До безобразия простой план...

Открывая свое сердце, ты становишься уязвим. Это была абсолютно простая, понятная даже маленькому дитя истина, и это была та истина, которой он всегда придерживался. Говоря откровенно, он вовсе не понимал преференций этой пресловутой любви. За те две сотни лет, что он пробыл безвмолвной игрушкой в руках своего хозяина, он и вовсе забыл о таких вещах, как доверие, дружба, и прочая ерунда. Дроу и вовсе его бесила. Серокожая дура, которая только и делала, что пыталась спасти весь мир и еще парочку бедолаг вдогонку, наплевав на саму себя, безмерно его раздражала этой своей безвозмездной любовью ко всему живому и верой в добро. Да и вообще, дроу-палладин — расскажи кому, не поверят! Его план был до безобразия прост и легок, как ему самому казалось. Наплести на острые уши побольше слов о этой самой треклятой любви, соблазнить, и просто пользоваться этой мерзкой наивной дурой в своих интересах. План был прост и должен был сработать идеально. И он начал работать так хорошо и правильно, что эльф был бесконечно доволен собой. План был прост и легок и работал отлично до тех пор, пока не сломался какой-то винтик в мертвом сердце вампира, и пока он с ужасом не почувствовал, как этот поганый орган в груди пропустил удар в тот момент, когда в миллиметре от безмоглой башки дроучихи не просвистела стрела. Ничего не бывает слишком просто, ведь так? Астарион ненавидел любовь. Любовь делает разумных существ сущими идиотами, толкает на чудовищные глупости, меняет до неузнаваемости. Великие волшебники становятся жалкими глупцами. Могучие воины превращаются в хлипкую размазню. Астарион за свою долгую жизнь видел достаточно влюбленных глупцов и знал слишком много историй о том, к чему приводила эта воспетая глупцами в балладах для глупцов любовь. И впервые поймав себя на мысли о том, что в Катаре он видит не только объект для утех и ходячий щит, но видит в ней личность и человека, эльф не на шутку испугался. Пенял было на голод, на паразита в мозгу и даже на просроченное вино. А потом, будто выйдя из колдовского транса, обнаружил, что смотрит в ее сторону украдкой, когда эта бестолковая паладинка в который раз пыталась без боя образумить противника. Бестолковая, глупая, безмозглая, раздражающая до скрипа клыков. Богомерзкая дроу, будь она трижды проклята. Будь трижды прокляты ее шрамы, расчерчивающие безобразно нежную, мягкую серую кожу. Будь трижды проклят ее мелодичный голос, звучащий, как шум листьев в спокойном ночном парке, которым она обращалась к нему по имени. Будь трижды прокляты ее глаза — полностью черный, как бездна, и красный, словно свежая артериальная кровь, которыми она тепло смотрела на него. Будь трижды проклято ее бессовестно красивое, податливое тело, каждый изгиб которого он успел выучить наизусть. Будь вся она трижды проклята. На очередной стоянке ему было не по себе. Не помогала отвлечься ни книга, ни разговор с милашкой Карлах, ни попытки достучаться до него от Гейла, ни прогулка. И когда на поболтать к нему решила прийти Катара, его и без того не самое лучшее в мире самообладание окончательно дало сбой. — Выглядишь… взволнованным. Что-то не так? — эльфийка чуть хмурится, окидывая взглядом эльфа. — Нет-нет, что ты, — Астарион пытается придать себе привычный безразличный ко всему, кроме себя, вид, но получается откровенно фальшиво. — В последнне время ты сам не свой. Это из-за… Касадора? — предполагает Катара, склонив голову набок и сочувствующе глядя на товарища. О, Боги, как же он ненавидел это ее лицо! — Нет, все… в порядке. Просто я чувствую себя… мерзко. Гадко, — он вздыхает, и оставляет свои жалкие попытки выглядеть собой. — Ну, в таком случае, выкладывай, — эльфийка скрещивает руки на груди. — Друзья на то и нужны, чтобы выслушать, когда в душу кобольды насрали. — Мне нужно поговорить с тобой кое о чем. О… нас, — последнее слово заставляет эльфа скривиться. — О, великий Тир, я не заставляю тебя спать со мной сегодня, — Катара беззлобно смеется. — И если вдруг тебе надоели наши с тобой ночные «посиделки», то я все