8
8 декабря 2023 г., 11:32
Сначала сквозь беспокойный сон проступает дискомфорт во всём теле. Стянутая высохшими слезами кожа, грубая одежда, на груди живая тяжесть. Юнги хмурится, медленно открывает глаза, и дыхание тут же становится учащённым. Он дышит истерично, мелко, смотрит на согревающее его тело, ощущает запах чужих волос и кожей ловит тёплые вздохи. Сознание пульсирует, становится жарко, страшно и тяжело. Губы, наверно, беззвучно перебирают какие-то слова, глаза беспорядочно бегают по чужой коже, и внутри так страшно, что в горле что-то встаёт, тошнит и не пропускает воздух.
Чимин просыпается быстро и сразу же затмевает своими глазами всё остальное. Они у него серебряные, и Юнги уверен, что ещё спит и видит перед собой демона.
— Тише, — шепчет Чимин, быстро переводя ладонь на его щёку, оглаживая с искренней нежностью. Он так умеет, и к жутко напуганному Юнги испытывает только жалость, поэтому не врёт даже своими руками, — Тише, — просит завораживающим шёпотом и нагибается к дрожащей щеке, целует мягко и успокаивающе, — всё хорошо, — обещает он человеку, в панике часто и безрезультатно дышащему спёртым воздухом.
Юнги косится на него недоверчиво, косо, видит краем глаза его ладонь на своей щеке, его губы на своей коже, и, теряя ощущение удушья, притягивает своё спасение обеими руками. Юнги целует его сам, и Чимин в этот момент успевает ужалить себя виной и судорожно просчитать, насколько плохо он поступает, внушая Юнги. «Я не прошу его любить меня, — клянётся себе Чимин, — я просто лишаю его преград».
— Доброе утро, — улыбается ему Чимин, размыкая их поцелуй.
Юнги долго смотрит ему в глаза и с громким вздохом откидывается на подушку.
— Как ты? — спрашивает Чимин, слетая поцелуем на подбородок, скользя по шее, по коротким участкам плеч и груди.
— Мне страшно, — честно признаётся Юнги, оглаживая ладонями оголённую спину и только теперь осмысливая, насколько в комнате светло и душно.
Чимин держит руку на его шее и пальцами зарывается в тёмные волосы, поглаживает так, словно это не человек, а податливый кот лежит рядом с ним и ищет ласки без слов.
— Всё будет хорошо, — шёпотом заверяет Чимин, заправляя растрепавшуюся прядь за ухо.
Он улыбается и доверие к нему сразу взлетает до небес. Этот человек точно наделён магией, потому что Юнги несмело улыбается ему тоже и долго смотрит в глаза. Страх отступает быстро, он не уходит на совсем, но приятно затихает где-то в тёмном углу, а вместо него на душе становится тёпло и мягко. Юнги снова целует его и прижимает к себе.
***
«Это так странно», — хотят сказать оба, но только и могут что прятать взгляд и криво улыбаться. Юнги снова готовит завтрак, Чимин снова сидит рядом и следит за ним, но что-то тут не так. Оба это ощущают, но это не то чувство, когда хочется остановить всё и прекратить. Это хочется смаковать. Юнги жарит что-то, впервые ощущая себя немного неловко на собственной кухне. Изредка звучат короткие разговоры и тихий смех. Чимин пытается помогать, но скорее мешает, один раз натыкаясь на Юнги и заканчивая поцелуем и сгоревшим хлебом. Это жутко странно, просто не укладывается в голове. Наверно, тревожит больше тем, как это приятно. Юнги не хотел его впускать, но никак не может источать благодарность за него. Тревоги куда-то канули, и дышать стало так легко и приятно, что Юнги заканчивает с завтраком, сыпет еду в миску на полу, садится напротив Чимина и совсем не замечает, что Кош не вьётся вокруг ног. Бывает у неё такое, что переживать? Если бы Юнги часто смотрел телевизор, заметил бы, что они словно счастливая семья, поедающая какой-нибудь фирменный продукт. Улыбаются, смотрят друг на друга, и только кошки не хватает до полной картины. Чимин начинает ощущать надвигающуюся тревогу чуть раньше — ему забыться сложнее, чем Юнги. Ему и больнее сидеть вот так и осмысливать всё сделанное. Ответственность целиком и полностью на нём, и сложно проникнуться счастьем, если держать в голове, каким образом это счастье добыто. И нужно ли оно было Чимину в таком виде? Заслужил ли он в сущности быть счастливым? Его ли это счастье? Он не знает, и потому улыбается Юнги немного фальшиво. Всё хорошо, но что-то так и скребёт внутри, а Чимин и не догадывается, откуда тянутся корни у этого чувства.Agust D, Kim Jong Wan of NELL — Dear my friend
