Вигвам

      Белыми росчерками в небе висели тонкие полоски облаков. Свежее, морозное утро в пустыне заставляет дрожать не только всех, кто находится на улице, но и, кажется, сами солнца, висящие пока совсем низко над горизонтом. От ослепительного голубого над головой глаза жмурятся и слезятся.       Мальчик, сидящий прямо на песке недалеко от большого деревянного здания в два этажа поддался влиянию света и откровенно рыдал. Обычно для того чтобы плакать нужна конкретная причина, но сейчас он просто размазывал по лицу сопли и слёзы и тихо протяжно выл. Просто так. Потому что утро, потому что ярко светит с неба и потому что глаза совсем высохли за ночь. Потому что, пока спал, замёрзли пятки, а каша на завтрак была слишком солёной. Мальчик уткнулся взглядом в песок и трогал склизкими пальцами то щёки, то губы. — Опять ревёшь?       Кто-то подошёл со спины и увесисто хлопнул ладонью по лопаткам, так, что слюна попала не в то горло. — На этот-то раз что, Ливио? Вроде же ничего не случилось. — Светит так, что плакать хочется, — мальчик уткнулся носом в колени и закрыл уши ладонями. Пускай себе бормочет, его это сегодня касаться совсем-совсем не будет.       Но на голову вдруг легла чужая рука, а одно из солнц, когда Ливио поднял глаза, оказалось заслонено смуглыми пальцами. Старший брат всего приюта, мальчишка с чёрными волосами, улыбался, и белые зубы его светились сильнее неба, а горбатый нос был большим и выделяющимся, похожим на спины ездовых зверюг, на которых привозят каждую неделю провизию.       Горбатый Нос сморщился от смеха и воскликнул, трепля светлые волосы Ливио: — Тебе причины не нужны, да?       Как будто мысли прочитал. — Есть у меня кое-какое решение, — продолжал Нос. — Вставай, Ливио, и пошли со мной.       И Ливио встал, хватаясь за руку Горбатого Носа, и поспешил следом прямиком к большому деревянному дому. Они миновали столовую, из которой пахло молоком и хлебом, поднялись по лестнице, выше, ещё выше и оказались, наконец, у большой деревянной двери. Ливио огляделся недоверчиво, но Нос толкнул дверь плечом, и та тяжело распахнулась. Пылинки щёлочным ворохом взлетели с ковра на полу, когда по нему прошлись две пары ног. Потолок здесь был совсем низкий, но почти умещал обоих в полный рост; Ливио провёл пальцами по скошенной деревянной поверхности над головой и чихнул. Горбатый Нос крикнул, что скоро вернётся, и сбежал вниз по лестнице.       Окно странной формы находилось почти под потолком, напоминало больше зеркало, чем что-то полноценно-оконное. Глядя за стекло, Ливио видел разлитую синюю краску, синюю дверь в комнату воспитательницы, синие вёдра в сарае и своё собственное лицо. Оно смотрело пухло и заинтересованно, а слёзы уже почти засохли, оставляя и на стеклянном лице, и на лице Ливио солёную корку. Мальчик отвернулся, на пробу снова трогая щёки, скривился от ощущения. И зачем плакал?       Горбатый Нос вернулся с бумагой, одеялами, ножницами и керосиновой лампой. Сказал, что вместе они соорудят из этого всего настоящий замок, шалаш, берлогу, иглу, вигвам, что угодно, что только захочется. Спросил, верит ли ему Ливио. Ливио пожал плечами, забирая из оливковой ладони ножницы.       Честно говоря, он не надеялся. Ливио, конечно, знал, что Нос способен на многое, но чтобы настолько… Они чиркали ножницами до самого вечера, ставили картонные стены, стелили и крепили одеяла так усердно, что к концу дня руки у обоих саднили нещадно. Вытерев пот с солёного лба, мальчик отошёл к двери и прищурился.       Это место не стало ни замком, ни чёртовым иглу, но оно было до того родным, до того уютным и домашним, что где-то в горле собрался комок всего самого приятного и хорошего, что только можно ощутить в этот миг. Ливио изрыгнул его дрогнувшим, слабым: — Спасибо. За этот, как его. Вигвам.       А Горбатый Нос снова улыбнулся простой светлой улыбкой и вдруг из Носа превратился в Николаса. «Да, — подумалось мальчику, — у него ведь на лице и губы, и глаза есть ещё. Как я раньше не замечал?»

