернеющее зарево. После этих слов всё семейство засуетилось, спешно собирая посуду и оставшийся мусор, вновь вваливаясь в дом. Стены наполнились голосами, зашумела вода в раковине, телевизор в комнате на первом этаже. — Все готово, первый может идти, — раздаётся голос отца Курседа, внезапно появившегося в проходе летней кухни. Мужчина сначала показался Акуме строгим человеком — густые кустистые брови, хмуро сведённые к переносице, выглядывающие из-под них маленькие глаза, крупный нос с изломанной горбинкой и коротко стриженные тёмные волосы, с торчащей чёлкой около лба. Но на деле он был хорошим, простым таким, без лишних заморочек в голове. Это нравилось Акуме, пусть он и понимал, что Курсед таким не будет — он весь пошёл в мать, будет так же суетиться по любому поводу, всплёскивать руками и носить длинные халаты в цветочек — ну, может последнее парень и выдумал, но не смог сдержать улыбки. Курсед вопросительно посмотрел на него, споласкивая свою чашку в раковине. — Ничего, — качает головой, смывая с себя смех. — Я так, о своём. Отец Курседа подходит к ним почти бесшумно, одевая на слегка взлохмаченную тёмную макушку светлую войлочную шапку с вышитой надписью «Хозяин Бани», заставляя Акуму вздрогнуть. Женщина тут же вручает ему сменную одежду, завёрнутую в полотенце, и просит сына проводить гостя. А сын и не против — театрально кланяется, пропуская парня вперёд, и под недовольное ворчание ведёт его к восьмому чуду света — единственному источнику чистоты на даче — к бане. Курсед открыл небольшую дверь, откуда сразу в нос ударил тяжёлый запах мочёной хвои и прогретого дерева — оба парня морщатся, с непривычки зажимая нос, что начинает щипать от горячего воздуха, а это ещё не сама баня — Акума с опаской глянул на низкую дверь, плотно подпёртую палкой, чтобы даже тонкие струйки пара не смогли сбежать, и уже представил, как задохнётся прямо на полу, лёжа между тазиком и ковшом. — Ну, эм, — Курсед разводит руками, поджимая губы в улыбке — дверь за ними закрывается, погружая предбанник в зыбкий полумрак, вынуждая Акуму прищуриться — но даже в такой темноте он без труда видел веселье, искрящееся в глазах напротив, совсем не скрытое цветной ватой сбитых волос. Парень сжал ладони в замок, всё ещё неловко оглядываясь по сторонам, прежде чем продолжить. — Раздевайся, — пожимает плечами, словно его вынудили сказать именно это. Акума хмурит брови, отворачиваясь к небольшому столику, чтобы положить на него все принесённые вещи, бросая из-за спины: — Иди нахуй. — А если бы мы поехали домой, — парень не переставал улыбаться, и это было видно в маленьком зеркале, почти полностью запотевшем от высокой температуры и влажности. Он придвинулся ближе, так, что в помещении в момент стало жарче в разы — Акума едва заметно вдохнул, и прежде чем сделать шаг вперёд, почувствовал чужую ладонь, сжавшую одну из половинок через шорты. — Если бы ты не выёбывался и согласился поехать обратно, — несмотря на плотную ткань прикосновение ощущалось настолько сильно, что по лицу поскакали красные пятна, быстро перемещаясь на шею, а и без того редкий кислород совсем закончился. — Мы бы сейчас делали кое-что другое. — А мне нравится, — сказал Акума, стараясь не обращать ни на что внимания — за всё это время, что они прожили вместе, он понял один но очень важный урок — лучше всего на Курседа работает простое игнорирование: как бы сильно он не был заведён, как бы сильно не пытался сделать что-то в моменте, если попросту пропускать это мимо ушей, то его запал потухал, так же быстро, как и загорался. — Я последний раз в баню ходил, когда совсем мелким был. И это сработало, вызывая у Акумы тихий смех, пузырьками лопающийся в груди — рука тут же исчезла, позволяя свободно обернуться — Курсед продолжал стоять в полутьме, в этом небольшом предбаннике, где так же пахло хвоей и деревом, только его лицо теперь напоминало курагу — брови насупились, меж ними пролегла тонкая морщинка, парень закусил губу, усиленно думая о чём-то. — Бро, если у тебя фетиш на мытьё в тазике... — он сделал паузу, с недоверием оглядывая человека напротив, отрицательно мотая головой. — Мы не будем покупать свою дачу. Можно подождать, вдруг наследство какое привалит... — Всё, иди отсюда, — говорит парень, глотая смех, выталкивая Курседа из нагретого предбанника, закрывая за ним дверь. Тот ещё ворчит что-то снаружи, его тень и цветные пряди видно сквозь небольшие щели, но вскоре уходит, окликаемый, видимо, кем-то из дома. Только теперь Акума позволяет себе посмеяться, не сдерживая голоса. Иногда Курсед напоминал ему ребёнка, большого, но всё же ребёнка — такого же простого и наивного в некоторых вещах, несуразного и глупого в других. Вероятно, многие слова, которые говорила его мать о лени и нежелании работать — правда. Однако, это не значит, что ребёнок не может вырасти, верно? Нужно только подождать. Подобные мысли пустили новую волну смеха, и Акуме пришлось отдышаться, прежде чем он потянул тугую дверь на себя. Внутри бани воздуха практически нет — он выжжен, и вместо него теперь летает только раскалённый пар. Капли срываются с края бочка, стоящего на печке, и разбиваются о нагретую плиту, моментально высыхая под сопровождение истошного шипения. Что-то где-то щёлкает, трещит и стучит, напоминая всем своим естеством, что это далеко не уединённая ванна в городской квартире, с плиткой на стенах и ковриком на присосках. От пола тянуло холодом, а горячий воздух лизал тело сверху. Акума оттягивает от себя футболку, желая избавиться от одежды как можно скорее — ткань нагревалась и неприятно липла к телу, что заметно горячело. Первые капли пота выступили на лбу под чёлкой, и парень смахнул их рукой, чувствуя, что глаза мелко пощипывает. Он поправил войлочную шапку на голове, ненароком задевая взмокшие иголочки волос — вверху клубился горячий воздух, печь то и дело угрожающе шипела. Одним словом внутри было до невозможного жарко, так, что