Пропажа Кош обнаруживается к обеду. На улице так же пасмурно, дождь не льёт, как вчера, но в воздухе стоит густая влага. Земля совсем сырая, и трава покрыта крупными каплями. — Она бы не стала гулять в такую погоду, — хмурится Юнги, в который раз обходя дом. Он заглядывал под машину, в сарай, в любой закуток дома, тщательно обыскал всё внутри. Чимин всё время ходит за ним следом, хмурясь в предчувствии неладного и прячась от холода в большом свитере Юнги. Открытое с ночи окно они замечают сразу же. Юнги всегда заводит Кош в дом по ночам, а окна и двери закрывает плотно или прикрывает так, чтобы оставались только узкие щели. Это всегда было лишним — Кош свободно гуляла вокруг дома, но за годы ни разу не ушла далеко. — Может, на шум дороги побежала, — предполагает маловероятное, но очень пугающее. С чего ей идти туда так внезапно? «Или ночью снова шёл град», — про себя предполагает Чимин. Юнги смотрит на него тяжело и протяжно. Он об этом думать не хочет. Не хочет, да всё равно лезет в голову. — Она просто гуляет, наверно, где-то, — тихо проговаривает Чимин, — мы найдём её обязательно. Тянет руку, но от него быстро отстраняются. Юнги не слушает, и никакое внушение на него не действует. Чужие слова пролетают мимо ушей и не дают никакого спокойствия. Кажется, легче становится в движении, но Юнги в какой-то момент так яростно потрошит полки шкафа, что не сдерживается и бьёт по тонкой двери и по чему попало. Всё трещит, шумит, падают мешалки. Чимин боится подходить к нему, и более мерзко оттого, что не знает, должен ли. Так и жмётся у стены в попытках успокоить хотя бы своим присутствием. Своей аурой, может быть. Он и сам не знает, как это работает, но хочет хотя бы попытаться. Внутри скребёт что-то, внутри так тревожно и страшно, и Чимин не понимает, откуда это взялось. Словно всё вокруг темнеет, сгущается, и не разобрать даже, откуда страшнее всего. Словно страшные события подступают везде и сразу, и Чимин в них тонет, пока Юнги шумно мечется на полу. Ещё через час они выходят в лес, и каждый шаг по сырой земле отдаёт таким отчаянием, что их затягивает. Вертит по кругу, по мокрым кустам, по скользкой грязи, по тёмным лужам. Голова предательски кружится, глаза порой словно совсем закрыты, только Юнги где-то далеко и отчаянно зовёт свою кошку. Срывается часто, с трудом не опускает руки и в тени иногда видит маленькую Йерин. Та мерещится ему не выросшей совсем и очень осуждающий. В ушах стоит плеск воды — это новорождённых котят топят в тазу. Безумие. Чимин за ним никак не успевает, часто останавливается и ощущает что-то ещё, что-то помимо абсолютного падения. Юнги с каждым шагом всё сложнее верить в лучшее, но он продолжает. Чимин думает, что ничего ему не скажет, когда увидит знакомую шерсть в кустах и маленькое окоченевшее тельце. Потом уведёт его в дом за руку и всеми силами станет внушать, что Кош просто ушла. Он бы справился. Чего ради? Наверно, снова только во имя себя. Только это не претворяется в жизнь. Чимин, ощущая очередной укол чужой боли, теряется ненадолго, хватается за ствол дерева и только потом, расфокусированным взглядом видит его уже сидящим на земле. Широкая спина, сразу вздрагивающая в такт тихим всхлипам. Такой человек, от которого не ждёшь проявлений чувств, стоит на коленях, бессильно роняя голову и отворачиваясь