Моя любовь всегда с тобой

‌"П-1, П-2, П-3, разум заперт изнутри!" Милый мой, любимый! Я, наконец-то дотянулась до тебя! Я так хочу тебя коснуться! Эхом разносится твой удивлëнный оклик в ткани пространства! Это дыхание нашей общей беды, Серëженька! Я слетаю с ватного облака к тебе так быстро, как только могу! Милый мой, протяни же мне руку! Схвати мою! Мы так близко! Это может напомнить мне по красоте и величию, по ощущению и значимости фреску Микеланджело. Меня ослепляет твоë настоящее лицо, однако, я ещë не так близко к тебе, как хочу! Хватай меня, хватай! Я опускаюсь в мареве белоснежного воздуха всë ниже, мягко группируясь. Ты тянешься ко мне изо всех сил — я дышу всë отчëтливее. Ты меня, к моей безмерной эйфории, касаешься! Я сжимаю крепко свою ладонь на твоей! — Серëжа, Серëжа, — я мягко приземляюсь близ тебя в рыхлое пространство облака, не выбираясь из твоей хватки, — ты, наконец-то, проснулся, любимый! Ты очень сосредоточен — не под стать этому месту. Я обнимаю тебя, становясь лицом к лицу. — Катя. — начинаешь робко ты и тут же заканчиваешь, не в силах осмыслить происходящее. Ты напуган. Тебя забили страшилками до смерти, ты выгорел изнутри параличом постоянного страха до пепла. Я всё это вижу, я это чувствую. Однако, в этом месте мы можем говорить отныне без преград наедине. — Серëженька, я с тобой, — я беру твою вторую руку в свою и подношу еë к своему сердцу, — я тебя чувствую, я всë тебе расскажу. Действительно — сколько же тебе не рассказали те, кто должен был защищать. Ты мягко меня отстраняешь и начинаешь изливаться внутрь себя бесконечной виной: — Ты же мертва, Катя, я совсем тебя не помню, — ты начинаешь захлëбываться от собственных слëз, — Я ведь убил тебя снова... Я прикасаюсь к твоей голове своими мягкими переливающимися ладонями, вылепленными из сладкого и гибкого пространства, — мне всë понятно. Жаль, я не могу это выразить словами так же быстро, как чувствую твою тупую холодную боль. Поэтому я мягко дышу тебе в шею и говорю: — Смерть не в теле, Серëжа... Я снова заглядываю тебе в глаза — силюсь найти способ откачать солëные океаны твоего страха. А у тебя в глазах лишь отражение ослепляющих бликов наших обручальных колец и золотого пиджака. Я по-доброму ухмыляюсь: — Значит, я Правая? Ты растерян и не знаешь что ответить. Мне так жаль тебя. Облако, на котором мы стоим, шевелится, бархатной тканью облизывает наши ноги. Это непривычно, но это расслабляет. Порывы ветра прекращаются, все природные звуки гаснут, пришло время для нашего разговора. — Давай на Землю, Катя, — ты хрипло отдаëшь не имеющий злостной тяги приказ и спрыгиваешь на исписанную причудливыми узорами яблок землю. А я знаю, что, отвернувшись, ты изгибаешься в смертной агонии боли последствий. Я это исправлю. Я отталкиваюсь от рыхлых перьев облака — подпрыгиваю до самого верха так, что ты далеко запрокидываешь голову, сводя брови в удивлении, — я роскошно переворачиваюсь в воздухе и иду вниз, будто по лестнице, — ты меня готовишься ловить, не переставая удивляться тому, как я нарушаю физику падения, — я падаю к тебе на руки, разгибаясь, — ты чувствуешь, что я ничего не вешу. — Здесь нет правил, милый, — я обнимаю твои крепкие плечи, стараясь тебя приободрить. — Но я! Я в Лимбо, мать твою! — ты опадаешь на Землю, заливаясь слезами тяжкого горя. Ты не веришь себе. Я сажусь рядом с тобой, укладывая кисти на твой бок. — Ты в безопасности. Я с тобой. — я сладостно дышу тебе в щëку и не могу тобой налюбоваться. — Спроси меня о чëм-нибудь, любимый. Эхо моего нежного вопроса безболезненными иглами прошивает орбиту ватного пространства, кругом ни звука, все замолкли в этом