пойму. Все нормально. — Видишь ли, у меня был план касательно тебя. Простой и милый план: соблазнить теябя, переспать с тобой и лгать тебе, чтобы ты не подумала предать меня. Мне было нужно, чтобы ты влюбилась в меня, и чтобы я не вляпался в тебя сам, — повисает пауза. Астарион замолкает, подбирая слова. Такого уже две сотни лет с ним не случалось, если не больше. — И вот здесь мой план пошел не по тому пути. Дал осечку. Катара молчала, слушая спутника. Она, быть может, и была наивной, но прекрасно понимала и была готова к тому, что чувства ее невзаимны. И даже такой исход ее устраивал. Любить можно и безвозмездно. Тем более, что вампир мастерски создавал иллюзию той самой взаимности. — Ты… уникальная. Замечательная. И заслуживаешь куда большего, чем моя ложь, знаешь ли. И я хочу, чтобы мы были чем-то большим. Дроу слышит, как отчаянно он старается контролировать голос, но слышит едва заметную дрожь. Видит, как он изо всех сил пытается выглядеть «как обычно,» но также видит, как чуть изгибаются брови. Ему… страшно? Больно? — Кто даст мне гарантии, что ты не играешь на моих чувствах прямо сейчас? — губы Катары трогает слабая усмешка, и Астарион готов поклясться всей своей темной душой, что ощущает укол стыда. — Стал бы я заводить об этом разговор, если бы я хотел воспользоваться тобой в очередной раз? Клянусь, сейчас в моих помыслах нет ничего дурного, моя дорогая. Эльфийка не отвечает, давая вампиру высказаться. — Просто. . проблема в том, что я двести лет только и делал, что водил несчастных к Касадору. Я не знаю, что я имею ввиду, когда говорю о том, что я хочу, чтобы мы были чем-то большим. За эти два века любая близость для меня была только для того, чтобы привести Касадору новое мясо. И хотя сейчас я чувствую… что-то, — он снова морщится. — Я понимаю, что это — другое. Но мне все еще… мерзко. Чувствую себя грязным. И ненавижу себя за то, что ощущаю, — в голосе отродья, наконец, скользит совсем уж из ряда вон плохо прикрытые стыд и боль. — Я не могу иначе. Как бы я ни хотел, я не могу делать иначе. — Значит, это повод научиться, — теплая улыбка изгибает губы эльфийки, когда она заглядывает в глаза Астариона. И ее ответ, кажется, окончательно выбивает почву из-под его ног. Вампир расстерянно смотрит на дроу, будто только что перед ним развеялась иллюзия и вместо темной эльфийки перед ним стояла уродливая огриха. — То-есть, ты… Катара не считает нужным ответить. Только делает шаг навстречу и заключает вампира в нежные объятия, уткнувшись носом в вечно холодное плечо. Астарион замирает, словно столб, пребывая в полной расстерянности. Стоит, разведя руки в стороны, и не имея ни малейшего понятия, как реагировать на этот порыв любви. Пальцы дроу мягко, нежно и даже с опаской касаются витиеватых шрамов на спине эльфа, и лишь после этого вампир находит в себе смелость, чтобы наконец ответить на порыв дроу. Он обнимает Катару очень осторожно, прикрывает глаза, носом утыкаясь в ее беловолосую макушку. И боится. Уже давно ему не было страшно. И никогда еще страх не принимал такую формую. Астарион боится, и не имеет понятия, чего именно. — Что ж… ты — сплошной сюрприз для меня, — он слабо улыбается, когда Катара наконец отстраняется, а после ведет своими ледяными пальцами по ее щеке. — Не знаю, что будет с нами дальше. И что вообще происходит с нами я, к моему стыду, тоже не знаю. Но я знаю, что это… это хорошо. Дроу широко улыбается, и Астарион готов поклясться, что когда они вытащат эти мерзкие личинки из своих голов, а он снова будет вынужден скитаться в ночи, улыбка эльфийки будет полностью заменять ему желанный свет солнца. — Я говорила, что прикрою тебя, если ты прикроешь меня. И это — единственное, что я знаю точно, — отвечает Катара, заглянув в красные глаза Астариона. Открывая свое сердце, ты становишься уязвим. Это была абсолютно простая, понятная даже маленькому дитя истина, и это была та истина, которой он всегда придерживался. Придерживался и слепо следовал до этого самого момента. Потому что, будь он трижды проклят, любовь давала свои преференции.