снова. Он пытается смотреть, наверно, хочет попытаться что-то сделать. Но что тут сделаешь? Чимин медленно подходит к нему. Второй град прошёл много часов назад, с разбитой головой долго не живут. Юнги всё содрогается, пытаясь протянуть к ней руки, но снова теряя самообладание. Он успешно держался, пока искал её, но теперь, когда надежд совсем никаких нет, и Йерин совсем рядом громко плачет от жалости, а он осознаёт, что своими руками утопил дорогое сердце существо. Закрывает ладонями лицо, смотрит снова, откидывает волосы с лица, но никак не может. Ноги мгновенно промакают и по лицу течёт влага, но вся эта вода не топит его сильнее, чем проклятый таз с водой. Кто в этом виноват? Он вздрагивает крупнее всего, когда кто-то кладёт руку на плечо. Йерин это или ещё кто-то - не так важно. Он ничего хорошего к себе не заслужил. Это подталкивает нагнуться вперёд решительнее и руками взять жутко закостеневшее тело. Сначала совсем невыносимо. Руки так и отдёргиваются от страха — не такую Кош они держали столько лет. Она ощущалась похожей, когда он мыл её, но была теплее. Она так же не двигалась, когда болела, но всё же не была каменной. Она и спала с закрытыми глазами, но это не было похоже на то, что видел Юнги сейчас. Град, разбивший ей голову, уже растаял, но Юнги словно ощущает, как и ему на голову сыпется этот лёд. Крупный и тяжёлый, под ним и быть похороненым, но никогда бы не открывать проклятое окно. Не закрываться в комнате от самого близкого существа. Он с трудом берёт её на руки и больше не может удержаться — прижмает к груди, пачкаясь запёкшейся кровью и грязью на шерсти. Закрывает глаза и плачет уже безудержно, так и не веря, что всё это с ним, что всё это наяву. Она была такой же беспомощной, когда он впервые в жизни нёс её маленькую в этот дом. Рано или поздно она должна была уйти, но только не так. «Разменянной на что-то» — замечает Йерин из-за кустов, и Юнги сжимается в ничто, проглотывая всю бурю чувств, разрастающуюся внутри.***
Чонгук возвращается к Хосоку вечером следующего дня и, конечно, догадывается, как это выглядит со стороны. Чонгук не возражает. Пусть и дальше думают, что они просто переспали. Пусть не знают, как прошла ночь, полная разговоров по душам, прикосновений и лёгких вкраплений слёз. Чонгук снова натягивает кофту, прячется посильнее, стараясь не смотреть никому в глаза. В квартире снова шумно. Чонгука замечают, но словно по договорённости решают не вступать ни в какой контакт. Проще прикрыться делами, чем думать о том, что из себя представляет этот человек. Чонгуку практически наплевать. Практически, потому что мнение Хосока ему не важно, а мысли Тэхёна слишком болезненны. Сегодня он крутится на кухне и старательно игнорирует. Курит прямо в комнате и отгоняет от себя Уюн. Знает, что вредно, но продолжает глотать едкий дым. — Привет, — шепчет Чонгук и в ответ слышит немое «потом». Их и планы так не интересуют, только странное отторжение. — Привет! — восклицает ничего не понимающая девочка и несётся к нему.Asaf Avidan — The Labyrinth Song
Чонгук от неё отшатывается слегка, но уйти всё же не может. Рядом появляется Хосок и, сдержав свой напряжённый взгляд, просит посидеть немного с Уюн. Та воодушевляется ещё сильнее и за руку тянет Чонгука куда-то. По дороге замечает чернильные узоры на запястье и с интересом тянется под одежду. — Уюн, — осторожно зовёт её Хосок. Мало ли, что у этого человека на коже. — Так красиво! — восклицает девочка, пытаясь разгадать пересечения чернильных линий, а потом и вовсе приносит фломастеры. Хосок уходит, а Тэхён старается не смотреть. Он тоже не знает, что написано на его теле. И это странно. Почему Чонгук не делился с ним? Чонгук смеётся от щекотки, когда рисунки на его коже заполняются цветом, и девочка высовывает язык от усердия, стараясь довести