Опись
ОПИСЬ
Я все пытаюсь понять, как мне рассказать эту историю так, чтобы ничего не упустить. Чтобы, знаете, на века. Чтобы все поняли, какой фарс творится тут, на задворках, куда не ступает нога здравомыслящего человека. Что-то вроде исповеди человеческих грехов. Искупление страданий и непониманий. Грех смешивается с чем-то едким, зловонным, неприятным, липким, как клей. На выходе получается каша, и в этой каше хорошо если все понятно, но скорее всего всё наоборот. Как если бы меня хватил солнечный удар, и в этот короткий миг я прозрел, увидел истину какой она есть. Эта истина — опись. Знавал я одного парня, Дейва Робинсона. Для друзей просто Дейви. Для жены — несчастный ублюдок. Хороший парень. Ровный. Не без своего говна в голове, но ведь у каждого из нас есть то, за что ему стыдно. И вот наш Дейви решил — женится-то он женился, а вот детей не будет. Просто и понятно. И хватит на этом. Достаточно содержать одну дуреху, а из второй ничего толком не выйдет. Он избавил себя от чуда деторождения, хотя и любил детей. И жена от него ушла. — Я устала от тебя, Дейв! Я так больше не могу! Алисон паковала свои вещи по чемоданам, металась из стороны в сторону, яростно жестикулировала, всем своим видом давая понять — она очень зла на Дейва и обратного пути для него уже нет и быть не может. Никаких уговоров. Больше никакие подарки не вернут ее, никакие мольбы. Она не тряпка и не на помойке себя нашла. Они поженились пять лет назад, но Алисон, так отчаянно желавшая ребенка, даже не забеременела. Всему виной Дейв, его похождения налево, его работа, которой он отдавал всего себя, его поруганная честь, его страх и ужас перед неизбежным… чем-то. Его апатия и пассивное безразличие к ее судьбе. Она не могла этого понять. — И куда ты пойдешь, а? — Дейв злобно смотрел на Алисон, но понимал, что это был закономерный итог. — Не знаю! К маме! К Гарви! Дейв посмотрел на семейное фото в рамке, взял его в руки, но Алисон перехватила фото и сунула в один из своих чемоданов. Дейв рассвирепел: — Ну и вали! — И свалю! Алисон злобно выбежала из дома, держа в руках тяжёлые чемоданы. Ее уже ждало такси. Таксист услужливо открыл багажник, и, когда на пороге появился Дейв, спросил у него: — Вы оплатите поездку? — Он с нами не едет! — крикнула Алисон. — Дейв, остальное заберу после развода! Все документы подготовлю сама! — Ты бы сказала хоть, где остановишься! — злобно крикнул Дейв. — Зачем? Чтобы ты пришел и разбил ему морду? Чтобы ты убил его? — Его? — Да, его, маньяк ебучий! Не дай бог я узнаю, что он пострадает от тебя или твоих дружков! — Да кто он-то, блядь? — Сиди у себя в огромном фешенебельном пентхаусе и дрочи, ненавидя весь свет! Я рада, что одумалась и жалею, что так поздно! Прощай, Дейв. Прощай, Дейв. Эта фраза эхом стояла в его голове, отскакивая то от левого, то от правого полушария крохотного мозга. Такси скрылось из виду, оставив Дейва с тяжёлым чувством разочарования. — Блядь! Бедняга Дейви... Печальный сукин сын без жены и детей. Огромный дом, а толку мало, но, как оно говорится, «sapienti sat» – «умному достаточно…»…
В ролях:
АЛАН МАККИН
ДЕЙВ РОБИНСОН
РИТ
ТРЕВОР ХОЛЛИНС
ГАРВИ
АЛИСОН
…
ОПИСЬ
Дейви Робинсон — писатель. Пишет никому не нужные рассказы. Он сочиняет их в перерывах между работой и выпивкой. Заливает себе в горло стакан виски и садится за перо. Приходит со смены – садится за перо. Выходной – садится за перо. Приятное чувство, что его душа улетает куда-то далеко-далеко, туда, где ее никому не достать. Этого достаточно. Когда от него ушла жена, ему было малость за двадцать три. Восемнадцать лет спустя его жизнь кардинально изменилась. Он знакомится с Рит, необычайной красоты девицей, и пытается с ней замутить по всем правилам подкатов для людей с кризисом среднего возраста. Даже подарок делает. Запомните эту девушку – Рит. Она важный ключик к его сердцу. Чтобы вы прочувствовали то, что чувствовал он.…
ДЕЙВ
…Она тут, со мной. Я могу до нее дотронуться, но не хочу, хочу просто смотреть на нее и улыбаться. Улыбаться без конца и видеть ту же улыбку в ответ. Она сжимает плюшевого мишку, что я ей подарил, смотрит на него признательно и дружелюбно. — Твой новый друг. – говорю я. – Как назовешь? Она теребит его по загривку, смотрит на небольшой шов на левом глазу. — Не знаю. — Ему обязательно нужно имя, — говорю. — Без него никак. Я достаю одну сигарету из полной пачки, и она услужливо говорит: — Погоди, дам прикурить. У меня где-то была зажигалка. Встает, идёт к комоду, и я смотрю на ее синие шортики, на зелёную маечку, прилипшую к телу. Могу разглядеть ее соски, два маленьких бугорка. — Этот мишка, — говорит она. — У него разные глаза. — Он у нас пират. Пережил потерю глаза. — Немного потрёпанный, от него пахнет