о кошмарах и тепле

шарлотте часто снятся кошмары. кошмары — рой гудящий плохих, страшных мыслей в ее детском сознании, по-настоящему настигающих беззащитную девочку в темное время суток — интересно, к слову, как кукловод понимает, во сколько включать звёзды, коих вайлтшайр никогда не видела воочию, но упоминания бесконечное количество раз слышала в любимых сказках, — когда в пространстве бумажных стен ее комнаты сгущается тьма, а на стене ровным, режущим слух, боем часы отсчитывают несуществующее в их пластиковом пространстве, такое игрушечное, время. в эти злые, беспокойные ночи невинной девочке то и дело грезяться то графичные изображения мертвого, безнадежно израненного и окровавленного тела беннета, по неосторожности не управившегося со своей бензопилой, то картины несчастных, по-особому извращенно расчлененных тел на ржавых операционных столах в зловещей, душной лаборатории доктора хаксли. после этих страшных грез маленькая шарлотта вынуждена просыпаться ото сна с хриплым криком, по обыкновению заглушенным при помощи подушки, и с россыпью созвездий слез хрустальных на ее трепещущих, светлых ресницах; после этих страшных грез шарлотта верит в существование тех жестоких богов, о которых твердят взрослые. богов, до марионеток которым дела нет да и не было никогда, помощи чей можно ждать веками — так и не дождаться. девчушка тихонько хнычет, прикрывая рот крохотной ладошкой, и отчаянно хлопает белесыми, словно прозрачными, глазами, силясь отогнать возникающие перед взором вновь и вновь картины гадкого, ужасного, очень-очень плохого сновидения. и получается сносно, да вот только раз на раз, как известно, не приходится, и горькие всхлипы таки рвутся наружу, сотрясая хрупкое тельце в белом и блестящем, словно сотканном из самих звёзд, ночном платьице — очередной подарок дорогого айдена. дыхание вдруг, впрочем, спирает, ледяного воздуха в ее комнате резко и нестерпимо становится недостаточно, и шарлотта чувствует подступающую тихую истерику; из темных углов ее некогда уютной и светлой комнаты как назло ползут зловещие тени, и девочка подскакивает с кровати, а после, босая, сломя голову бежит к двери, быстро-быстро распахивая ее; выбегает в коридор. о картонные, казалось, сужающиеся с каждым мгновением стены безпросветного туннеля, кромешного, напоминающего черную дыру, отдается топот маленьких ножек, ударяющихся о ледяной паркет с определенной методичностью. во тьме коридора ничерта не видно и чернота, словно мазут, застилает взор, однако маленькая шарлотта наизусть знает, какая по счету из дверей верная; ведь находить ее, одну-единственную, в этой черноте ей приходится не в первый и даже не во второй раз. град ударов маленьких кулачков о поверхность отдается в воспаленном мозгу гулким грохотом, и девочка, чей взор застелен пеленой слез, а сознание помутнено критическим недостатком воздуха, отнюдь не сразу замечает, как преграда исчезает, а держащий ее все это время вес испаряется, заставляя потерять равновесие. здравый разум бьётся в голове птицей в клетке в ожидании падения в эту черную бездну, однако невесомости та не чувствует и удара за ней тоже не следует. нежданно ее тело ловко подхватывает загадочное тепло, и если бы шарлотта была в себе, непременно опознала бы в нем родные руки. — ...тта? черт возьми. шарлотта! — упомянутая чувствует, как оседает на пол, поддерживаемая — чем? кто зовет ее по имени, и в голосе кого сквозит такое явное волнение? запредельно громко, но вскоре звон в голове отступает настолько, что можно разобрать отдельные слова, а после и фразы. — лотта, ты только дыши. слышишь? шарлотта. дыши. ну же. чей-то хриплый и, кажется, сонный голос пробивается сквозь белый шум в ее голове, наставляет сделать вдох... а разве не дышит? но девочка не раздумывает, безприкословно повинуется, цепляясь за то единственное нечто, что удерживает ее в сознании. лёгкие, кажется, резко опаляет ледяной прохладой, и тьма, сгустившаяся в ее поле зрения, тихонько отступает, тихим бормотанием обещая вернуться в следующий, и следующий, и следующий разы; однако вайлтшайр сейчас не до призрачных обещаний. девочка дышит, остервенело вдыхая снова и снова столь необходимый сейчас воздух. шарлотта осторожно, медленно-медленно, приоткрывает глаза и видит перед собой фигурку, такую хрупкую и, кажется, не больше ее самой. «феликс» — проносится в мыслях, слово такое знакомое-знакомое, и, кажется, отдает теплом и нежностью... точно, феликс — тот самый, что язвительно шутит над ней и наотрез отказывается примерять айденовы платья. осознание ослепляет ее яркой вспышкой. — ...вот так. лотта, ты со мной? — за поставленным вопросом следует тихое «мгм» и очередной всхлип, но, кажется, ответ это означает положительный. тело неожиданно тяжелеет, и, уставшее от стремительной пробежки от одной комнаты к другой, неконтролируемо накреняется — благо, руки, не отпускающие ее все это время, вновь не дают ей потерять равновесие, и спустя секунду девочка чувствует, как ее тело оказывается в чужих объятиях, а на струящиеся жемчужными нитями волны белоснежных волос покоится теплая рука, бережно их поглаживая и пальцами расчесывая попрядно. — хорошо, шарлотта. все хорошо, только не реви, — тихую и нервную речь то и дело перебивает тихое, чуть слышное хныканье, но девочка слушает, ловит каждое слово, чувствует бесконечную благодарность и старается думать о хорошем. о плюшевых зайчиках в ее комнате, о сказках, феликсе с этим его цветком... в тусклом свете ночника, прижавшись к ледяной стене, трогательно сидят двое крохотных силуэта и силятся найти в друг дружке свое тепло и покой, ведь кроме них двоих в такие моменты друг у друга больше совсем никого нет. шарлотта все же тихо плачет, не сумев совладать с эмоциямия, бьющими через край, и феликсу в это время только и остаётся, что интуитивно крепко-накрепко прижимать к себе ее дрожащее тело и шептать в чужие волосы что-то такое глупое, но непременно успокаивающее: о том, что утром — а утром ли? — они снова будут заполнять пустые страницы ее дневника звездами, не отрывая грифелей цветных карандашей от бумаги, пить ледяное молоко и созерцать белый шум по экранам всех телевизоров вместе с беннетом. в эти злые ночи шарлотта остается в комнате хониккера и его объятиях до тех пор, пока плохие мысли не отпустят ее, а дрожь в конечностях сойдёт на нет. после феликс, конечно, снова станет грубым и саркастичным, но, несмотря на это, они обязательно пьют теплое молоко на кухне с неизменной этой его репликой «тц, ты нам квартиру подпалишь. дай-ка я сам разогрею.» в такие злые ночи после ее тихого «можно мне остаться?» и его недовольного, но неизменного «оставайся» эти двое засыпают на кровати в комнате мальчика, свернувшись в тесный клубочек, крепко прижимаясь друг к дружке и отгоняя все страхи и тревоги куда подальше. это время — комфорт, безопасность и никаких жестоких богов и теней, ползующих по потолку, вместо них — нарисованные на следующий день в дневнике и на руках звёзды карандашами, цветными. этим утром шарлотту разбудят (шуточным) щелбаном в лоб.