тату до идеала. Чонгуку не до улыбок, когда девочка пытается прочитать строки, выведенные на знакомом ей из короткого курса в школе строчек на русском. Мурашки бегут по коже, когда она различает лишь два слова — «другого» и «ни с чем». Чонгук напряжённо замирает, холодея от воспоминаний, как решился оставить эти строки на спине. Поближе к сердцу, как он думал тогда. Не мог и представить, что выбранные в подростковом возрасте строки, смогут сделать так больно сквозь года. — Оппа, помоги! — просит Уюн, и Тэхён совсем не думает, когда подходит и спокойно смотрит на печатные буквы на рёбрах замершего и побледневшего Чонгука. Русский — один из основных языков Тэхёна, и он без труда читает вслух, мрачнея на глазах: «Человек другого измерения, особой формы и окраски, несовместимый ни с кем и ни с чем». Фраза, грубо вырванная из контекста, но оттого не менее болезненная и тёмная. Тэхён непроизвольно замирает, представляя Чонгука в том возрасте и состоянии, когда он мог это сделать. — Набоков, — первым ломает тишину Чонгук. «Любимый писатель Тэхёна», — остаётся неозвученным. Тишина бы продлилась ещё долго, не сорвись она чем-нибудь ещё более непонятным и сложным, что нельзя было и предположить. Звучит новый шум, и Чонгук облегчённо сжимается, одёргивая толстовку поспешно и затравленно глядя через плечо на уходящего в лёгком ступоре Тэхёна. — Алло? Да, — удивлённо проговаривает он, почему-то глядя на Чонгука. Вопросительно, заторможенно, словно ничего не понимающий Чонгук может объяснить ему этот звонок. — Да. Боже мой… Чонгук напряжённо вглядывается в его фигуру, в его тщательно сдерживающее бурю лицо, и почему-то точно осознаёт вдруг, что разговор этот точно про него и для него. Это становится прозрачным и очевидным. Это касается его напрямую, когда Тэхён осевшим голосом роняет короткое «соболезную». Взгляд его становится очень тревожным и очень серьёзным. Теперь он смотрит на Чонгука неотрывно. — Да, я… я постараюсь. Он обещает что-то и тихо прощается, опускает телефон и ещё долго мучает своим невыносимым молчанием. Чонгук беззвучно подбирается и обращает всего себя на этот человека, очевидно, раздумывающего, как преподнести что-то очень страшное. Он умеет это, Чонгук знает точно. Так пусть скажет наконец!.. — Чонгук… — начинает он, забывая обо всём сложном и непонятном, что произошло между ними. — Твой отец… Мой кто? — Его не стало сегодня утром. Где-то далеко в лесной глуши, в маленькой хижине, в ночной темноте Чимин вздрагивает крупно и пугает дрожащего рядом с ним Юнги. Сердце громко и учащённо бьётся, глаза ярко вспыхивают в ночи, и грудь пронзает такое непонятное и далёкое чувство. Так обрушиваются идеалы. Словно теряется смысл жизни. Так уходят бесследно люди, ради воли которых ты существовал. Ночь так же тиха и безмятежна, но Чимин зажимает себе рот крепко и давит непроизвольный плач. Человек, которому так многое ещё нужно было доказать, навсегда ушёл. И мир рушится, и всё вокруг так неспокойно. За окном снова ветер. Чимин зажимается всем своим худым телом, беззвучно плачет в темноте, очень ярко ощущая — у Чонгука умер отец, и это событие так сильно его надламывает, что его потерянность ощущает находящийся так далеко Чимин. Это абсолютная пустота, безнадёга, и ощущение, что вот-вот, всего ничего и он был способен доказать всё на свете своему сотворённому идолу. Совсем немного нужно было и он выкрикнул бы этому человеку в лицо, что вот он! Он смог, он стал таким, каким это было необходимо всегда. Но его нет. Чимин потерянно смотрит на открывшего глаза Юнги и без слов просит помочь вывести его из этого лабиринта. Родительская воля, что это, если не запутанная дорога в тупик? Кому не знакома эта тупая безысходность? Чимин смотрит сквозь слёзы и за невозможностью обнять Чонгука жалобно просит обнять себя.