клубникой. Она даёт мне прикурить и после пары затяжек меня накрывает приятное тепло. Не так уж и часто я курю, чтобы организм привык к никотину. Когда мозг немеет, а ноги отказывают, я обнимаю ее, она перехватывает сигарету у меня изо рта и тоже затягивается. Мишка и правда потрёпанный. Розовая шерстка в некоторых местах уже выцвела, на спинке еле виден разрез, который я старательно зашил синими нитками. У Рит красивые, в меру длинные каштановые волосы. Макияжа на лице абсолютно нет. Она из тех девушек, кто никогда им не пользуется. У нее ровные скулы, носик крючком. Ни морщинки, ни пылинки, кожа абсолютно гладкая. Идеальный подбор и подарок от предков — безупречная генетика наполовину скандинавки, наполовину славянки. Да здравствует белая раса! — Спасибо, — она передаёт мне сигарету. Я снова затягиваюсь. Невербальный поцелуй — мы по очереди прикасаемся губами к фильтру. — Кстати, я завершил писать свою историю, — говорю ей. — Опять про бандитов? — Там простой сюжет. Парень спасает девушку от смерти и переходит дорогу главе мафии. За ним гонится неуловимый злодей. И все это подстроила другая девушка, в конце главный герой объединяется с злодеем и они вместе ее убивают. Или не убивают. Я ещё не решился. А вот глава мафии умирает. Потому что все злое и порочное должно умереть. Она спрашивает: — А про что твоя история? Каков посыл? — Не знаю. О любви, наверное. О том, как важно иметь голову на плечах. Я ещё не определился. — Это важно, — говорит она. — Дашь почитать? — Я принесу тебе ее завтра. И он действительно ее принес. Рукопись на очень-очень много страниц непонятного текста, без четкой структуры, без особого сюжета. Он работал над этой историей месяц. Целый сраный месяц. Ради этого он скупил все кассеты с боевиками, которые знал. Пересмотрел их. Перечитал кучу криминальной беллетристики. Но сделать что-то своё у Дейва кишка тонка. И он снова жует одну и ту же жвачку про добрых героев и злых злодеев. Остальные истории он сжигает или они пылятся у него на полках. Он не видит смысла продолжать писать то, что неинтересно. А скучает он часто. — Держи. Рукопись у нее в руках. Рабочее название — ИГРЫ. Отсчет страниц идет задом наперед: 100, 99, 98… Она перелистывает пару страниц. Плюшевый мишка лежит у нее на кровати — высшая мера признательности. Наверняка она спит с ним. Прижимает к своей груди. Мишка обнимает ее в ответ, ведь ему так недостает ласки… — Так и не дала ему имя? — Нет, — говорит она. — Никак не могу придумать. Потом ещё на работе задержалась сегодня. Не до него было. Но мишутка классный. Она садится на кровать, начинает читать. Я перепинаюсь с ноги на ногу, показываю на рукопись: — Я сначала хотел написать про католического священника, которого бросает жена. Она, знаешь ли, стерва. По сюжету. Как и моя бывшая. И вот, этот священник лишён женской любви. Поэтому ему, знаешь, приходится любить своего ближнего. Мальчиков с прихода. Маленьких. — Фу. — Поэтому я и отказался, — поспешно говорю я. — Хотел написать что-то лирическое, приятное. Не про... мальчиков. — Спасибо. — Я же тебе доверяю. Она посмотрела на меня глазами полными разных хрен пойми каких чувств, и я растаял. — Можно я вслух почитаю? — спрашивает она. Лично я — против. Это должно быть личным переживанием. Но уж ничего не поделаешь. Сажусь с ней рядом, и она начинает.…
РАССКАЗ
«...Старый гараж, расположенный за городом и окружённый несколькими заброшенными домами, стал отличным местом для того, чтобы затащить красивую девушку Дитрих МакКин внутрь и вальяжно сбросить тело на грязный пол, как мешок картошки. Она не была мертва, нет, по крайней мере не сейчас. Но и живой ее назвать было трудно. И это не из-за злоупотребления наркотиками. Ее тело валялось, как тряпичная кукла, а на голове виднелись несколько струек крови...»
…
— Ну, неплохо, — заключила она. — Вполне недурно. Дай мне время, я укажу, что и где поправить. — Понравилось? — Начало интригует. — Я завтра не смогу к тебе прийти. Возьму вечернюю смену. Деньги нужны. — Тогда зайди послезавтра, — улыбается она. — Никаких проблем. Она обнимает меня, и я чувствую, как растворяюсь. Тело тут, а душа улетела туда — далеко и надолго. И весь путь до дома я пребывал в приятной эйфории. И лег пораньше спать, чтобы завтра быстрее пойти на работу. И чтобы быстрее наступило послезавтра. Да. Дейви был неплох в своем амплуа. Хороший парень. По крайней мере он хотел таким казаться. И у него ловко получалось пудрить всем мозги. Когда все узнали какой он на самом деле, все ужаснулись. Он часто смешивал реальность с вымыслом.…
РАССКАЗ
«...Ленивый вечер. Мне нужно выпить. Хуева работа. Хуевы коллеги. Хуево существование. Хуева Алисон. В субботу после работы заезжаю в паб «Капитан». Как всегда.