пот моментально покрыл тело мелким бисером. — Я принёс тебе куртку, — раздаётся голос за дверью, слышится лязг петель. В то же мгновение Курсед оказывается внутри самой бани, улыбаясь и сжимая цветную ткань в руке. — Чтобы тебя не продуло потом. — Тут два метра до дома, как меня продует? — Акума закатывает глаза, пропуская про себя мысль: «да сколько ещё этот придурок будет бегать туда-сюда?» — Не знаю, — пожимает плечами, вешая принесённую одежду на крючок. — Мать сказала принести, я принёс. Не мог упустить возможность поглазеть на тебя ещё раз. Парень выжидающе смотрит ему в глаза, но Курсед продолжает стоять на месте, не двигаясь ни на миллиметр. Что ж, ладно — Акума едва заметно хмыкает, снимая войлочную шапку, откладывая её на высокую скамейку рядом — пусть стоит, может даже свариться в этом раскалённом воздухе, если хочет. Нужно просто его игнорировать — только и всего. Акума снова повернулся спиной, и только сейчас, стоя в натопленной бане, весь мокрый и красный, Курсед понял, на что подписал себя, когда в очередной раз уступил этим двум зелёным глазами и тёмной россыпи волос — он стоял около двери, не смея делать лишних движений, молча наблюдая за тем, как футболка покидает тело напротив, падая на скамейку у маленького зашторенного окна. Пришлось на секунду прикрыть глаза, мысленно считая до десяти и обратно, чтобы вернуть к себе хотя бы капельку обладания — но стоит ли говорить, что всё было без толку? С тихим скрипом пола, и с очередным шиканьем воды в бачке, веки сами по себе распахнулись, а пальцы сжались в кулаки до белеющих костяшек. Он только смотрел — смотрел на бледную ровную кожу, слегка покрытую испариной и брызгами оранжевой краски, смотрел, как сквозь неё наружу выпирают линии острых костей, как кончики волос слегка касаются опущенных плечей — большая их часть была собрана в косой хвост на макушке, чтобы самые длинные пряди не лезли в лицо. Дышать внутри и так было нечем, а теперь, кажется, остатки кислорода и вовсе сгорели, потому что Курсед почувствовал, что ещё немного и он упадёт замертво прямо здесь, на влажном полу около печки, прямиком к чужим тонким ногам. И рука сама вдруг потянулась к телу рядом — ладонь аккуратно легла на плечо, большим пальцем оглаживая линию шеи. Акума бросил взгляд назад, но ничего не сказал. В свете маленького запотевшего окна, его кожа выглядит тускло, но это не мешает Курседу скользить по ней взглядом — по выпирающим лопаткам, по острым плечам, по ямкам над ключицами и по вздымающейся груди — по ней, срываясь, бежит капелька наверняка солёного пота, и желание собрать его языком стреляет в голове. У всех свои фетиши. Фетиш Курседа — весь этот парень целиком. — Я бы тебя веником так отхлестал, — шепчущий голос эхом отскочил от нагретых стен, звоном застревая в голове. Его губы едва коснулись мочки красного уха, но этого было достаточно, чтобы тело безвольно замерло, мгновенно покрываясь точками мурашек. — Кожа бы розовой стала, взмокла, к ней прилипли бы листья. Разогрелась. Везде. Ни одного участка бы не упустил, — как бы в доказательство, рука заскользила повсюду, собирая и размазывая выступивший пот по коже — шея, лопатки, впалая линия позвоночника — все эти места плавились и без веника, достаточно было легко коснуться их. — А ты бы стоял, нет — лежал бы на лавке, и тихо, как любишь, — губы Курседа коснулись ямки на плече, заставляя дрогнуть и пусть немного, но придти в себя — он говорил тихо, специально, словно пытался нагнать ещё больше тумана в сознание — видимо, не только у Акумы появились некоторые уловки, безукоризненно работающие из раза в раз. Осознание этого раздражало, но не больше, чем произнесённые после слова. — Скулил бы, сжав зубы. Нравится? Разговор явно тёк не в то русло, сердце билось где-то в горле, разогревая и без того горячее тело. Воздух исчезал катастрофически быстро, разрезая лёгкие внутри — низ живота медленно, но наполнялся свинцом — по капле за каждое произнесённое слово. Акума закрыл глаза, выдыхая, мысленно посчитал от одного до десяти, и вновь посмотрел на парня напротив, произнося со всей серьёзностью, на которую только был способен. — Твоя мать ждёт тебя на кухне. Курсед громко вздохнул, пусть и понимал, что человек, хлопнувший дверью, этого не услышит. Их разделала всего какая-то деревяшка, на смазанных петлях, с резной табличкой «Баня» по середине — там, в окружении густого белого пара, тазов, до краёв заполненных водой, лишённый какой либо одежды, стоял человек, одно упоминание которого подбрасывало дрова в незатухающий костёр внутри груди. Но Акума был прав — обстоятельства играли против них, в особенности мать, которая ждала помощи с уборкой на кухне. Он смиренно пошагал обратно, огибая углы грядок и каких-то кустов — на линии растущего горизонта заревела чёрная туча. По листьям мелко застучал дождь. Приятная летняя прохлада опустилась на участок, всё покрывала тягучая темнота, из света — только маленькая лампочка, повешанная на гвоздь под потолком открытой беседки. Вокруг этого искусственного солнца кружилась мошкара и серые мотыльки, чья тень большими пятнами ложилась на покрытые мягкими покрывалами скамейки и пустой стол. Все молчали, каждый думал о своём — пахло сырой свежестью, банными маслами, домашним чаем со смородинными листами и мокрым деревом. По телу медленно текла нега, такая, что даже шевелиться было до невозможного лень — Акума несколько раз чуть было не уронил голову на плечо Курседа, сидящего рядом, так близко, но так далеко из-за сторонних глаз. А тот, в свою очередь, скорее всего заметил эти неловкие позывы к такой привычной близости, но ничего сделать не мог — только подвинул своё колено ближе, так, чтобы кожа на ногах соприкоснулась, скрытая за свисающей со стола скатертью. В голове было пусто — лишь тихий звон отскакивал от стен черепа, прогоняя одноразовые мысли прочь: то ли жар бани так расслабил тело, то ли ревущая погода