***

      Вигвам стал их маленьким секретом на двоих. Эта каморка под крышей была не слишком нужна взрослым, а дети о ней и не догадывались, так что Ливио мог проводить здесь часы в полном одиночестве. Не считая, конечно, Николаса время от времени. Когда он приходил, вигвам наполнялся светом его коричневых деревянных глаз и теплом рук на светлой макушке. Мальчик сначала не понимал, почему его, будто щенка какого, по голове гладят, но потом привык. Николас приносил конфеты и яблоки с обедов; яблоки они съедали, а конфеты оставляли и прятали в ящик, называли это своим сокровищем. Когда сохранять сокровище не было сил, они съедали по конфете и кидали фантики под одеяла. — Если мы всё съедим, то наш вигвам развалится! — воскликнул как-то Николас, когда фантиков за один день скопилось слишком много. Подумал немного и добавил для веса, почти шёпотом, чтобы кто-то кроме них не услышал. — К чертям собачьим.       Изначальной целью постройки, как сказал Николас, было создать для Ливио место, в которое он мог бы приходить, когда ему станет грустно. Так он и делал. В конце концов, Николас всегда-всегда возвращался и утешал, по-смешному корчил рожи и приносил игрушки. У них был большой деревянный дом, но они всё-таки предпочитали ему свой вигвам. Шутили, что, если с неба вдруг нападут пришельцы, они в нём смогут весь приют укрыть и даже больше.       Ливио начал приспосабливаться понемногу и почти перестал плакать. Ходил спокойный, счастливый, но чувствовал, как внутри зарождается Что-то.       Оно молчало и привыкало к здешним местам, как будто само прибыло откуда-то издалека, из космоса. Ливио видел его в фонарных столбах и жидком супе, но сильно забеспокоился, когда узнал его в Синем Окне.       Ведь тогда, в первый раз, пухлое лицо, которое он видел у вигвама, улыбалось.       А он нет.       Что-то построило свой собственный вигвам в голове Ливио. — Матушка Мелани, беда! Там Жасмин! За щенком полезла, испугалась, а теперь ни туда, ни сюда!       Николас побежал по крыше, а девчонка вдруг слетела с балки. Времени думать не было, был импульс. Что-то дёрнуло его и толкнуло вперёд, ловить падающее тело. В тот день он спас не только девочку, но и самого себя.       А затем с Ливио Что-то случилось.       Это действительно он убил щенка. Не потому что сделал это лично, а потому что видел своё лицо в человеке, который сделал это. Пухлое, сопливое, улыбающееся лицо, монотонно бившее собаку черепом об острый угол бетонной подворотни. Ливио наблюдал, хотел плакать, остановиться или хотя бы закончить всё одним ударом, но не мог пошевелить и пальцем по своей воле. Щенок уже не скулил. Кровь вместе со слизью и превратившимся в кашу мозгом прилипла к белой рубашке и медленно въедалась в шершавый бетон.       А потом он проснулся и увидел Николаса и свои руки. Николас пытался утихомирить детей, успокоить воспитательницу, но, кажется, сам не понимал, стоит ли оно того. Черты лица расплывались; вместо друга Ливио увидел только Горбатый Нос.       Из кабинета воспитательницы он вылетел сразу, как закончил разговор, и побежал наверх, на крышу. Вигвам спасал его всегда долгое время, спасёт и сейчас. Он закроется одеялами, включит лампу и съест пару конфет, дождётся Николаса, не того Носа, а своего, родного, и они снова сядут воображать. Вообразят на потолке вигвама звёзды, а за Синим Окном пожарище и злых захватчиков. Возьмут в руки палки-пистолеты, высунутся из-за одеял и начнут стрелять, да так, что враги разбегутся в страхе. Так и просидят до самой ночи, пока не пора будет ложиться спать.       Разбитые балки крыши встретили Ливио черезчур обидчиво для балок. Одеяла валялись где придётся, лампа стояла на Окне, солнца видно совсем не было. Мальчик подобрался к ящику с сокровищами, перешагивая через мусор на полу, и широко распахнул глаза. В ящике ничего не было.       Одеяло сзади взлетело, выворачивая из себя ворох фантиков. Дети, пока буянили перед кабинетом, додумались добраться до лестницы и нашли его дом. Сокровищ не осталось. Вигвам погиб. Ливио подошёл к Синему Окну и не увидел ни вёдер, ни дверей, а только лицо. Лицо сказало: — К чёрту эту каморку! К чёрту Николаса! Теперь вигвам всегда будет с тобой, а я стану Горбатому Носу заменой.       И лицо протянуло руку, и Ливио тоже протянул руку, но ударился пальцами о холодное почерневшее стекло.