мире. Ты недолго думаешь, слегка успокаиваясь, и по-убитому хрипло начинаешь: — С-с-сеченов... — ты сглатываешь горькую слюну вины, — умер? Я и его убил? Я знаю. Я знаю всë Серëжа. Но ценнее всего то, что я знаю правду. — Не ты Серëжа, — я ложусь на тебя, двигаясь к твоим губам ближе, — Он знал, на что идëт. И да — ему свернул шею Захаров. Тебе это отнюдь не помогает, милый. И ты ворочаешься весь в слезах посреди этого цветастого пространства персонального рая. — Серëжа! Я окликаю тебя и взмываю вверх: — Мы, наконец-то вместе! Я так тебя люблю! Моему счастья нет придела — я так давно хотела увидеть и почувствовать своего мужа, тебя, мой мальчик. Ты шепчешь в пустоту: — Это всë галлюцинации, — уголки твоих губ опадают вниз, вместе со слезами, — я так устал от этого. Я плавно опускаюсь на мягкую траву и снова ложусь к тебе: — Серëжа, нет, — я забираюсь к тебе на спину, обнимая за плечи, — это реальность, это наш мир... — Но... — ты начинаешь сомневаться в моих словах и поворачиваешься ко мне лицом, — Я вижу не тебя, Катя, я вижу только Правую... Это всë "Восход"... Я провожу ладонями по твоим мокрым щекам и начинаю свой рассказ: — У меня нет тела, Серëжа, — я со всей серьëзностью заглядываю в твои глаза, — я это импульс. Ты меня не вспомнил, — ты горько отводишь взгляд, — но ты знаешь обо мне достаточно, чтобы смочь ответить на мой сигнал. Я нашла тебя. Я прижимаюсь к твоей груди щекой — ты очень волнуешься. Наш мир изгибается, меняясь под нас. Дует теплом воспоминаний жизни. — Ты видишь не совсем меня, скорее моë обличье, но ты меня можешь вспомнить, дай себе немного времени... Ты глотаешь комок боли и обиды на жизнь, горько выплëвываешь в сияющие облака: — Катя, я не я, я сам себе не верю, — ты заикаешься и не можешь продолжить. Я обвожу пальцами твои височные доли, готовясь направить: — Если бы это был не ты, если бы ты стал другим, я бы тебя не нашла, — мой голос становится всë тише, — ты не откликнулся бы, не смог. Я даю тебе почувствовать свою любовь, я провожу через пространство волны, ты откидываешь голову назад, глубоко вздыхаешь, и, наконец, улыбаешься. Ты больше не плачешь. Ты обнимаешь меня за руки и что-то сбивчиво шепчешь. Я тебя чувствую. Ты меня тоже. Между нами пролезает пушистая белая Муся — сначала обходит меня и касается лапкой, потом начинает изучать тебя. Ты пугаешься. Я беру Мусю на руки — она ластится ко мне, перебирает короткими лапками без когтей, цепляется за плечи. — Это кошка Захарова, — ты, кажется, бледнеешь, предчувствуя беду. Я отвожу все подозрения, обнимая Мусю: — Может быть, но Большой Земле нет до нас дела, поверь. И ты мне веришь. Тянешь руку к кошке. Она мягко от меня отталкивается, переворачивается в воздухе и приземляется к тебе на грудь — ты понимаешь, что она ничего не весит. Твоë красивое лицо украшает улыбка. Я не могу налюбоваться. — Знаешь в чëм жизнь, Серëжа? — я вкрадчиво начинаю шепотом. Ты улыбаешься, всë шире, играя с кошкой. — Жизнь в любви в твоих глазах, — я опускаю руку к тебе на колено, пуская внутрь тебя волну, — в еë глазах, — я одариваю прикосновением Мусю, — любовь в моих, — я готова расплакаться от счастья быть с тобой рядом, а ты запрокидываешь голову, принимая ласку. — Как хорошо с тобой, Катя, — ты шепчешь мне в лицо откровение, улыбаешься. — Мне с тобой всегда хорошо. Теперь мы вместе навсегда. Ты, наконец, спокоен. Мы встаëм и начинаем нашу неспешную прогулку по здешнему миру любви, плодородия и счастья. Муся, увлечëнная игрой с яблоками, бредëт прочь. Я знаю, что ты видел и чувствовал в Лимбо раньше — кровь, кишки, пытки, крики, страх, боль, хадра, безнадëга, холод, обман. А в это