Блажь

«Не знаю жалости — вот и не зверь я.»

У. Шекспир «Ричард III»

      Джулиана вздрагивает от дроби копыт и приникает к окну. Глаза тускло вспыхивают: три дня в тисках стальных чудовищ — и даже его появление доставит мерклую радость. Тем более, что охота увенчалась успехом, и он привез трофей: связанная по рукам и ногам девчонка все еще хмурится, мычит и упрямо бьется. Король и Камелот, конечно, обречены, но дочь живой вышла из смертоносного леса: тревоги утолены, затоплены облегчением, и благородной скорби не остается места. Все же на козлах по-прежнему грохочет железный возница, грузный металлический урод закидывает Кайли на плечо, точь-в-точь наковальня, и повсюду, куда ни глянь, блестят бока, крюки, шипы и лезвия. Она провожает дочь жадным нежным взглядом, но не роняет ни звука и не двигается — ждет его разрешения. Счастливую опрометчивость вполне могут счесть неповиновением и попыткой бегства.       Рубер натягивает поводья и всматривается: вероятно, ее кормили урывками, скупясь на привалы и не разводя огня. В сумерках он отдает приказ остановиться: истуканам нынче страшна разве что ржа, а вот ему для доброй схватки необходимо подкрепиться. Раздвинув полог повозки, он гостеприимно осклабляется и кивает:       — Выходи.       Джулиана с опасливым подозрением, подобрав юбки, придвигается шаг за шагом: надеется, что он уйдет и не придется проходить так близко, задевая рукавом. Соступая на землю, она спотыкается и чуть не падает навзничь: взаперти ноги окостенели. Рубер ловит ее за локоть и снисходительно смеется. Джулиана, не благодаря и не глядя, распрямляется и, чуть прихрамывая, идет к костру. Рептилья туша на вертеле заставляет ее замереть в замешательстве, и Рубер в насмешливой спешке галантно расстилает на земле свой плащ. Джулиана медлит, но с достоинством хозяйки положения расположиться на росистых травах ей вряд ли бы удалось: она садится на пятки и чинно разглаживает ткань. Рубер рывком сует ей сочащийся жиром кусок:       — Мясо дракона. — и добавляет с наигранным волнением. — Надеюсь, не побрезгуешь?       До колик смешно наблюдать, как она, брезгливо поджав губы, принимает подпаленный шмат, досадливо следит, как мясной сок струйками перечеркивает запястья и скрывается в рукавах, как, спасая платье, вытягивает руки подальше и ковыряет обугленные чешуйки. Кисейная леди и в плену.       — Могу я увидеть дочь?       Она покорно терпела весь день, превратившись в слух, и сейчас забывает даже об отвращении: наконец впившись в него глазами, безотчетно стискивает мерзкую дичь. Рубер отщипывает от ее порции, задумчиво крошит пальцами жесткое черное мясо и, как бы размышляя, тянет:       — Но ведь знать, что твое чадо цело и невредимо — сущая награда… А награду стоило бы заслужить… Послушанием и сговорчивостью, к примеру! Что скажешь?       Джулиана коротко гневно выдыхает и резко отворачивается — каштановые волосы всплескивают у него под самым носом, как разбившийся о камни бессильный прибой. Он отправляет в рот растерзанный кусочек, со смаком пережевывает и светски замечает:       — Знаешь, тогда, у тебя в гостях я неверно выразился: я дорожу мирным временем! Именно тогда обзаводятся женами, детьми — обрастают близкими, сливаются с ними в единое существо, вроде многоглавого дракона. Но лишь одна голова клыкаста, остальные — беззубы, их можно запросто и за горло взять, а обомрет-то вся зверюга!       Он мимоходом стучит по предсмертному оскалу жарящейся твари и, обхватив ее запястье, толкает к недотроге неприглядное кушанье.       — Ешь, Джулиана. Может, получишь мощь семи королей!       Она вырывается, враждебно сжавшись, явно готовая швырнуть угощением в него и сверх того (попытаться) отвесить пощечину. Вышло бы забавно, но опасно: он привык выворачивать кисти и с налету крушить черепа, а не церемонно придерживать хлипкие женские ручонки — ненароком мог бы и сломать, как ветку.       — Ну же, леди! Я одолел это страшилище голыми руками! Небось, ни один рыцарь, ища твоей благосклонности, не откаблучивал такое!       