Старушка форд отказывается слушаться. Тормоза гудят, и я чуть не влетаю на скорости в фонарный столб. Нужно быть аккуратнее. На повороте шины скрипят и чуть было не лопаются, и я думаю о том, что неплохо уже заменить резину. Купить хотя бы подержанную, она и то будет лучше, чем сейчас.
Паркуюсь на стоянке для инвалидов, она всегда пустует. Вижу напротив нее старый бьюик-ривьеру, он принадлежит Трэпу, я понимаю, что он уже здесь. Доехал раньше меня, черт. Ладно, он победил. Придется отдать ему десятку.
Внутри уже собралась вся веселая компашка: Рит, Гарви, Боул и Рэб, они сидят за большим круглым столом и рубятся в карты. Возле Рэба стоит целая гора фишек — этому чудному похуисту всегда везёт больше всех.
Малютка Рит сегодня особенно прекрасна. Короткая красная юбка, черные чулки, туфельки, макияжа на лице абсолютно нет. Меня это заводит, люблю девушек за их естественную красоту. Я бы с ней поразвлекся. Рит, моя миленькая Рит, с маленьким рабочим ротиком и милейшим носиком крючком, сегодня с новым цветом волос — морской волны, на что я восхищённо сказал:
— Тебе идёт больше, чем с красными...»
…
Замечаю, как Рит краснеет. Густо-густо. Но так и надо. Я часто пишу имена тех, кого знаю в реальности. Всегда приятно увековечить в стоящем рассказе какого-нибудь приятного человека. — У тебя много смертей в историях, — замечает она, перелистывая страницы, некоторые строчки на которых зачеркнуты красным. Ее исправления. Я смотрю на Рит и одна мысль не покидает меня: она так на меня похожа… Те же глаза, та же улыбка. Тот же смех, особенно смех. Нет, у меня не может быть детей. Я руку даю на отсечение, я не трахал Алисон без гондона… Боже, а что если она увидит наше сходство?... И все же презабавно. — Продолжай читать, — говорю.…
«...И с этими словами Бронс открыл багажник. Там, на дне, лежала Гвен-Оливия, перемотанная скотчем, с потекшей тушью и ужасом в сердце и глазах. Она была похожа на подарочек, которым, скорее всего, для Бронса и являлась...»
…
— Твоя история похожа на руководство как убить женщину сотнями разных способов. — Я верю, что любовь проявляется по-разному. Важен посыл, Рит. — Странный посыл. — Но моя история-то про любовь. — Возможно.…
«...Ноэль успела выскочить из фургона и в эту же секунду он взорвался. Тело Ноэль отлетело на несколько метров, и по рации побежали мертвые помехи...»
…
«...Кровь брызнула на стенки гаража. Дитрих упала вместе со стулом и простреленным животом. Майкл со всей силой принялся лупить ее по рёбрам, по голове, вышибая кровавые искры. Дитрих, милая, красивая Дитрих, заблевывалась в собственной крови, и это успокаивало Майкла. Он давно не чувствовал себя таким свободным...»
…
Мы курим и читаем. Читаем и курим. — Найдешь нестыковки — говори. Я поправлю. — Конечно. Мишутка лежит у нее на животике, греется, как живой, и хранит наш с ним маленький секрет: раньше у него не было глаза не потому, что он пират. Просто мы с ним забавлялись по-всякому. Он согревал меня в холодные осенние дни. Большая дырень у него в глазу позволяла мне всовывать в него свой маленький стручок и доставлять себе удовольствие. Много удовольствия. Но, когда я увидел ЕЕ, когда я с НЕЙ познакомился, мне расхотелось трахать плюшевые игрушки. Поэтому он и стал подарком. Принял ванну, подшился, прихорошился — для него началась новая жизнь. Из грязи в князи. Из проститутки в Золушку. Дейви трахал маленького розового плюшевого мишку. В перерывах между написанием историй и пьяными валяниями в отрубе, иной раз даже не дома. ТРАХАЛ. ПЛЮШЕВОГО. МИШКУ. Но еще до того, как мишутка потерял девственность, он был куплен для одного мальчика… больше десяти лет назад.…
ДЕЙВ
— ...Ты был знаком с Тревором Холлинсом? Этот вопрос я услышал от преподобного отца Гарви после того, как он провел заупокойную мессу по Алану МакКину. На том настояла его жена, хотя мое личное мнение – его можно было и в печи сжечь. Толку будет столько же. Собственно, я пришел не на церковные похороны Алана, а к самому Гарви, хочу узнать, как там моя жена, как ребенок. Не извратила ли католическая церковь мою кровь. В ближайшем ларьке купил себе булку с сосиской, а Гарви, все ещё в церковном одеянии, — липкий кофе с молоком. От моих денег он отказался. Светит солнце, я стою, опершись на свой «бьюик-ривьеру» и спокойно ем. Стрепня хороша, а вот Гарви кофе не устраивает. — Что? — переспрашиваю я. — Тревор Холлинс. Десять лет назад с ним делали ужасные вещи. Мне даже неприятно