this monster took my soul

— ты останешься со мной? — стучащие друг о друга зубы, голос, разменянный на чеканные монеты. выдохи, которые и гроша ломаного не стоят, но разбитые на точные ноты. усмешка. с горечью. не обернулся, чтобы не увидеть того, от чего бежал, спотыкаясь. путался в ветках, когда кругами и запятыми бродил по лесу. перерисовывал портреты, плевал на всё. хотел забыть, вытравить. но травил лишь тело и душу, потому что навсегда в сердце печатью. клеймом от раскалённых чувств. зажмурился крепко, когда представил. её руки и себя в будто паучьих объятиях. засыпающего, не страшащегося вопросов, как лавин. попавшего домой. испугался такого себя. тряхнул волосами. оскалился. оторвала как-то резко и бесстыдно руку от собственных губ. положила её ему на плечо. грузом ответственности, грузом недосказанности. полем для очередной французской битвы, в которой никто не останется убитым. не думала, что ещё хоть раз за последующую вечность что-то подобное произнесёт. произнесла. что-то похожее на скалы и снег. похожее на мороженое, растекающееся во рту. слова, застывающие на языке. слова, отражающиеся эхом в голове, лишь когда произнесёшь. и не пожалеешь. и только ладонь на его плече сожмётся сильнее, будто умоляя. будто цепляясь за нить, которой нет. но — есть рука. рука, тепло и одобрительно накрывающая сверху: — конечно, ma сhère, — не обернулся, а только краем глаза заметил. и больше не оторвался. столкнулся внимательным взглядом со взглядом, который молниеносным убийцей в сердце. безжалостным кровопийцей — в вену. улыбнулась в ответ, зная, что почти разучилась. эмоции — зло. улыбки — сродни холере, которую она однажды застала. давным-давно, в одной из прошлых жизней. тогда же и научилась не чувствовать, не плакать. не любить. перестала слышать стук сердца, лихорадочно тянущегося к человеку. ведь человеку человек не нужен. — я чудовище, — подняла брови. безучастно, безэмоционально, сталью по запястьям облизнула губы. проследила взгляд, найдя его среди сотен других. по коже скользнул холодок, и вдруг резко подумалось, что старые дома совершенно несправедливо топят в полсилы. ночью будет зябко. слов не последовало. они прилипли к нёбу, точно бы вчерашняя ириска. её безуспешно можно ковырять, но смириться придётся — она навечно приклеена. от неё вдох душит, от неё горькое — сладко. от неё мысли совершенно не имеют формы. не имеют звука. и всё сказанное кажется пустым сотрясание воздуха, ведь остаётся висеть, остаётся непринятым. она пальцем провела по собственной щеке. косметика и самообладание затрещали под напором. захотелось содрать с себя шкуру. шкуру, которой двести лет в обед, но абсолютно никакого толка. шкура давно не привлекает. — я просто монстр, — громко и тихо одновременно. она хотела бы быть услышанной, но не нуждается в том, чтобы её поняли. она перестала понимать мир, как дурацкую комедию. а мир не смог ответить её требованиям. — как ты терпел меня всё это время? — с вызовом, потому что услышала шуршание собственных нервов. он тоже может слышать. ему показалось, что за диалогом следит город. окна облеплены зеваками, под дверями стоят родственники. испугался сказать лишнего. дозировки всегда нужно соблюдать, иначе можно неосторожно кого-нибудь убить. у него всегда был этот "чудесный" дар — словом калечить. хоть он и доктор. столько душ и людей он искалечил на своём пути, что боги сбились. перестали считать, когда закончились пальцы. когда смысл истории потерялся. чем дальше в лес — тем меньше жизни в жизни. тем меньше чувств, крови, человеческого. в его арсенале — мёртвые по гоголю души, и каждую из них он разрубил на части, покрошил, провернул через мясорубку своего сердца. сердца, которое давно ничего не чувствует. тело знает, как утолить звериную жажду плоти, а сердце молчит. молчит с тех самых пор, как его заставили замолчать. он бы, конечно, мог обвинять её в бездушности, если бы сам не промотал свою во французском кабаке. выменял на что-то более ценное. бутылку и тост, который из года в год повторяет. повторяет, как мантру. как её имя перед сном. — ольга, — вдруг осторожно коснулся лица, не пытаясь привлечь внимание. она и без того была привлечена. стояла перед ним, смотрела. дышала, как обычно, в рёбра, согревая дыханием кончики пальцев. — ma сhère, ты прекрасна! — не улыбнулся, потому что ей никогда не нравилась его улыбка. но всё равно поцеловал, даже если это ей тоже не нравилось. он никому не говорил, что после неё не задерживался нигде не потому, что хотел больше. не потому, что собирал души. коллекционировал. а потому, что таких, как она, просто не было. сама она — была, отравляла его жизнь своим существованием. и было ещё чувство, которое разгоралось смертельным пожарищем. как его ни гасили. и вот он поцеловал её. был самый долгий поцелуй в его жизни. долгий и мучительный. из-за того, сколько пришлось к ней идти. через сколько не лет, а столетий, грубейших склок и похорон случилось. случилось то, за что небесный суд, если будет, обязательно их простит.