Джулиана сдается. Она зла, утомлена, голодна и беспомощна и пресекает его настойчивые издевки единственным доступным способом — яростно, с ненавистью кусая. Драконятина тошно горькая и воняет дымом: то ли по природе своей, то ли закоптившись в пламени. С честью отстоять себя не получается: Джулиана морщится и сплевывает чешуйку, прилипшую к губам. Рубер с любопытством созерцает, как глаза ее заволакиваются слезами и начинают блестеть под стать испачканным в жире рукам и рту.       — Ну вот, — удовлетворенно заключает он. — И нечего попусту обиды разводить: твоя деточка в добром здравии! Правда, немыслимая вертихвостка: умудрилась и в чащобе подцепить какого-то слепца. Он зорко бдил, чтоб на ней не осталось ни царапинки. — он хохочет над собственной двойной остротой. Джулиана зажмуривается, с натугой сглатывает и настороженно замирает, вся внимание.       Рубер утешительно похлопывает ее по плечу: слабачка перекашивается и едва не заваливается набок. И почему эти чахлые людишки не понимают: как не стремиться к власти, если любого из них плевком перешибешь? Зачем толкаться в их малахольном стаде, если он бесспорно рожден вздергивать их за шкирки и топтать?       — Не пугайся: я счел, что бездомный калека — дурная компания для рыцарской дочери, и застрелил его.       Ей невдомек, благодетелем или совратителем был тот убитый отшельник, но само упоминание смерти, упав камнем, гонит ледяную рябь: леди ежится. Рубер раздраженно чешет сожженную ладонь: упорная паршивка таки довела его белого каления этими позорными салочками!       — Девчонка, к слову, вся в отца: вечно лезет поперек дороги!       Разъяренная Джулиана уморительно мечет в него куском туши. Случайно изувечить ее все еще не хочется, поэтому, молча поймав снаряд, он сворачивает смех до ухмылки: иначе дуреха непременно решит, что он глумится над ее почившим муженьком, и кинется в бесславную драку.       — Давай-ка проясним: я убил твоего супруга не потому, что он был самым ве-е-ерным сторонником сопляка-Артура, а потому что он первым подставился! Со мной сцепилась вся камелотская шайка, но этот добежал быстрее прочих. Я размахнулся — он принял удар, вот и все злодеяние! Изольда, будь разумна: я победил его в честном бою! Стало быть, на моей стороне был Бог!       Скорбящим вдовам далеко до великодушных девиц из песен, но непреклонная догма обезоруживает. Полезно ввернуть этакую чушь — Джулиана смятенно затихает. Она не согласна до крика, но ей нечего возразить.       Грифон, со свистом спикировав, приземляется по ту сторону костра и, полыхнув зелеными моргалищами, все же вырывает из нее вопль. Польщенно зашипев и вздыбив перья, зверь голодно косится на внушительные остатки их трапезы и угодливо докладывает:       — Дорога впереди чиста: ни патрулей, ни поисковых отрядов.       Рубер, презрительно скривившись, не оборачиваясь, пихает Джулиане ее обмусоленный ужин и, с хрустом открутив драконью ногу, бросает разведчику.       — И это все, ничтожная ты скотина?       Чудовище с клекотом вгрызается в подачку и, упоенно чавкая, бурчит:       — Дареному коню в зубы не смотрят!       Хозяин тут же беспощадно дергает его за тонкий шерстяной хвост и, переждав надсадный кошачий визг, внушительно цедит:       — Если я еще хоть раз услышу чертову пословицу, то на завтрак у леди будут твои лапы: задняя и передняя, чтоб могла попробовать и льва, и орла! Мой конь способен забить копытами воина, а ты, чучело, не справился с пташкой!       Наученный печальным опытом грифон припадает на брюхо и, показывая разодранную морду, льстиво бормочет:       — Но мой могучий господин душит драконов, в сравнении с ним все жалки!       Джулиана внезапно вторит:       — Правда! Ты верно сказал: никто не сумел бы голыми руками одолеть дракона.       Она не робела так даже, когда окна ее дома разлетелись, будто стая напуганных пичуг, и он ворвался с ордою полуголых дикарей, в вихре пламени.       — Это великий подвиг! Ни один рыцарь не дерзнет сражаться с этими бестиями, а ты мог бы в два счета истребить их…       Джулиана тоскливо упирается взглядом в свои ладони — удивительно пусты: ни дочери, ни мужниной памятки… А она, пожалуй, потащила бы с собой чертов щит, если б не страх кощунственной расправы. Рубер мельком представляет, как она баюкала бы его, гладя по сплетению трех колец, как нечаянно и несуразно заслонялась б им… Нахохотавшись вдоволь, он, несомненно, отобрал бы злосчастную рухлядь: сейчас та в аккурат пригодилась бы вместо блюда! Джулиана в бессилии ковыряет обгорелый кусман, в застывшем жире зябнут пальцы.       — Если очистить угодья ящеров, откроется невероятный простор… Славнейшие правители не могут похвастаться такими владениями!       Наивная лгунья. Она, разумеется, в глаза не видела обглоданных скал, испепеленной пустоши, тлетворных паров, заводей лавы и едких, как желчь, водопадов, но настырно, в спешке выуживает из легенд манящие слова.       — Земля быстро оправится, и в те края хлынут тысячи крестьян, мечтающих о наделе! Они избрали бы тебя своим владыкой и почитали б как грозного бога! — глухой несмелый голос истончается в молящий вскрик. — Губи драконов, а не людей!       Рубер закатывает глаза и клокочет взбешенным рычанием — багряные доспехи свирепо бряцают, и Джулиана, ахнув, вскидывает голову и загораживается локтем, заведомо готовая встретить занесенный меч.       — Похвально, леди! Король признателен тебе! Сыграй на арфе, спой балладу, и я наверняка расчувствуюсь! В заискивании ты не уступишь этой твари, лягте рядом! — всполошенный грифон, отпрянув, бестолку щелкает клювом и прижимает уши. Фыркнув — костер плюет искрами, на юбке у леди чернеют крошечные заеды — Рубер хлопает ее по руке, и Джулиана, побледнев, роняет кисть на колени — та трепещет, как дохнущая однокрылая голубица.       Вскочив, он в остервенении обшаривает глазами лагерь, будто стискивает свое богатство в кулаке до сочного чавканья, чтоб закапало. Безмозглое пугало, прихватив подачку и прикрывшись крыльями, стелясь, пятится к повозкам. Зарево костра — как клинок, наставленный в горло сгущающейся ночи. В неверном полумрачье рыскают стылые отсверки: его стальное воинство отсечено от холода, глада и сна, и время до рассвета для них теперь цедится пустой вечностью. Как старик-монах, умертвивший плоть, перемалывал бы часы молитвой, так его солдаты монотонно бродят, разнашивая неутомимые тела, то и дело скрещиваясь в безразличных схватках. Вместо зряшного трепа — железный лязг: каков ты — каков я, булавы — мечи. Вместо пьяного разгула, резни за добычу, слюнявой тоски по девкам — железный лязг: победил — упал. Заточенные под одно: в их башках, наверное, не осталось самой короткой сальной песенки! Насыщенный и разморенный, Рубер залпом вдыхает чад костра и представляет, как запылает Камелот. Сто горящих башен будут подобны граду стрел, пущенных в осажденное небо!       Джулиана со всхлипом мнет и гладит «поверженную» кисть, и он, сойдя с крепостной стены, находит ее в тени своих замыслов. Жар полыхающей столицы кого угодно обратит в топленый воск. Рубер роняет с блуждающей ухмылкой, еще мечтательно щурясь:       — Вообрази, что твоего муженька усадили бы за прялку. Лютая скука. Мир — болото, Джулиана, я гнию в нем заживо. И, напевая мне в уши об урожаях, пахоте и всеобщем довольстве, ты рискуешь, сильно рискуешь.       Взяв подмышки, он волочет ее вверх и ставит на ноги. Позабытый мясной обглодыш скатывается с ее колен: от широкого масляного пятна вьется вниз прерывистая дорожка. Замученная Джулиана в беспамятстве отряхивается, веселя его. Левая рука перебито висит. Завладев ею, Рубер деловито ощупывает кости — леди, отвернувшись, с шипением морщится.       — Обошлось, — сообщает он снисходительно. — А я уж испугался, что мой ключ от Камелота погнулся.       Джулиана с ненавистью пятится, пытаясь высвободиться, но он, разумеется, не пускает: ехидно прячет пойманную ладонь на груди.       — Не спеши в постель: вечера у огня навевают воспоминания. Странно, право, что ты встретила меня словно заклятого врага, хоть прежде мы виделись единожды. Супруг жаловался?       Как же звали этого доблестного кретина? Что-то звучное… в самый раз, чтобы, стоя над могилой, восклицать: «Он был отважен и благороден, как лев!» И хватит. Имена нужны хилякам: проще в разгар боя, расставаясь с потрохами, клянчить помощи. Смешно! Он коротал с этими олухами засады, выползал из топей, носился по оврагам, скакал с ними бок о бок, но через пару дней будет кромсать их в падаль, не узнавая. «Негодяй, ведь мы вместе обратили в бегство вражеские полчища!» Ах, да? Прости, приятель, у меня паршивая память на лица!       — Каким же ветром тебя занесло тогда в наш лагерь?.. Скрывалась неподалеку у матери, сестры?.. Не суть, ведь ты милостиво подарила мне танец!       Он отвергал все ухищрения мирных передышек: затишье — для подсчета лестных зазубрин на клинке, заточки оружья и сбора дани с трупов. Пляски — потеха дурней, которым вскоре корчиться на острие. Но прочий цвет рыцарства млел, в один голос равнял гостью с ангелом, скрипя зубами, кланялся так, что раскрывались залатанные раны, стыдился своей немытости и вшей и не смел приблизиться. Рубер сгреб ее в охапку и закружил раздора ради. Наступал на мыски и пятки, больно сжимал запястья и вел, как лошадь в поводу — пораженная Джулиана вежливо, чуть свысока все сносила. Злосчастный Лев беспрестанно грызся с ним, а тогда, рухнув с седьмого неба, грянулся оземь и чуть не свихнулся от ревности. Сопляк Артур, на чьей башке вместо короны копошились гниды, все держал его за плечо и шепотом увещевал, украдкой почесываясь.       — Увы, боюсь, за десять лет я позабыл все премудрости!       Джулиана вонзает подбородок в плечо, исступленно отворачиваясь. Натянутая шея каменеет: не молочная полоска — горный склон, с которого впору срываться обвалам… Заинтригованный зрелищем, Рубер проводит костяшкой по начертанию мышцы: гладко и крепко. Джулиана тут же инстинктивно замахивается. Он играючи ловит карающую кисть и хмыкает, силком сплетая липкие от жира пальцы.       Убогое преддверие танца: обе руки леди в плену, а сама гордячка едко смердит углем. Сопротивляться сполна уже, видно, не хватает смелости: Джулиана зажмуривается и отчаянно отталкивает его, упершись в грудь кулачком не страшнее вишневой косточки. Его ладонь незыблемо громоздится сверху, погребая любой мятеж. Джулиана все же безнадежно ворочается еще пару мгновений, униженно отзываясь в нем каждым движением. Сторожащая пятерня тяжко, жарко давит, железный панцирь рассекает кожу. Воля лопается. Скользко трепыхнувшись в его хватке, кулачишка расправляется и кротко льнет к доспеху — рука падает увядшей виноградной плетью. Рубер отвешивает с рассеянным злорадством:       — Что, считаешь удары сердца? Оно и впрямь у меня есть…       Охваченный странным завороженным интересом, он выпускает ее правую кисть и сосредоточенно перебирает хрупкие пальцы, трет подушечки, нащупывает прожилки между фалангами. Джулиана, закусив губу, искоса остекленело следит, как он проводит по линиям на ее ладони, и смутно морщится: обломанные ногти больно скребут кожу.       Она смешно ахает и взмахивает ногами, тщась найти опору, когда Рубер отрывает ее от земли. И впрямь невесома, все равно что горсть воды… Топчась на месте, он кружит ее и сбивчиво переступает, то толкаясь вперед, то пятясь, то шарахаясь в сторону. Леди щерится локтями, безуспешно впиваясь в его ладони. Рубер хмурится с фальшивой жалостью и покровительственно убеждает:       — Ну, не бойся: я точно не отдавлю тебе ноги!       Джулиана словно утекает сквозь пальцы, но сомкни их крепче, неминуемо раздастся треск. И он с хищным азартом смакует эту жуткую неведомую легкость. Пустячный кинжал лежит в руке тяжелее, чем она! Леди скорчивается, хороня лицо в тени, — отсвет огня жадно выхватывает полумесяц щеки и виска, обжигая в медь. Ее юбки вновь и вновь обвивают колени, откликаясь на каждый шаг. Джулиана устало никнет — изнеможенные руки простираются по его предплечьям. И на ум впервые приходит: а ведь она дала ему бой! Встретила в центре комнаты, не дрогнув — гневным приказом, ударом в ответ на оскорбление, подняв тряпичные кулачки вместо копья. Лорд-муж давно насытил червей, а трясущийся слуга пластался по жене и дочери.       