про это говорить. Я вспоминаю Тревора. Золотые волосы, маленькое тело, уставший взгляд, смирение в глазах, ужас неизбежного. Все тело дрожит и он плачет, а я не могу ему помочь. — Да, — говорю, жуя, — помню такого. Был вроде как в сводке новостей. Нашумевшее дело. — Вчера он убил человека, — говорит Гарви, — одного из тех, кто надругался над ним десять с лишним лет назад. — Алана? С чего ты это взял, приятель? Неприятный холодок побежал по спине. — Это все в нашем городке знают. Никто не мешает ему линчевать выродков. Десять лет назад их так и не поймали. — Может, он простой убийца, этот Тревор Холлинс. — Вздор… Ох, Дейв… Ты не представляешь, как тяжело мне провожать в мир иной растлителя малолетних. Он тоже сын божий, но мне просто тяжело. Неприятный тип.…
(Что Гарви умолчал, так это то, что Тревор приходил к нему на исповедь. И то, что он намерен разобраться со вторым мучителем. Особенно жестоко.)…
Мы молчим. — Как Алисон? — спрашиваю я. — Она в порядке. Почти забыла тебя, — улыбается Гарви. — Я не мешаю ей воспитывать ребенка, хотя она и не маленькая, а уже взрослая леди, сам понимаешь, я все время в разъездах, то там, то тут. — Как назвали? — Рит. Малютка Рит. Необычайно красивая. Даже так… Ага… Месть по отношению к Алисон через ее ребенка. Пускай мать помучается. Я сую ему деньги, он смотрит на меня этак непонимающе, затем берет их со словами: — На себя ни копейки не потрачу. Прости, что все так вышло, Дейв. — Да ничего, святой отец. — Гарви. Называй меня просто Гарви. — Я собрал немного денег для нее. Должно помочь... В будущем. — Ты же знаешь, я хорошо зарабатываю, да и Алисон тоже. Рит уже не ребенок, сама может заработать себе на жизнь. Но спасибо. — Ты же знаешь, я просто хочу дать ей то, чего не было у меня. — Дейв, ты не обязан. — Если Алисон приняла такое решение... Впрочем, флаг ей в руки. Отец Гарви понимающе смотрит на меня: — Это и твой ребенок. Нет. Не может быть. Разрыв шаблонов. Бум. Я непонимающе лупаю глазами, смотрю на него. Гарви сказал: — Она приехала ко мне с маленьким животиком. Еле заметным. Сказала, что ребенок от тебя должен быть ужасен, но я настоял на том, чтобы она не делала аборт. Я думал, ты знаешь. Извини. Но не будь размазней. Ты же мужик. Ты отец Рит, Дейв. Но и я ей отец. Я воспитал ее, вырастил, выкормил, дал ей веру. Ага, веру. У нее дома ни одной иконы. Да и в хиджаб она не наряжается. Веру… Не лесбиянка ли она часом? Гарви сказал: — Эй, что было — то прошло, и быльём поросло. Не забывай этого и у тебя все будет в порядке...…
ОПИСЬ
Вот тут-то крыша у нашего Дейва окончательно и потекла. Он знал, что Рит — его малышка, его ребенок. Его кровь, и когда ей стукнуло восемнадцать, он пришел к ней, сперва как отец. Но не устоял. Не смог устоять. Влюбился в свою дочь. И подарил мишутку-для-удовольствия. Все проблемы наслоились на Дейва в один миг и он писал и путал абсолютно все. Мешанина из реальности и вымысла. Он хочет отныне писать только правду. Только правду и ничего кроме правды. Правда в том, что он не отказался от идеи написать про «мальчиков из церкви». Он написал историю в реальности. Правда в том, что он и вправду начал терять рассудок. И правда в том, что он и вправду знал Тревора Холлинса.…
ДЕЙВ
...Пожалуй сказать, я ужасный писатель. Возможно оттого, что переполнен идеями: берусь делать одну, потом хватаюсь за другую, третью, — никакой не выходит. Мне печально сознавать, что я не могу писать так, как пишут другие люди, я не понимаю их стиль. Не могу прожить жизни своих придуманных персонажей, не могу удержать в голове целую кучу фактов и правил, которые сам же написал. Поэтому в основу истории я кладу частичку своей жизни. Моя фантазия — чистой воды пресная ерунда, основанная на боевиках и чисто голливудской хуйне.
Мне противно сознавать, что ты не слушаешь меня. Будь повнимательнее, или черт возьми, я запру эту дверь, и ты останешься тут один, сам с собой, в сыром подвале!
Не плачь. Я хочу, чтобы ты слушал, потому что ты — мой единственный зритель и читатель.
До самой смерти.
Моя жизнь — чистой воды заголовки.
БЕДНЯГА ДЕЙВИ РОБИНСОН ТЕРЯЕТ ЛЮБИМУЮ ЖЕНУ, ПОТОМУ ЧТО ОН — ИДИОТ
БЕДНЯГА ДЕЙВИ РОБИНСОН НЕНАВИДИТ СВОЮ ЖИЗНЬ И ИГРАЕТ В РУССУЮ РУЛЕТКУ
ВТОРЖЕНИЕ В ДОМ СИРОТКИ! ПОХИЩЕН МАЛЬЧИК
Я надеюсь, тебе понравилось, потому что именно благодаря этой неурядице мы с тобой и познакомились. Писательский слог у меня, конечно, не очень, признаю, но будь уверен, посыл я передаю как надо.