и горячий чай, заваренный из домашнего сбора, начал действовать — всё вокруг казалось таким маленьким, таким ненастоящим и мелочным, что думать об этом попросту не хотелось. Акума вдохнул вечерней прохлады, позволяя ей окутать нагретые под курткой лёгкие — комариный писк пронёсся над ухом, но исчез так же быстро, как и появился. Под крышей беседки совсем не видно неба, а на ночном хмуром небе совсем не видно звёзд. Темнота покрывает всё вокруг — она словно падает вниз вместе с дождём, растекается по земле, чёрными мазутными пятнами пачкая и теплицу, и подсолнухи, что наклонили свои головы вниз — наверно уснули, утомлённые полуденным солнцем — и ровный строй вовсю цветущего картофеля, и даже сам дом — маленькая лампочка явно нуждалась в помощи, очень тускло и неуверенно разбавляя своим светом густые сливки тьмы — кофе из них, однако, получился отменный — с запахом приятной сырости и звуком разбивающихся капель о листья. Это так странно — сидеть в мягкой тишине, слушая, как дождь стучит по листьям, как капли ударяют по теплице, скатываясь вниз на чёрную землю. Сидеть в окружении чужой семьи, подслушивая их редкие, тихие разговоры ни о чём, и чувствовать себя её частью. Чужой... это слово ощущалось странно, отдавало некой горечью, пусть Акума и произносил его мысленно — забавно, но ведь эти люди и не догадывались, насколько теперь они близкие родственники. А ведь эта женщина могла быть его тёщей...или свекровью — Акума в этом не особо разбирается. В голове шуршал листьями дождь и шипел не остывший хвойно-банный дух, впитавшийся в кожу, в одежду, в полотенце, что всё ещё было намотано на макушке женщины, скрывая её сырые волосы. Даже далёкие и одинокие звёзды не смотрят на них — эти мерцающие точки скрыты за туманом облаков, с которых на землю падают небесные слезинки. Спустя какое-то время, что тянулось медленно, как густая горячая карамель, Никита начал зевать, сонно хлопая слезящимися глазами. Его мать хлопотливо собрала несколько чашек со стола, подгоняя младшего к дому — следом за ней с места встал самый старший сын, потом, с вздохами и скрипом, поднялся отец всего этого большого семейства. — Не сидите допоздна, — он встал со своего места, забирая с собой два блюдца, оставляя на столе ещё одно, в котором лежали яркие фантики от конфет. — А то мать будет переживать. — Она в любом случае будет переживать, — говорит Курсед, устало потягиваясь. — И это не повод её расстраивать. После того, как входная дверь закрылась, вновь воцарилась шипящая тишина. Шизо ещё какое-то время смотрел на брата, пытаясь видимо овладеть искусством телепатии, но тот его игнорировал, до такой степени, что и вовсе отвернулся в сторону соседского дома, вглядываясь в горящие в свете лампочки окна кухни — занавески были не закрыты и если постараться, то без труда можно было увидеть и чайник на плите, и собравшуюся для позднего ужина семью. Шизо закатывает глаза, качая головой — рукой залезает в карман ветровки, больше его на несколько размеров, доставая оттуда открытую пачку сигарет. — И когда это ты курить начал? — спрашивает Курсед, моментально поворачивая голову в сторону своего близнеца. — Тебе какое дело? — кривится в лице, недовольно закатывая глаза. Акума даже находит это забавным, пусть и не встревает в диалог — у него не было братьев, и сегодня, если быть честным, он не без удовольствия наблюдал за Курседом, которого буквально со всех сторон окружили его маленькие и большие копии. — Мелкий ты ещё для таких гадостей, — парень делает паузу, вытягивая руку вперёд. — Дай-ка одну. — Я просто балуюсь, — Шизо хмурит брови, пристально смотря в пачку — в груди что-то неприятно защемило, наливая пальцы свинцом — делиться с братом ничем не хотелось, в особенности сигаретами, коих и так осталось всего три штуки. — Тут просто делать нехуй, как вернусь в город сразу брошу. Курсед цокает, призывно сжимая ладонь несколько раз — нехотя, с тяжёлым раздражённым вздохом, но Шизо бросает туда заветный никотин, брезгливо отскакивая обратно на спинку скамейки. Он видит, как лицо брата веселеет, разбиваясь улыбкой, и вся еда лезет обратно к горлу — было бы им лет пять, то не думая упали бы на траву, вцепляясь пальцами в отросшие корни, невзирая на непогоду. Сейчас им обоим было далеко не пять, да и не пятнадцать даже — Шизо вздохнул, зажимая сигарету меж губ, шаря в куртке в поисках зажигалки — как бы он не «любил» своего брата, иногда ему действительно грустно, что время так бессмысленно и безвозвратно угасает. — Балуешься, — Курсед сжимает «подарок» в ладони, убирая его в карман — зажечь всё равно нечем. — Как ребёнок. Шизо не без раздражения закатывает глаза, выдыхая вверх серую ленту дыма — она почти скрывает его лицо на мгновение, прежде чем рассеяться во влажности опустившегося воздуха. — А мать знает об этом? — А про то, что ты спишь с ним? — кивает сторону парней напротив, сбрасывая пепел в блюдце на столе. Акума, что до этого молча наблюдал за перепалкой двух братьев, тут же замер, переставая даже дышать. Тело моментально прошибло током, сердце сжалось в маленькую точку, чтобы ударить по внутренностям с новой силой — кровь бешено побежала по венам, проступила наружу сквозь эту бледную плёнку — щеки зажгло, от чего парню пришлось спрятать их в вороте кофты, наклоняя голову вниз. Курсед на это лишь смеётся — ищет ладонью чужую, показательно сжимая в замок. — Один один, бра-те-ц. Докурив сигарету, Шизо тушит её о сырую траву и уходит, не сказав ни слова. Они остаются совсем одни, молча качая ногами, чтобы на них не сели пищащие комары. Акума бросает взгляд на Курседа, утонувшего где-то в своих мыслях, и он не чувствует раздражения — с ним по-прежнему хочется делать всё: молчать, допивая остатки уже остывшего чая, слушать как дождь бьёт по раскидистым листьям в огороде, как капли скользят по натянутой теплице и застревают в ботве, что только зеленеет с каждой секундой. А ещё играть, запершись