Рубер ставит ее на землю и, не возвращая свободу, удерживает за талию: Джулиана так нелепо, дурманяще тонка, что пальцы, сойдясь на спине, запросто спаиваются в замок. Леди, пряча взгляд, оцепенело дышит на ладони: закоченели от доспехов. Летние ночи теплы, но не отогревают металл.       — Твоей дочурке, верно, не спится на новом месте. Передать ей поцелуй на ночь? — предлагает он вкрадчиво. — Только вручи! Не тревожься, я надежный посланник!       Джулиана, закрыв лицо, немо бросается ему на грудь, как зверь, забивающийся в дальний угол клетки. Польщенно хмыкнув, Рубер в предвкушении тянется к растрепанному узлу волос — каковы они на ощупь, мягче конской гривы?       Что-то, царапаясь, ныряет под панцирь, и соплячка, отпрыгнув, в пылающем торжестве воздевает добычу: замри и слушай, или твоя заветная склянка брызнет осколками в костре!       Огромная ладонь, скорее лапа, ложится ей на голову, давя затылок и впиваясь в лоб. Все чернеет. Впервые ощущая, как хрупки и близки ее кости, Джулиана, не медля, кладет зелье в подставленную горсть. Возвращая его за пазуху, Рубер чеканит с холодной яростью:       — Еще раз выкинешь такое… — выдрав из ее волос шпильку, пихает в руку, комкает ее в кулак, мешая мясо и металл. — Я превращу твои холеные цапки в две иглы! Хватать не сможешь, а выскрести мне глаза не успеешь! — треск сломанного железа колет ладонь. Леди охает, и Рубер, остервенившись, сгребает ее и вгрызается: у кривящихся губ вкус гари и протестующего мычания.       Джулиана пронзительно вскрикивает, когда ее перекидывают через плечо. Перевернутая, она болтается в пустоте, не смея шелохнуться: вдруг задерется платье… Горячая лапа постыдно щемит колени сквозь шелк. Броня неистово лязгает, каждый шаг — неокрепший удар под ребра. Земля шарахается, ошметки мглы и пламени зыбко мечутся в непрестанном пожирании. Прочь от костра, к повозкам — наваливается страх, полоумный и необоримый. Как часто псы, сцепившись, катались у ее ног, а в следующий миг, рыча, не распавшись, уже совокуплялись — те же оскалы и вздыбленные загривки…       Рубер стаскивает ее, встряхнув, и шваркает о деревянный пол. Рыжие патлы всклокочены, левое веко припадочно дергается, а глаза безумны и зелены настолько, что от ответного взгляда садняще больно. Он рявкает, обнажая клыки — слишком белы, крупны и крепки, Джулиана мимолетно удивляется, что рот не раскровлен:       — К твоей девке приставлено семь нянек. Удерешь — спрошу с нее!       Подползший грифон лезет из-под локтя, злобно таращится и шипит, подлизываясь:       — Сглупишшшь — она и впрямь останется без глаза!       Рубер нещадно пинает его во впалый бок, и скотина с воем исчезает в темноте.       Леди пошатывает и умывает ужасом, как талой водой, — лицо озаряет ноющая ясность. Он недоверчиво касается скул — эти черты острей ножа, какого дьявола они не режут? Загрубелые пальцы не различают всего, и Рубер вбирает точеный овал всей пятерней. Дурь и блажь: он ведь был куда ближе, чувствовал ее рваное дыхание, сминая нос, рылся во влажном рту! Чиркает костяшками по губам, выщупывает подбородок, гладит щеки в разлет тылом кисти — всюду дразнящее бархатное тепло… Загнать! понять! — юркает за мочку уха, ускользает в волосы, затаивается в ключице, теряется под платьем…       Джулиана сипло глотает воздух, когда он стискивает хрусткое плечо, натягивая ворот. Рубер выпрастывает руку и, сощурившись, долго досадливо смотрит. Потом произносит тихо и глумливо:       — До завтра. Пусть тебе приснится Камелот, Джулиана, — ощерясь, обещает. — Ибо я сотру его в прах.       Размахивая Экскалибуром у костра, опять и опять снося башку Артуру, он думает, как странно оставлять в живых атаковавшего и проигравшего и находить нападение лестным.