Ну почему ты постоянно рыдаешь и хочешь к маме? Ты уже взрослый мальчик, должен контролировать свои эмоции.
Не позволяй женщинам брать над собой верх. Относись к ним с уважением, но не пускай в сердце.
А хочешь я расскажу тебе ещё кое-что? Тебе понравится. Чистый боевик.
…
ПЛАН-КАПКАН ИЛИ ЧТО ДЕЛАТЬ, КОГДА ТВОЯ ЖИЗНЬ ПОТЕРЯЛА ВСЯКИЙ СМЫСЛ
Рабочее название – ТВОЯ МАТЬ.
«...Я всерьез начал задумываться о самоубийстве. Хотел сделать это быстро, потому что смертельно боюсь боли. Повеситься было не вариант: тело выходит из-под контроля слишком быстро, мозг понимает, что есть угроза для жизни, а тело не слушается. Выделяют семь или восемь фаз повешения, не помню, но уже на первой чувствуешь панику. А дальше забытье. Но тело ещё живёт. Все фазы. И только потом умирает. Короче, не вариант.
Я бы мог упасть в яму с зерном на каком-нибудь складе — это компрессионная асфиксия. Или провалиться в узкий проход, например в дымоход, — это позиционная асфиксия.
Застрелиться было заманчиво, но нужно было найти пистолет. Действия пороховых газов на тело — это следы обтирания и осаднения на месте приложения дула к коже, — мне было бы уже без разницы, но те, кто будут меня вскрывать, поняли бы сразу, как я умер. Без лишней суеты…
В один прекрасный день я познакомился сразу с двумя прекрасными людьми — с Эрнстом Риммигольцом, человеком, по внешности похожим на крысу, и с Надей, просто Надей, пухленькой женщиной, красивой, но глубоко несчастной. У нее был старый отцовский револьвер, и она предложила мне:
— Давай-ка поиграем.
Мы сидим за круглым столом в ее квартире и по очереди вертим револьвер — я, Эрнст и Надя. Эрнст был бывшим солдатом, старым перебежчиком, дезертиром, усталым и вялым, в его глазах читалась вселенская отрешённость. Я прозвал бы его святым, если бы он не матерился через слово и не пил как не в себя.
В револьвере был всего один патрон. Один жалкий патрон на шесть ячеек и наша игра началась.
Надя сказала:
— Победитель всего один. Побеждает — и уходит из дома. Можете взять что-нибудь ценного из квартиры, мне все равно. Это и будет ваш приз.
— А если я захочу продолжить? — спрашивает Эрнст.
— Как угодно. Можете продолжить.
Первой была Надя: прокрутила барабан, прижала револьвер к виску. Нажала на спуск — ничего не произошло. Она опрокинула рюмку водки и передала пистолет Эрнсту.
Эрнст повторил процедуру. Тоже ничего. Он передал пистолет мне.
Я тоже выжил, хотя, в момент, когда я занес дуло к виску, мне отчаянно захотелось жить, всего на минуту, на гребаную секунду, но я поборол это чувство.
Надя сказала:
— Тухло сидим.
И сняла с себя майку, оголив прекрасные, но уже немолодые груди.
Она сказала:
— Надо же парням перед смертью полюбоваться.
Эрнст равнодушно пожал плечами.
Мы продолжили. Надя — Эрнст — я. Опять ничего.
— Сегодня боженька смилостивился над нами, — сказала Надя. — Вот что, ребята. Я никому не рассказывала об этом, но у меня есть сын, и, если не сложно, тот, кто выживет сегодня... В общем, я попрошу победителя не кончать с собой сегодня. Заберите револьвер с собой и продолжите завтра. Сегодня я попрошу вас, чтобы вы отнесли на почту это письмо.
Надя сказала:
— Не читайте его, прошу. Это личное. У меня у самой духу не хватит сказать сыну правду. Адрес там написан… я просто... Ну, отнесите письмо, будьте добры.
Эрнст кивнул:
— Если выживу — обязательно, хотя я и не планирую.
Я тоже кивнул.
— Спасибо, — сказала Надя. — Он у меня молодец, справиться сам. Я надеюсь на это. Правда я не знаю, где он сейчас. Адрес есть на обороте. Дом сиротки. Я отдала его туда, но кто знает, может, его уже усыновили.
Она положила письмо на стол, снова взяла в руки револьвер и выпила стакан виски.
— А ведь я когда-то моделью была, — говорит она. — До тех пор, пока однажды не вышла на подиум и не упала, потому что каблук отломался. Прямо, знаете, навзничь упала, как будто кто-то меня толкнул. И тут понеслось. Хохот стоял на весь зал, и я заплакала, а они все смеялись и снимали меня на телефон. Ужасно было.
— Никому не легко, — сказал я.
— Мне тогда было как тебе, дорогой. Примерно столько.
— Не, — сказал Эрнст, — я в этом возрасте был уже в кадетском корпусе. Служил. Много служил. Каждый день делал что-то. Голова ходуном ходила.