в приватной руме дискорда, разговаривать о чём-то длинными тихими ночами, смеяться, пока на экране телевизора Шерека показывают. Хочется делать абсолютно всё. И, как оказалось, совсем не важно, окружают ли их бетонные стены и стёкла в пол, есть ли ванна в шаговой доступности и скоростной интернет — даже в этом шалаше на окраине города, где в кустах неустанно кто-то жужжит, где каждый листик оставляет на коже царапины, и где из развлечений только большая бочка с водой — даже здесь. Даже здесь хотелось делать всё. И судя по тенистым глазам рядом — это было взаимно. — Пойдём в дом? — спрашивает Курсед, сбивая комара с чужого колена. Акума молчит, продолжая держать в руках пустую чашку, пальцами оглаживая её рельефные бока — холодный и сырой воздух окутал беседку, его кажется так много, что излишки давят на лёгкие, перенасыщая истощенный организм. Да, в городе такого нет даже при наличие кондиционера в квартире, а тут...сплошь и рядом. С непривычки даже кружится голова, которую Акума всё же роняет на чужое плечо. — Давай ещё посидим, — отвечает тихо, словно кто-то, кроме дрожащего под каплями огорода и теплицы может их услышать. Курсед кивает, забирая холодную чашку из чужих рук и ставя её на стол. Им совершенно не нужно соприкасаться губами друг к другу, чтобы лишить тела напротив такого желанного воздуха. Лёгкие сжимаются сами по себе, стоит приблизиться на крошечные миллиметры — вкруг них летают комары, писком играя свою громкую симфонию, дождь непереставая стучит по крыше беседки, большие ленивые жабы шелестят взмокшими листьями, выходя из-под пола — но вся эта какофония меркнет на фоне сбитых ударов — тук-тук-тук — одно сердце говорит с другим, давно вызубрив нужный язык, и в таком случае даже слова являются лишними, только тук-тук-тук. Они успевают прикрыть веки, почти касаются друг друга кончиками холодных носов, когда скрип окна заставляет их обоих дёрнуться, буквально отскакивая в разные стороны — спустя секунду беседку окутывает тихий сдавленный смех — мать просто закрыла ставни, даже не включая в доме свет. — Всё, пошли обратно, — говорит Курсед, вставая со скамейки, чувствуя, как в отсиженные конечности начинает поступать кровь. Потягивается, чуть не падая на мокрые доски, всё же удерживая равновесие — комары кружат над его цветной головой, всё не решаясь приземлиться, и он смахивает их рукой, запахивая разноцветную ветровку. — Я ебал тут сидеть. Акума кивает, соглашаясь безмолвно — морщится, когда ногами ступает в мокрые листья травы, когда резина тапок медленно погружается в размоченный грунт. Дождь и не думает заканчиваться, оставляя на коже свои слёзные разводы — парни буквально бегут в дом, скользя подошвами по дощатым мосткам, тихо смеясь друг с друга, цепляясь пальцами за края одежды. В доме оказалось в разы теплее — здесь ожидаемо не было ветра, не было комариного писка и холодных капель дождя. Сбрасывая куртки в коридоре, небрежно вешая их на крючки около дверей, парни быстрыми шагами побежали вверх по лестнице, под самую крышу чердака, где им была подготовлена отдельная комнатка с кроватью и раскладушкой рядом — эдакий дачный люкс, где вместо мини бара — сундук с барахлом, вместо люстры лампа на верёвке, перекинутая через балку, а вместо панорамных окон — косое стекло, в которое стучали неугомонные руки непогоды. Всё же, это лучше, чем спать в машине. Хотя — Курсед бросил взгляд на другие двери, за которыми находились «номера» его братьев, прежде чем зайти внутрь одноразовой спальни — он бы предпочёл машину, только для того, чтобы их оставили наедине. Кровать под ними заскрипела, пружины сжались, туго и нехотя, разминая затёкшие горбатые спины, наверняка покрывшиеся россыпью рыжих конопушек. Акума почувствовал, что матрац засасывает тело в середину, всеми силами пытаясь откатиться в сторону, чтобы незваный Курсед мог поместиться — без толку, в конечном итоге их всё равно прижало друг к другу, так, что колени стукнулись чашечками, посылая вверх по ногам россыпь рельефных точек. Остывшая после улицы кожа, слегка влажная от дождя, начала нагреваться, потихоньку гоняя тепло. Акума даже не дёрнулся, когда чужое тело оказалось так близко — маленькая кровать заставила вжаться друг в друга так, что едва уловимый запах одежды, долго лежавшей на полке в закрытом шкафу, и запах шампуня «1000 и 1 пучок травы», смешались меж собой, попадая в нос. Но не было в этом чего-то отталкивающего — за окном стучал дождь, в доме было тепло и сухо, комната на чердаке погружена в полумрак ночи и только маленький ночник, воткнутый в единственную розетку, едва разбивал тёмные занавеси. Тихо, спокойно, и приятно пусто в голове, словно все проблемы и заботы остались там, далеко в городе, а здесь был лишь домашний чай, овощи из теплицы и во всю цветущая картошка. — У тебя хорошая семья, — говорит Акума, перекатываясь на бок, подкладывая руку себе под голову — на кровати была всего одна подушка, большая, но очень плоская и твёрдая, словно кусок доски — спать на такой, всё равно что на полу — разницы не заметишь, кроме застоялого запаха прошлого, пропитавшего тонкую наволочку. — Они выглядят весьма дружелюбно. — Это только так кажется, — Курсед клонит голову, заглядывая в чужие глаза сверху вниз. За окном продолжает шипеть дождь, перебивая их тихий разговор. — Мои братья те еще ебланы, а мать... — поджимает губы, продолжая после недолгой паузы. — Ну, ты сам видел. — Почему ты никогда не говорил, что у тебя трое братьев? — Не думал, что это важно, — дёргает плечами, внезапно начиная улыбаться. — А что, понравился кто-то? — в его глазах блёстками мерцает смех, пока лицо утопает в липкой темноте — маленький ночник явно не справляется с насупившейся ночью, его слабый свет лишь мажет по косой стене, не касаясь кровати. Акума хмурится, недовольно опуская брови. — Сто процентов Шизо! Я знал, что ты сука течная перед этим лицом. — Завались, — пихает парня в