время твоë тело подчинялось чужим показам убивать. Этого больше не будет, милый. Ты осознал себя. Теперь ты всё контролируешь. Ты читаешь мои мысли и невесело интересуешься: — Филатова? Я видел еë здесь, раньше, — ты смотришь мне в лицо своими добрыми глазами, — она мертва? Я убил? Я касаюсь твоих плеч, размеренно дышу, проникаю взглядом в твои голубые радужки — ты всë понимаешь. — Однако, еë можно найти, — я опаляю дыханием жизни и любви твою щëку, — ты сможешь. Не расставайся с тем, что несëшь. Сейчас ты думаешь о Болгарии, мне есть что сказать: — Наша смерть в Болгарии, Серëжа, — я улыбаюсь тебе в губы, прижимая твои плечи к себе, — воля судьбы. Никто в этом не виноват, ни я, ни ты, ни Сеченов. Ты берëшь мою ладонь в свою и прижимаешь к своей щеке: — Мне было очень плохо без тебя, я боюсь, что помню тебя только, когда ты... Я знаю, что ты помнишь, милый. Как меня разрывало на части, мои выгоревшие волосы и обгоревшее лицо, как кожа ошпаренной кожурой слезала с моих костей, как я кричала в последний раз, как мой мозг разрубило на части. — Я тоже тебя помню таким, — я готова заплакать от накатывающей боли, — однако, мы не мертвы... — А там вообще... — ты вспоминаешь про Большую Землю, — Сеченов, ХРАЗ, Баба Зина... — Мама... — я проливаю слëзы, — она не знает, что я жива здесь... Я не могу дотянуться до мамы, как бы ни пыталась... Бедная она живëт в вечном горе... — Я и сам тебя не знал, — ты обнимаешь меня и гладишь по спине, — но я чувствовал, что рядом что-то есть. Я видел и слышал Слезу. Я смахнула выступившие слезы, улыбнулась и продолжила: — Слеза — это призрак моих собственных страданий по тебе, — я тянусь губами к тебе, а ты ко мне, — я очень часто к тебе приходила, когда только операция прошла. Я делала только хуже тебе... Мы заплакали в плечи друг другу. Заревели, как маленькие дети. — Но сейчас я в блаженстве, ничего лучше нашей встречи быть не может. Мы кружимся с тобой только вдвоëм в нашем мире, как будто только поженились. Как тогда. Завлекающе светятся вдали наши кольца. Одаривают нас отблесками золота. Символ вечной любви. Там, где они вращаются, очень тепло и мягко. — Они наши, понимаешь? Наши. Ты снова беспокоишься, я готова выслушать. Всегда готова выслушать. — Захаров в новом обличье опасен? — ты смаргиваешь последнюю свою слезу и задумываешься о нашей безопасности. — Очень. Но я не знаю, хочет ли он сюда. И сможет ли он сюда попасть, — я готова дать тебе право выбора и говорю, что знаю, — он скрылся. Ты крепко обнимаешь меня: — Катя, ты помнишь нашу свадьбу? Я понимаю тебя без слов. Киваю. — Конечно, милый. Я помню, как Дмитрий Сергеевич говорил тост, как плакала моя мама, я помню всë. Даже цвет скатерти. На меня накатывают воспоминания былой жизни, я транслирую их тебе. Мы, наконец, счастливы с тобой, Серëжа. Как раньше. У нас с тобой осталась только память друг о друге, полученная в другом мире, мы должны еë сохранить, чтобы чувствовать и понимать друг друга, Серëжа, эта память — наша, и она необыкновенно сильна. Однако здесь у нас есть вечность друг для друга, для нашей любви и новой жизни. Я знаю, что ты хочешь мне сказать и почему так смотришь. Я всë знаю, милый. Ради нашей общей памяти, ради воспоминаний о былом, ты хочешь вернуться Туда и сохранить хрупкое равновесие всего того, что оставил Сеченов после себя. Ты сможешь, Серëжа. Главное, что мы нашли друг друга. Ты смеëшься и улыбаешься, готовишься очнуться, ты обещаешь мне вернуться. Я не чувствую беспокойства. Наш общий рай нам улыбается, сзади подкрадывается Муся, готовясь прыгнуть на мою ногу. Предчувствие вечности прекрасным оттенком окрашивает пористые облака.