— Я ведь даже не знала, почему они смеялись, — заплакала Надя. — Но я многое поняла. И решила для себя, что теперь мне будет плевать на общественное мнение... Пока меня годом позже не изнасиловали.
— Матерь божия... — промолвил я.
— Не повезло девке, — сказал Эрнст этак сочувственно, с только ему понятной интонацией.
— Десять лет анонимных алкоголиков, — продолжила Надя, — наркотики, взрослеющий сын и я на трёх работах, гордая мать. Муж — дальнобой, появлялся редко. И вот я тут. Тут.
Она собралась с мыслями.
— Да ну его нахуй, — промолвила. — Отчаливаю я ребятки. Надоело.
Бум.
Она упала с дыренью в голове. Как знала, ей-богу. Эрнст захохотал и сказал мне:
— Помоги-ка мне ее поднять, парень.
Я помог, он усадил безжизненное тело на стул, голова ее беспомощно свисала вниз и кровь лилась отовсюду — из глаз, ушей, носа и рта; затем Эрнст взял револьвер из ее ещё теплой руки, зарядил новой пулей и прислонил к своему виску, силясь сказать мне напутственные слова. Он не сомневался, что умрет следующим, а я вот умирать вообще-то передумал. После вида безжизненной куколки, бывшей минуту назад чей-то дочерью и матерью, я твердо для себя решил, что буду бороться, пускай даже и до конца, пускай даже и до незавидного.
— Ну, парень, я готов к встрече с Творцом. Мне не плохо и не хорошо, а я лишь хочу сказать тебе, друг, как человек с опытом — люби свою жизнь. По крайней мере ещё пару минут, пока будешь жить. Ты понял меня?
— А ты свою любишь?
— До сих пор. Просто любовь извращённая. Главное — выжить. Главное — выжить. Все остальное сопли.
И он спустил курок.
Но не умер, и от досады снова повторил попытку. И снова не умер. Он нажал ещё раз — и снова мимо. И снова.
Следующий раз — победный. Выстрел размозжил его голову, и Эрнст Римми, он же Эрнст Риммигольц, бывший немецкий военный, дезертир, бродяга и просто парень, которого я знал всего полдня, умер, а я так и не узнал его историю целиком. Но ведь это уже было не важно, так?
Я взял письмо со стола и вскрыл его.
А потом понял, что никогда про него не расскажу.
…
РИТ
Наш Дейви снова у Рит. Зачастил. Изливает душу. — Я просто стареющий пидор, — сказал Дейв, — и все, что мне теперь хочется — это тихой жизни. Я думал, что отойду на покой. Хватит уже с меня. — Отойдешь на покой? — Писанина. Надо заканчивать. Это уже не мое. Я многое уже не понимаю, да и не хочу понимать. Все, что сейчас творится... понимаешь... Я уже не творю историю. Рит поцеловала Дейва. — Ну и что? — улыбнулась она. — Черт, да я каждый сраный день трачу только на то, чтобы подняться с кровати, позаниматься какой-то херней, снова в нее лечь, не мастурбируя, не занимаясь дыхательной этой твоей практикой, просто уснуть. И ты будешь говорить мне о жизни? — А мне, думаешь, легко? А кому вообще легко? Может хватит ныть? — Рит встала с дивана и достала свою старую школьную фотографию: — Вот, смотри. Тут я ещё подаю надежды. Тут я ещё смотрю на мир с позитивом. На этой фотографии я еще не плачу бешеный кредит за эту квартиру и не травлю свой организм никотином. Ты понимаешь? Дейв закуривает. Делает пару затяжек и протягивает сигарету Рит. Она перехватывает ее и пускает ему дым в лицо. — А хочешь, отсосу? — спрашивает внезапно, но, кажется, план она тщательно продумала. — Что? — По любви. Она садится на корточки и снимает его брюки. Проводит худой ладонью по промежности и улыбается. — Ты так напряжён, боже. — Я стараюсь никогда не дрочить… — Член укоротится? — Что-то вроде... Рит снимает трусы Дейва и принимается за дело. Тот откидывается на диване, запрокидывает голову назад и молча смотрит в потолок. Причмокивания Рит убаюкивают его, но волна возбуждения накатывает все сильнее и сильнее. Дейв говорит: — Все, что мне остаётся — смотреть телек и курить. Я очень люблю хорошие комедии и старые боевики. Сюжет не меняется, но это и не нужно, потому что добро всегда должно побеждать. — А в твоей истории добро победит зло? — Увидим... Рит отстраняется от члена Дейва, лезет ближе, прямо к его лицу, и целует. — Спасибо. — За что? — За то, что все мне рассказал… — Мы же... Друзья. — Да, верно, — она начинает шмыгать носом. — Семья. Возможно, в эту секунду ей стало его жалко. Рит работает все интенсивнее. Она смотрит на Дейва как заворажённая, улыбается своей прекрасной улыбкой: — Черт, Дейв, чего ты такой грустный? Морда треснет разок улыбнуться? Она трогает его щеки и натягивает улыбку. — Гораздо лучше. Я продолжу. Дейв кончает прямо в рот Рит и закрывает глаза: — О, да... Это действительно похоже на счастье... Рит? И он видит, как она плачет. — Эй, не плачь... Ты чего? — Он смотрит… — Кто? Она