плечо, раздражённо закатывая глаза, поворачиваясь обратно на спину. В темноте совсем не видно потолка, но он есть — покатый с двух сторон, некрашеные отёсанные доски с длинной балкой посредине — по ним сверху били крупные капли дождя, словно царапая стены крепости, истошно воя ветром в мелких щелях. — Вы наверно все одинаково чокнутые. — Наверно да. — Тогда мне и тебя одного будет достаточно. Курсед привстал, опираясь на локоть, и уставился сверху вниз на Акуму, под его вопросительный взгляд — ему вдруг захотелось его увидеть, просто так, без какой-либо причины — это ведь и есть то, ради чего люди вступают в отношения? — иметь право на подобные шалости, неважно где и когда, неважно в какой компании и при каких обстоятельствах — просто заглянуть в чужие глаза, задержаться в них подольше, не так, чтобы утонуть, но так, чтобы горло всё же сжалось от удушливого ощущения. Взглянуть и понять — вот оно, и это всё — моё. Как и то, что принадлежит мне — его. Курсед улыбнулся, окончательно принимая сидячее положение, вынуждая и Акуму подняться — маленькая кровать казалось вот-вот развалится, вдвоём здесь было ощутимо тесно. — Ты чего? — спрашивает, стараясь не рушить громоздкую тишину чердачной комнаты, но в ответ получает лишь руку, что ложится на его лицо, оглаживая большим пальцем горячую щеку, приподнимая его за подбородок. — Ничего, — Курсед дёргает плечами, в момент оказываясь так близко, что Акума чувствует его дыхание на своей коже. — Совсем ничего. Всё происходит быстрее, чем парень успевает сообразить — он пытается сказать что-то, хмуря брови, но из горла доносится лишь сдавленное мычание, что тут же оказывается слизано кончиком чужого языка. Курсед умело пользуется этим замешательством, подтягивая его ближе, заставляя бёдра соприкоснуться сквозь одежду, а кровать снова скрипнуть, как предателя этой тишины, что лишь сильнее накалялась с каждой секундой — Акума невольно развёл колени в стороны, чувствуя на спине чужие ладони, что скользили всё ниже, скатывая футболку в тонкие складки — он переводит взгляд на тонкую дверь, на которой не было ни щеколды, ни замка, зато были щели, сквозь которые любой желающий мог увидеть то, что ему видеть не совсем положенно. — Сюда лучше смотри, — произносит Курсед тихо, опуская пальцы на чужой подбородок, заставляя повернуть голову обратно. Смотрит какое-то время в подёрнутые пеленой глаза, проводит подушечкой по припухшим губам, прежде чем накрыть их своими, сминая и прикусывая, проглатывая каждый рвущийся наружу звук. Акума отстраняется, отрывисто и часто дыша, хватая кислород потемневшими губами — его глаза словно разбавили маслом, таким мутным, похожим на горючую жидкость — и хватило одной маленькой искорки, чтобы заставить их — нет, всё вокруг! — гореть. Гореть дотла, не оставляя после себя и пепла. От ладоней, что свободно загуляли по всё ещё остывшему телу, оглаживая вздымающуюся грудь, плечи, выпирающие наружу лопатки, побежала россыпь мурашек и низ живота заметно начал тяжелеть, всё больше наливаясь подогревающейся кровью. Акума поморщился, сжимая пальцами рукав чужой одежды, пытаясь отодвинуться, сменить положение, чтобы не ощущать этого так явно, но у Курседа, видимо, были свои планы на вечер — он лишь сильнее притянул его к себе, заставляя проехаться чувствительными яйцами по своим бёдрам. — Вот же сука, — цедит Курсед сквозь зубы, цепляясь ими за чужую губу. Сердце неугомонно лупилось о грудную клетку, рискуя и вовсе сломать эти полые прутья — перед глазами, точно так же, как в том заросшем пруду на участке, плавали зелёные мушки, разрастаясь и затмевая обзор — уже не видно ни окна, ни стен, ни очертаний кровати, остаётся только чувствовать — чувствовать, как липнет к коже ткань одежды, как скрипит старенькая пружинная кровать, как нагреваемый воздух сотрясает косые стены чердака и как чужие руки скользят от плечей до самой поясницы, оставляя на спине несдержанные тонкие полоски. Ладони скользнули по всей спине, прохладные пальцы аккуратно поддели тугую резинку шорт, опускаясь всё ниже. — Нет, — Акума на секунду словно трезвеет, сжимая чужие плечи пальцами, заставляя Курседа буквально отлипнуть от себя. — Твои родители за соседней стеной, — он дышит тяжело, чувствуя, как лёгкие упираются в грудную клетку, что сдавливает их. Его заметно дёргает от щёлкнувшего в голове возбуждения, но здравый смысл ещё не успел покинуть плывущую голову, крича и взывая к порядку. Акума вновь бросает беглый взгляд в сторону двери, шумно сглатывая. — И не только они. Дом доверху полон людей. — Тогда нам придётся быть тихими. Очень тихими. Как мыши. Мыши же бывают на дачах? — он опускает руку на одеяло, начиная шуршать тонкой тканью, видимо, изображая крадущегося грызуна. — Видишь, в этом нет ничего необычного. — Так хочешь трахнуть меня? — спрашивает, заранее зная — чувствуя — ответ. — Нет, — отвечает так же тихо, заставляя Акуму скептически выгнуть бровь. Он вновь опускает ладони на чужую поясницу, придвигая парня ближе, ещё ближе, чтобы у того сразу отпали все сомнения. — Я хочу выебать тебя, заняться с тобой сексом, чтобы ты не мог думать ни о чём больше, кроме как о члене в своей заднице, — ведёт носом по виску, говорит тихо, оставляя точки мурашек — горячее дыхание не успевает сойти, как новое ложится пластом, выжигая на коже букву за буквой. — О моём члене в своей заднице. — Кто бы сомневался, — Акума сжимает пальцами чужую футболку, втягивая как можно больше воздуха, медленно разлепляя глаза, что так и наровили захлопнуться снова. — Не, мужик, — съезжает вниз, пересаживаясь с бёдер на кровать, тут же прогибающуюся под ним. — Посмеялись и хватит, иди спи к себе на раскладушку. — Нет, — но видимо, Курсед не до конца понимает всей сложности сложившейся ситуации — одно дело если их случайно увидит сосед из дома напротив, потому что кто-то в очередной раз забыл зашторить окно — совершенно другое, если это будут родители, весь