Первый румянец

Словно кошка, которая гуляла сама по себе, Вова предпочитал к людям сильно не привязываться и прямых обязательств перед ними избегать, однако как бы он ни старался строить из себя циника, были в его жизни люди, перед которыми он, иногда, был готов положить целый мир, но как показать это он не знал. Рубиус же считал его просто зашуганным и оставлял за собой право всячески Вову смущать: разыгрывал комичные сцены драмы ("о как же, тебе смешно от моей причёски тролля? Всё кончено, я побреюсь налысо!"); подкрадывался со спины и зажимал в сильных объятиях, иногда кусая за плечо или шею, а после убегал в другую комнату, злорадно хихикая. В тех случаях, когда Вова пытался сделать так же, он только смешил Рубиуса, а сам смущался в два раза больше, потому оставил всяческие попытки ему отомстить. Иррациональная часть у Вовы работала плохо, из-за чего разговоры о чувствах он избегал, а действия его были лишены всяческого глубокого символизма. Точнее, символизм-то был, просто он сам об этом не подозревал... Так, возвращаясь из Подмосковья, Володя был в отличном расположении духа, потому, увидав бабулю, что была прям обозначением выражения "божий одуванчик", проникся к ней большим сочувствием. Седая, сгорбившаяся, тонкая настолько, что это было видно под несколькими слоями одежды и обвисшей кожей, бабуля продавала букеты из полевых цветов. Вова посчитал себя обязанным купить хоть какой-то букетик; убьёт двух зайцев сразу: и чувство сожаления к пожилому человеку, и Рубену приятно сделает, второе, правда, было под вопросом, ибо он не знал, любит ли тот цветы и не примет ли он это за оскорбление. Но лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть ещё больше. — Здрасьте, сколько за этот букет? — он указал на самый нежный букет из ромашек, васильков, кипрея и пары колосков, идеально дополняющих композицию. — Внучек, тебе за 2500 отдам. — Мать, ну, дорого как-то. — Задачу ещё усложняло то, что у Вовы почти не было налички. — Это не у меня дорого, а у тебя зарплата хреновая. — Неизменно высоким голосом, она проговорила это безо всякого упрёка. — Ладно, давай, — уж очень он не хотел обижать эту старушку, пусть она ему так и ответила. — только если до Москвы доедет. — Доедет, куда ж он денется. И вправду доехал. Как презентовать его Рубену, Вова придумать не смог, потому решил просто, без лишних слов, вручить. — Hola, Rub! С кухни донеслось: — Привет, how are you? — Everything is fine. Come here. — в горле пересохло, Володя понял, что делает и это его испугало. — What? — This is for you. — он дрожащей рукой протянул Рубену букет и, только когда тот молча взял его в руки, осознал как Руб на эти цветы похож, словно до сего момента он жил не здесь, нет, а в ромашковом поле, там родился, жил, жил и вот его выдернули в неестественную среду. А Рубен опешил, впервые за время их знакомства, он был удивлён действию Вовы. — You look like them... like flowers. — самому Володе казалось, что он пытается оправдать себя, но в глубине души он понимал: сказанное им – правда. А Рубен всё ещё молчал, лишь через несколько моментов, стали заметны его слезящиеся глаза. — Hey, is everything okay? Рубен наконец отвёл взгляд от цветов и перевёл его на Вову. — No one has ever given me flowers... Пара секунд и Рубен заключает Вову в такие крепкие объятия, что сначала у него хрустит спина: каждый позвонок по-отдельности; а после щёлкает бедро. "Ещё чуть-чуть и этот букет придётся нести мне на могилу" Они говорили весь вечер: о чувствах, о желаниях; и, главное, всё искренне, Володя не боялся показаться глупым, а Рубен был предельно честен в том, чего хотел от них, от мира, от Вовы... Они включили "Большой куш" в оригинале. Вова полулёжа устроился на диване, а Рубен разлёгся сверху, положив голову парню на грудь. На кофейном столике перед диваном, красовался букет, который, в связи с отсутствием в доме ваз, пришлось поставить в литровую банку из под солёных огурцов. Володя же нашёл для себя новое увлекательное занятие: плетение кос Рубену, его волосы хорошо сохраняли заданную форму, поэтому и в резинках для волос нужды не было. — I like your hair, Rub. — Fuck you. Он понял, какого было Рубену смущать его мелочами, это, в самом деле, было увлекательно и мило. Хотя цвет лица того оставался неизменным, Володя знал, что внутри он горит, ибо всё в нём было обратным бледности. Il etait pâle – et pourtant rose