указывает на плюшевого мишку, который выглядит грустным, уставшим, недокормленным малышом. Дейв снова вспоминает Тревора. Алан МакКин кричит: — Давай, Дейв, кончи с ним! Давай, Дейв, сделай то, что надо. Я сниму это на пленку, мы будем семьёй! Настоящей семьёй. Семья. Как много в этом слове. Всё-таки она поцеловала меня. Неловко так, в щеку, улыбнулась и развернулась. — Уходи, Дейв. В душе я проклинал ее, но в глаза улыбался теплой улыбкой. Рациональная часть мозга твердила: ты сделал это! Ты молодец! Ещё одно дело сделано, и я могу идти домой со спокойной душой. Но сердце молчало. Это была не любовь. Это была физиологическая потребность в близости. Как и любой, я понимал: не завладеешь самкой сейчас — потом может уже и не быть. Конец твоего генофонда. И все из-за какой-то пизды, которая не даёт в пизду. Пиздец. — Почему ты ушел от мамы? Правда в том, что, когда мы встречались, я строил из себя отличного парня, этакого любвеобильного жиголо, а потом Алисон мне надоела. Я уже овладел ей, она далась мне легко, и я пометил территорию, как пёс дерево. А потом благополучно забыл про это. Когда я последний раз с ней общался, а это было где-то пятнадцать лет назад, я пообещал поддерживать с ней связь. Она была несчастна с нашего самого первого свидания, и я, наверное, нанес ей какую-нибудь душевную травму... Ее проблемы. Короче, я оборвал с ней все контакты и пошел страдать хуйней. Основательно. — Я любил твою маму. — Врешь. Я промолчал.…
ДЕЙВ
Отвечая на твой немой вопрос, Тревор... Мать твоя в данный момент не может тебя увидеть. Ты подрастешь и всё поймёшь, я знаю. Возможно, ты простишь меня за все то, что я намерен с тобой сделать. Прошу заметить, виновата моя жена и твоя мать, две разные женщины, они превратили меня в такого человека. А ещё окружение. Я уж не берусь говорить за всех, но святой отец Гарви точно что-то во мне надломил. Я хочу, чтобы на суде, если он будет, ты мог прямо указать на это. Я-то буду все отрицать, но, уж если прижмут к стенке, буду плакать и молить о пощаде. Тут ты и вспомнишь старика Дейва.
А теперь спускай брюки.
Не так уж это и страшно, верно? Не переживай, все будет хорошо. Вытри сопли и послушай меня. Я всегда желал славы и сейчас я получил ее. Славы, возможно, не всемирной, но уж точно безвестным не умру. Будь храбрым, дослушай все до конца, и я выпущу тебя…
…
РИТ
Я почти уверена, что мой плюшевый мишка живой. Мне стоило бы думать об этом раньше. Теперь уже поздно. Он, безусловно, повидал всякого. Бедняга мишка, бедняга Дейв. Я прощаю его за то, что он сделал. Я не хочу жить всю жизнь во грехе. У меня нет желания оставаться на месте, нужно жить дальше. Что-то умирает, что-то растет. Все меняется, и я меняюсь. Один Дейв, кажется, застрял в своем маленьком мирке и не желает выбираться. Мишке нужно погулять со мной. Мы сблизимся. Выбираюсь на улицу и вижу у подъезда паренька. Он приветливо улыбается мне и спрашивает, знаю ли я Дейва. Знакомый, думаю. Да, знаю. А адрес? Что-то такое тоже знаю, да. Он благодарит меня и снова улыбается. В этот миг я чувствую, что у него и мишки есть что-то общее. — Красивый мишка, — говорит он. Теперь я знаю, почему он показался мне живым.…
ДЕЙВ
…Я помню, как тебя, Тревор, нашла полиция. Как оцепили здание и как весь мир был мне противен в тот день. У меня были кое-какие соображения, что делать дальше. С собой я имел не так много денег, чтобы позволить себе дать хотя бы мизерный отпор. И я решил бежать. По-мужски. Бежать, поджав хвост, потому что это представлялось мне неплохой идеей. Не самой тупой и возможно самой здравой за последние года. Я снял маленький номер в гостинице на окраине и купил новый телефон. Подержанный, на что хватило средств. Постригся — полностью выбрил голову и отрастил шевелюру на лице. Вернее, оно само получилось. В магазине для бедных приобрел пару комплектов одежды, старую выбросил. Банковские карточки — в мусорку, весь оставшийся капитал взял наличными. Написал Алану с нового номера: — Чувак, за мной гонятся. Помоги. Он ответил: — Знаю. Он написал: — Помочь не могу. Не выдавай себя. Меня тоже пасут. Скоро история уляжется, он не помнит наших лиц. Все будет хорошо, Дейви, только не паникуй. — Напейся, — посоветовал мне Алан. Купил себе выпить и весь вечер провел в пьяных изливаниях души какой-то молоденькой латиноске — по совместительству заместителю администратора гостиницы. Потом мы с ней переспали, и я скажу так: минет был хорош, но в жопу не дала. О, и да — теперь я не Дейв. Я Ник Миллер, бедный парень из трущоб без паспорта, без семьи и без друзей. Без прошлого и без