день твердящие о том, что среднему сыну пора жениться. — Пидора ответ. — Шлюхи аргумент. — Кто ещё из нас шлюха скажи мне пожалуйста. — Ты, — пододвигается ближе, не переставая улыбаться. Пружины под ними сжимаются, неприятно упираясь в колени. — Моя маленькая, — выдыхает почти в самые губы, нависая сверху, заставляя откинуться назад. Произносит каждое слово медленно, отчётливо, перебивая стучащий за окном дождь. — Течная сука. Акума падает спиной на кровать, жмурясь, когда та начинает скрипеть и трещать — они оба замирают, переставая даже дышать, а потом заходятся смехом, тихим, утопленным в ладонях — в самом деле, трясутся от каждого шороха, как школьники, решившие на перемене выкурить сигаретку в туалете. — Нормальная, — отвечает он, на мгновение замирая, когда чужое лицо вновь нависает над ним. Внутренний голос уже не шептал, а кричал во всё горло, и голос его бился эхом о стенки черепа, но тонул в опустившемся там тумане — если они не прекратят, то ощущения полностью поразят их сознание, пустят свои ядовитые корни прямо сквозь мягкие складки заискрившегося мозга. Но вместе с тем, как губы вновь соединились, с тем, как ладони заскользили по телу, уже без стеснения проникая под тонкую ткань футболки, отросшими ногтями пересчитывая линии рёбер, вместе с тем, как ноги оказались, согнутые в коленях — голос внутри стих, заглушаемый биением сердца и шелестом дождя за окном. Курсед опустил руку, пальцы которой сейчас казались обжигающе ледяными, на член, заставляя зашипеть, плотно сжав губы. Он не делает больше ничего — только продолжает неподвижно держать ладонь, не сдвигая её и на миллиметр, чувствуя, как плоть под ней нагревается, и улыбается, смотря сверху вниз — волосы, некогда собранные в неумелый хвост, рассыпались по плечам, цветным занавесом обрамляя бледное лицо, в глазах с новой силой заблестели капли азарта, и это невероятно злило — не нужно быть умником, чтобы понять, что парень и сам находится на грани, на грани того, чтобы сойти с ума от бьющего в колокол возбуждения, в шаге от того, чтобы с головой упасть во всё это безумие. Это видно по тяжело вздымающейся груди, по широким зрачкам, затмевающим и без того тёмные радужки, по тому, как дрожат его плечи и язык лихорадочно мажет по высыхающим губам. Казалось бы — секунда и всё, но нет — улыбается, дразнится, хочет выставить Акуму зависимой тварью, чтобы тот извивался, сжался, банально умолял сделать хоть что-то. Он хочет видеть безоговорочную победу, пусть сам в шаге от проигрыша. Акума неосознанно сглотнул, лихорадочно водя глазами по лицу напротив. Похуй. Просто похуй. Он тянется к нему руками, выплёскивая в чужие губы протяжное сдавленное мычание, и ладонь, как бы в награждение, начинает медленно движение от головки до самого основания, сжимая пальцы в тугое кольцо. На плечах Курседа остаются тонкие красные полоски, а первый стон приходится тушить совместными усилиями — но это так, чтобы не забывал, кто ещё у кого выиграл. Курсед снова и снова размашисто проводит по члену, собирая на пальцы вязкие капли естественной смазки — когда он отстраняется, Акума незаметно для себя поддаётся вперёд, ощущая холод намного сильнее, чем когда либо. Но в тот же момент он протяжно выдыхает, утапливая лицо в собственный ладонях — чужая рука скользнула вверх и вниз, размазывая липкий предэякулят сразу по двум членам. В комнате стало жарко, точно так же, как было в бане — воздуха не было, а если он и появлялся, то тут же исчезал, растворяясь меж двух тел, пропитываясь солёными каплями пота и тяжёлым запахом мускуса. Дыхание, сбитое и неровное, судорожно сотрясало тонкие стены. Курсед движет ладонью медленно, нерасторопно, размазывая естественную смазку, что смешивается меж собой, по обоим членам. Кровать, словно ставшая третьим участником этого падения, скулит в такт тяжёлому дыханию, пружины сжимаются, грубо упираясь в колени, оставляя там синеющие полосы. Акума стиснул зубы, хватаясь руками за металлическую спинку кровати, пытаясь не съехать на пол — места оказалось катастрофически мало, как и воздуха, а пружины, что успели заржаветь за столько лет, предательски скрипели от каждого движения. Он беззвучно хватал воздух, чувствуя, что его тело умирает и тут же возрождается заново, как гигантская небесная звезда, собранная из пыли и газа — только происходило это не за сотни световых лет, а за долю секунды: пол секунды на то, чтобы сердце окончательно остановилось, и всего одно движение ладони, от основания до головки, чтобы забилось сильнее прежнего. Он несдержанно откинулся назад, так, что головой ударился о ковёр, висевший на стене — по комнате прокатился гром, заставивший их обоих замереть. Маленький деревянный домик явно был не готов к внезапному приливу чувств, отозвавшись на это грохотом — стены оказались тоньше, чем они думали, и любой даже незначительный удар дрожью проносился по всему помещению. Уже блестящие от вязкой смазки, оба члена при малейшем движении издавали этот блядский звук, пылью оседающий на всё в комнате. Скользя в слегка грубоватой ладони, они становились лишь твёрже, словно соревнуясь меж собой в стойкости — парни тоже были погружены в это соревнование, не отводя друг от друга глаз, впитывая каждую чужую эмоцию, смакуя её на кончике языка, чтобы потом вернуть, в увеличенном размере, передавая их изо рта в рот. Курсед бросает что-то неразборчивое, похожее на проклятье, но Акума уже не вслушивается, смыкая подрагивающие веки, из-за чего любое прикосновение становится в несколько раз острее — кожа членов тёрлась и о ладонь, и о друг друга, тяжёлое дыхание сверху грузом ложилось на грудь, сдавливая его, выбивая наружу хриплые вздохи. В этот момент стало всё равно — и на время, и на узкую кровать, и на людей за стенкой — в голове искрами звенело предвкушение, а тело полностью находилось во власти этих колких ощущений. Акума выпускает измятый край одеяла, ткань которого нещадно взмокла