будущего. Это, как я думал, должно было помочь. И на самом деле помогло. Следующие двадцать лет меня никто не трогал. Я зависал у латиноски, которую, как я выяснил, зовут Аполлония, и мы целыми днями курили крэк, смотрели порнуху и трахались. Мы попробовали по-разному: поза 69, анал, БДСМ. Я потихоньку начинал в нее влюбляться, пока не узнал, что у нее задержка. Потом она сделала тест и оказалось, что она беременна. Я тут же свалил и принялся колесить по городу снова, как бомж, изнывая от тупой тоски. Писал своей жене Алисон, но всегда отвечал отец Гарви. Ему, как я понял, было на меня глубоко срать и он даже не надеялся, что я окажусь сколько-нибудь полезным, а значит — и хуй с ним. Можно выбросить старину Дейва на помойку. Но я выжил! Я нашел свою дочь Рит. И я победил. Пока ты не пришел. Пока ты не убил Алана. Зачем ты ворвался в мою спокойную жизнь? Ища в своей жизни смысл, я наткнулся на стену суровой реальности — и вот что я скажу: это лучшее, что со мной случалось в жизни. Без шуток. Я был счастлив.…
ДЕЙВ
Я надеюсь, тебе нравятся последние строчки этой истории, Тревор... Да, прошло без малого десять лет, ты сильно возмужал. Теперь ты все знаешь, и мне нет смысла скрываться. Ты знаешь абсолютно все. Ты, мой друг, победил, а я проиграл. Можешь не тыкать мне в затылок свой пистолет, прошу тебя. Я никуда не денусь. Последние слова? Давай лучше последнее письмо, Тревор. Должен же ты знать, как был рождён на свет. Надя писала: «Дорогой мой Тревор. Мне горько это писать, но ты должен знать правду. Возможно, когда вырастешь. Я, твоя мать, Надя, люблю тебя больше всех на свете, однако ты постоянно спрашивал меня, где твой отец. Настоящий отец, кто излил в меня свое семя, а не Трой, упокой Господь его душу. Так вот, вся правда в том, что у тебя настоящего отца нет. Точнее, он есть, и это скорее всего какой-то наркоман или ещё хуже. Потому что в день твоего зачатия меня изнасиловали. Знаешь, как это бывает — я шла с работы, он подкрался сзади и сделал свое чёрное дело. В полицию я не заявляла, потому что моя матушка боялась позора. Потом я поженилась с другим человеком, твоим отцом, Троем, который не знал всей правды. Он принял меня, не отрекся. Добрейшей души человек. Твой биологический отец, сынок — насильник. И, возможно, ещё что-нибудь из списка: вор, мошенник, убийца, растлитель малолетних, жирный ублюдок, наркоман, алкоголик, и так далее. Не ищи меня — не найдешь. Люблю, мама.»…
ДЕЙВ
Не надо плакать Тревор. Можешь убеждать себя и дальше в том, что перед смертью я несу чушь, но я помню каждое слово. Каждое слово. Это правда.
Ты держишь в руках оружие, некогда принадлежавшее твоей матери. Это твое единственное наследство.
Ты помнишь, как мы познакомились? Я выкрал тебя из дома сиротки. Ты помнишь, как вцепился мне в руку?
Был и ещё один. Алан МакКин. Он помогал мне. Ты, верно, знаешь, что он умер не просто так. Ты его убил, Тревор. Месть в тебе сильна, но прошу... Прошу, Тревор.
Откуда в тебе столько ненависти, Тревор?
— Нет! В тебе! В тебе столько дерьма, Дейв, что ты даже не осознаешь этого. Не понимаешь, какая мусорка в тебе зарыта! Ты надругался надо мной! Говно ты, Дейв, которое упорно стоит из себя хуйню! Никто ты блядь, даже хуже. Как бродячий пёс!
— Тише, друг, тише, — говорю, — выпей. Расслабься. Успокойся. Само твое рождение – сплошная ошибка.
Ты помнишь мать?
Ты помнишь Алана?
И вот я думаю, а что, если в нашей жизни все как-то не так? Может, совсем не так? Может, мы живём, чтобы поскорее избавиться от этого всего? Так сказать, переродиться заново...
Я лишь хочу сказать, что всю свою жизнь я упорно доказывал всем, что я не говно, что я могу, что я хочу и сделаю. А по итогу получилось, что получилось, и весь мой мир накрылся одним большим дерьмом, а в целом так оно мне и надо, потому что нехуй хуйней страдать, не умеешь — не лечи, не знаешь — не берись, не хочешь — заткнись. Типо того. Я бы может что и исправил в этой жизни, но уж точно не сейчас, да и некогда уже. Только зря на все это говно время потратил, а по итогу осталось ничего. Ничего. Ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего, ничего...
Ты помнишь, Тревор..........................................................
…
РИТ
Рит отбросила рукопись. — Ну и дерьмо. Взяла в руки вибратор и легла на кровать. Плюшевый мишутка лежал рядом, смотрел на разврат стоически и невозмутимо, но душа его кричала. ОН БЫЛ ТАМ. ОН ВСЕ-ВСЕ ВИДЕЛ. И всем своим розовым милым видом метался, плакал, молился своему плюшевому богу, просился к Дейву Робинсону, который был уже мертв, окончательно и бесповоротно. Добро победило.