от обилия различных жидкостей, шумно втягивая в себя воздух, роняя голову на твёрдую подушку. Это слишком, но это «слишком» — тот максимум, который они могут себе позволить в нынешних обстоятельствах: под ними, в комнате на первом этаже спали родители Курседа, за стенкой, буквально в нескольких метрах находились спальни всех братьев по порядку — начиная от самого младшего, закачивая старшим. Таз и бёдра прошибает дрожью, словно мелкая судорога скручивает каждую мышцу, заставляя сердце замереть где-то в горле. Тёплая жидкость покрыла чужие пальцы, всё ещё скользящие вверх и вниз, капая на поджатый живот — спустя пару мгновений её стало в разы больше, и уже крупные капли падали на горячую кожу, бегло срываясь на одеяло. За дверью послышались тихие, но быстрые шаги, скрип лестницы в отдалении, и Акума остатками сил натянул на себя этот смятый и сырой кусок пододеяльника, практически вжимаясь в пружинный матрац — в эту секунду хотелось слиться с ним воедино, стать его молчаливой частью и раствориться в воздухе — по телу текла тёплая пустота, расслабляя напряжённые мышцы, лицо всё так же горело, залитое краской, а от похода в баню остались лишь воспоминания — бёдра саднило, всё было склизким, потным, постельное бельё липло к телу, впитывая все жидкие доказательства в себя — как они потом будут объяснять это ни один из них не знал. Да и думать об этом сейчас хотелось меньше всего. Тихий смех прилетел сквозь ватную тишину в ушах, сердце постепенно успокаивалось, зрение фокусировалось всё чётче, различая уже тонкие узоры на пододеяльнике. Вместе с этим по голове ударило понимание того, что они только что сделали и где. Оба красные, вспотевшие, задушенные от нехватки воздуха, у обоих сердце стучало в горле, отчеканивая SOS азбукой морзе, и пальцы покалывало, словно сотни маленьких иголочек, одновременно и ощутимо — Акума растянул улыбку на губах, через силу, всего на мгновение — Курсед раздался в улыбке тоже, тут же падая головой на край единственной плоской подушки. — Спишь? — доносится сквозь наконец наступившую тишину, так грубо нарушая её — дождь прекратился, оставляя после себя лишь капли на маленьком стекле и запах сырой свежести, быстро заполонившей комнатку. Акума разлепил веки, реагируя на голос из-за спины. — Да. — И я нет, — кровать под Курседом снова начинает скрипеть, когда тот поворачивается лицом к взъерошенной макушке. Ему приходится ухватиться за металлическое основание каркаса, чтобы не скатиться на пол вниз — всё же, места здесь и впрямь было мало. — О чём думаешь? — Да так, ни о чём серьёзном, — Акума выдыхает, обводя глазами все немногочисленные предметы в их «спальне» — теперь их очертания можно было разглядеть без особого труда, тьма больше не казалась чужеродной, наоборот, у них появилась одна общая тайна, что повязала их родственно, пусть не по крови, но тоже в некотором роде биологически. На слове «родственно» весь минувший день пронёсся в голове, как ускоренный плёночный фильм — на лице появилась усталая улыбка, и прежде чем Акума смог всё обдумать, он произнёс: — Мне кажется, ты будешь точно таким же. По стенам вновь ударила тишина — не надо было поворачиваться, чтобы понять, что сонный Курсед явно в замешательстве — его дыхание мазало по макушке, пробираясь сквозь влажные волосы, а рука с тяжестью упала на бок, приминая одеяло сверху. Акума подумал над тем, чтобы притвориться спящим и не продолжать этот бессмысленный, как ему казалось, монолог, но ночь всегда на удивление ловко развязывает язык, заставляя говорить те вещи, о которых при свете солнца даже думать страшно. — Таким же беспокойным, когда тебе будет за сорок. Как и твоя мать. — Ты хочешь? — Что? Курсед не отвечает — только смотрит на очертания силуэта перед ним, что почти сливается с темнотой комнаты. От него всё ещё слабо пахнет баней, липкой сыростью дождя и прелым телом. А ещё от него пахнет детством — точнее, от одежды, что некогда принадлежала самому парню, но теперь так хорошо сидела на нём. Есть в этом, наверно, своё счастье — иметь возможность ощутить домашний уют даже здесь, на прохладном чердаке, в давно забытой родительской даче. — Ничего, — пропускает улыбку, утыкаясь лицом в чужую шею, пододвигаясь ближе. — Рано ещё об этом думать. — Я и не думал, — бормочет Акума себе под нос, закрывая глаза. — Просто сказал. И правда, думать об этом не особо и нужно, да и не особо хочется, если честно. Верно — кто знает, что будет завтра? Кто знает, что ждёт его впереди? Что ждёт их... Быть может, никаких «их» в будущем и нет, может, там им нет никакого места, даже крошечного угла в забытом деревенском доме или в съёмной однушке на окраине. А пока — Акума чувствует, как тело за ним расслабляется, как тяжелеет рука у него на боку, а в голове наверняка начинает крутится не один яркий сон, — пока пусть всё будет под маркером «настоящее», оно всяко ещё успеет получить свой серый бейджик «прошлое». Теперь казалось, что все ответы они тут, на расстоянии вытянутой руки — Акума откинул угол одеяла, накрывая своей ладонью чужую — в груди, прижатой к его спине, тихо билось сердце.---
Окатив лицо холодной водой в раковине на кухне, Курсед взял несколько тарелок с сушки, расставляя их на стол около каждого стула. Мать несколько секунд удивлённо смотрела за тем, как её некогда ленивый и отстранённый сын носится по комнатке, помогая накрывать на завтрак, прежде чем расплыться улыбке — она запустила свою руку в его растрёпанные волосы, гладя по голове. Курсед посмотрел на женщину в ответ — от такого простого счастья у неё даже морщины разгладились с лица, ушла усталость и сонливость — на плите угрожающе зашипела каша, заставляя мать подорваться с места, причитая, что сын совсем её заколдовал своим поведением — у них аж чуть завтрак не сгорел! А Курсед лишь тихо посмеивался, сдвигая свою чашку и чашку Акумы ближе — да, и в самом деле колдовство. Любовью вроде как зовут, но обращена она далеко не к родственникам. Не к кровным родственникам. Акума разлепил глаза с огромной болью — ещё никогда просыпаться не было так тяжело. В голове, помимо плавающего в собственном соку мозга, кричал соседский петух, лаяла какая-то собака, жужжали неугомонные пчёлы. Из окна, что они не закрыли вечером, лился солнечный свет, буквально выжигая весь кислород — на теле появилась испарина, язык прилип к нёбу, а губы высохли до мелких трещин. Акума запустил пальцы в волосы, пытаясь смахнуть их с лица, но взмокшие пряди лишь сильнее лезли в его, заставляя хмуриться. Мда, а он уже и забыл какого это — просыпаться в деревне. И лучше бы не вспоминал ещё лет десять. Он скинул с себя одеяло, что и так наполовину было смято у ног, потягиваясь на скрипучей кровати, протяжно выдыхая — из-за того, что кому-то в голову гормоны ударили, как школьнику, впервые в жизни увидевшему голую женщину на обложке Maksim, энергии в теле не было вообще. День и так выжал из него все соки, а ночное приключение заставило влезть в кредит. Как его теперь отдавать Акума не знал, но догадывался, что всю следующую неделю проведёт лёжа в постели наедине с тиктоком — и пусть кто-то только попробует этому помешать, будет отправлен спать в гостиную, прямо на пол, зря они что ли ковёр туда покупали. — Как спалось? — спрашивает женщина, наклоняя заварочный чайник, придерживая его шаткую маленькую крышку. В действительности, она не вкладывала в вопрос никакого второго смысла, но события минувшей ночи ещё не успели остыть — увы, а может быть и к счастью, смыть их водой из подвесного умывальника было невозможно, поэтому Акума едва заметно дёрнулся, прежде чем замереть, чувствуя, как шею и щёки начинает мелко пощипывать. — На новом месте. — Хорошо, — выдавливает он с улыбкой, неловко вертя в руках ложку для каши, что уже была разложена по тарелкам, замечательно пахла, испуская вверх ленточки белёсого пара. — Всё супер, ма, — говорит Курсед, смотря на женщину, что наливала чай Никите, неугомонно вращающему головой во все стороны. — Но это не значит, что мы будем ездить к вам на каждые выходные. Хотя... За столом раздаётся спокойный родительский смех, а Акума едва заметно ударяет Курседа по ноге. Рядом с ними, почти вплотную огибая стул брата, проходит Шизо, держа в руках тарелку вымытых фруктов. Он наклоняется, чтобы поставить её на стол, в самый центр, к плетёной миске со сладостями, и тихо, почти одними губами произносит: — Два один, чудилка. До Курседа не сразу доходит смысл сказанного, в первые секунды он вообще не понимает, что парень говорит с ним, но когда их глаза — одинаковые, как две половинки одного яблока — сталкиваются, тут же заражается весельем, почти падая головой на стол от тихого смеха, что начал колотить грудь изнутри. А Акума, кажется, покраснел ещё сильнее, в момент готовый умереть прям на месте.---
— Друзья это конечно очень хорошо, — женщина слегка опустила голову, поучительно поглядывая на сына, рукой сжимая дверь автомобиля. Её домашний халат, украшенный пёстрыми цветами, привлекал множество жужжащих насекомых, но она свободно отмахивалась от них ладонью, обращаясь и к пристёгнутому другу на сидении рядом. — Акума, ты только не обижайся. Но в следующий раз ждём с невестой, — женщина улыбнулась и погрозила пальцем. — Обязательно, — спокойно ответил Курсед, и улыбка на лице его матери расцвела ещё сильнее.---
— Обязательно? — спросил Акума, когда они снова выехали на извилистую трассу, направляясь в город. На заднем сидении, помимо рюкзаков, теперь лежали пакеты с едой — с огурцами, томатами, яблоками, сливами, различной зеленью и многим-многим другим. Казалось, словно мать Курседа пыталась передать часть дачи её дарами, подсаживая сына на полезные продукты, лишь бы он приехал ещё хоть раз. Акуме тоже любезно положили ягод, фруктов и овощей — таким образом продуктов в их доме станет в два раза больше. Но последние слова, брошенные парнем — случайно или нет — все никак не выходили из головы, и даже страх разбиться на трассе отошёл на второй план, не давая Акуме думать ни о чём другом. — Возьмёшь мою фамилию? — спокойно отвечает Курсед, на мгновение отрываясь от дороги, чтобы посмотреть в эти заросшие мхом и сомнением глаза. Улыбается, вновь устремляя взгляд в лобовое стекло, заставляя корвет набирать скорость. — Думаю, мать будет в восторге. Перепишет тебе долю с дачи, ту, где стоит баня. Буду раз в неделю возить тебя сюда, мыть в тазике и обратно. — Какой же ты придурок. — Я серьёзно. Курсед снова поворачивает голову — улыбка пропадает с его лица, а в глазах потухают звёздочки веселья. Он смотрит — пристально, практически не моргая, забывая о том, что вообще-то ведёт машину, и не абы какую, а ёбаный спорткар на ебучей скорости по пустынной трассе, вдоль жёлтых полос распустившихся подсолнухов. Акума не верит в сказанное, точнее, не хочет верить в то, что это правда. Он кивает на дорогу, заставляя водителя обратить на неё внимание, и кусает щёки изнутри, лишь бы не начать улыбаться, так нелепо и глупо. Если вам никогда не делали предложение по дороге с дачи, то вероятно, жизни вы так и не прочувствовали. — Так ты специально всё это удумал? — Да не то, чтобы специально, но… уж вышло как вышло, — Курсед улыбается, прибавляя скорости, чтобы обогнать появившийся из ниоткуда грузовик, от чего Акума уже по привычке зажимает руками сидение под собой, больше не сдерживая эту пугающе простую радость, что засияла на лице разломом покусанных губ. — Придурок. Перекрашенный корвет рассекал пустую трассу, покрываясь дорожной пылью и подскакивая на ямах под громкое ворчание его владельца. Солнечные лучи мазали по его бокам, растения на полях прощаясь махали листьями. На небе не было даже намёков на белые разводы, и машина вскоре сбавила скорость, въезжая в черту города, возвращаясь обратно в свой огромный бетонно-стеклянный гараж. The end
Примечания:
всем пока увидимся когда-нибудь потом
