Одна ночь

      – Только не говори мне, что ты собираешься встречать рождество в одиночестве. – Бросив недовольный взгляд на друга, Минхо поднимается с лавочки и подзывает к себе дочку.         Феликс хмыкает и переводит взгляд на Джису, которая счастливая прыгает в объятия отца и потирает красные, от холода, щечки. Минхо поднимает ребенка на руки, тихо переговаривается с ней о чем-то своем, а после возвращает внимание другу.         – Ну и чего ты молчишь? – тяжело вздыхает Минхо и проверяет время на телефоне.         – Ты же сам сказал, чтобы я не говорил, – бухтит Феликс и прячет замершие руки в карманы.         – Ты безнадежен, – Минхо закатывает глаза и отворачивается. – Давно бы уже нашел себе кого-нибудь и не страдал.         – Легче сказать, чем сделать, – парирует Феликс и поднимается следом.         – Просто ты даже не пытался.      

***

            Феликсу двадцать восемь лет, у него свой небольшой рекламный бизнес, неплохая двухкомнатная квартира недалеко от центра и машина. Все у парня хорошо, у него много друзей и любящие родители, которые приняли ориентацию сына, когда он признался им в шестнадцать. У него все замечательно в материальном плане, но на душе кошки скребут. Отсутствие постоянного партнера ему не мешает, но иногда голову посещают мысли о том, что было бы неплохо возвращаться в дом, где тебя ждут.           Сегодня канун рождества. Ли не поехал к родителям, соврав им, что проведет праздник с друзьями. По итогу он и к друзьям не пошел, предпочитая остаться один в пустой квартире. Феликс бесцельно провел почти весь день, занимая себя просмотром телевизора и в принципе его все устраивало, до момента, пока телефон не пиликнул новым уведомлением. Приложение для анонимных знакомств, которое он скачал, а после забыл про него, горело красным значком с новым сообщением и Феликс, ради интереса открыл его.         Познакомимся?         Феликс фыркнул. Профиль был без фотографий и зарегистрирован всего пару дней назад. Было больше похоже, что это какой-нибудь спам, но парню было скучно, поэтому он ответил.         

Да, давай. Меня зовут Феликс.

      Очень приятно, Феликс.       Я Хенджин.       Скучаешь?       

Есть такое, но неоткрытая бутылка шампанского в холодильнике должна это исправить.

      Проведешь праздник с семьей?       

Нет, один.       А ты?

      Так получилось, что я сегодня тоже буду праздновать в абсолютном одиночестве.       

Поэтому зависаешь в этом приложении?

      Совершенно верно.       Не хочешь составить мне компанию? :)       

Пока не усну или не напьюсь, готов общаться!

      А готов приехать?       После нового сообщения Феликс замирает. Какой идиот будет предлагать незнакомому человеку приехать к нему после всего пары сообщений. Феликс усмехается, вспоминая про все эти новости о маньяках и задумывается.         

Только, если ты оплатишь мне такси и у тебя есть бутылка Piper Heidsieck 1907 года.

          Феликс специально тратит около десяти минут, чтобы найти одно из самых дорогих шампанских в мире, а только после отвечает. Отличный способ избавиться от всяких странных личностей. Собеседник перестает отвечать, и Феликс совсем чуть-чуть радуется своей маленькой победе, возвращая внимание телевизору.           К удивление парня, спустя почти час, телефон снова булькает уведомлением. Феликс открывает чат с Хенджином и замирает, потому что тот прислал фото. На фотографии, по всей видимости, сам его собеседник, в руках, которого та самая бутылка, которая была на картинках в интернете.         Куда мне прислать машину?      

***

            Феликс следил за каждым неосторожным движением, за каждым взмахом длинных ресниц, пока Хенджин пропадал где–то внутри себя. Не обращая внимание на то, что находилось вокруг небольшого беспорядка, состоящего из атмосферы. Атмосферы чего–то приятного и до боли знакомого.         Хенджин открывает глаза и четко видит напротив себя темноволосого парня. Блики камина на его лице. Когда взгляд Феликса стреляет точно по линии прямо, встречаясь с точно такими же глазами, цвет которых по-особому сияет в почти мрачной игре огня. Когда каждый вздох на выдохе недосказанности, но такого приятного тянущего чувства, уводящего в свои сети. Когда ещё раз ресницы медленно моргают, даря лишь секунды для наслаждения коротким мигом этой прелестной картины. Когда ты чувствуешь, то, что заставляет дышать чаще, реагируя на банальные слова не о чем и задыхаешься каждый раз, стоит мыслям совпасть и сложиться в единую картинку. Только тогда Феликс следит за такими же до невозможности плавными действиями, за взмахами ресниц. За незаметной улыбкой, что расплывается на собственных губах         Так хотелось сказать, что Феликс и привлекательно – синонимы. Но разрушать этот момент Хенджин не хотел. Он тонул в глазах напротив, в уютной тишине, и перевёл взгляд на губы Феликса, чтобы снова смущенно заглянуть в глаза. Перенести вес на руку, наклониться к нему, сократив расстояние, которое оказалось ничтожно малым. Стоило только опустить голову чуть вниз, и их первое прикосновение состоялось. Почти так, как Хенджин хотел. Только целовал он, а не его целовали. Медленно. Горячо. Не касаясь друг–друга ничем, кроме губ. Вкус, губ, что в момент становятся самым сладким мёдом. Скольжение языка и лёгкий выдох. Все становится абсолютно неважным, стоит лишь раз вкусить что–то настоль прекрасное.         Хенджин чувствует, как тонет Феликс, и тоже тонет. Касается его руками впервые, закладывая мешающую прядь волос за ухо, и осознает, что, чёрт возьми, может касаться. Тихо мычит, чувствуя, как плавно и нежно сплетаются их языки. Обнимает затылок теплой ладонью и аккуратно укладывает на подлокотник, нависая сверху в тесном объятии. Второй рукой оплетает поперек живота, кончиками пальцев чувствует колючую шерсть и нежную кожу цвета фарфора, и улетает на то самое седьмое небо от эйфории, что бьет всё тело. Он думал, что это будет сильной волной адреналина, но это чистые эндорфины, разливающиеся в крови. Возможность ощущать нежность снова, словно что–то забытое старое, но неповторимо новое.   Поцелуй влажно разносит звуки по гостиной. Становится смелее, и от этого голову кружит больше.           Желать и чувствовать– это разные, но такие по-своему родные понятия. Феликс желает, когда наблюдает и может только мысленно прикоснуться лишь ухватить этот маленький кусочек, как спойлер к самому желанному фильму. Лишь маленькая фантазия в главной роли с Хенджином и желание становится настолько невыносимым, что хочется кусаться до крови, главное выпустить собственных демонов, что тенью повторяют каждое неосторожное движение.           Хенджин сам нарушает собственную фантазию на поцелуи без прикосновений, и Феликс плывёт горячим шоколадом, растекаясь в чужих руках. Чувства настолько завышают ожидание, что приходится давиться собственной фантазией, которая и рядом не стоит с деятельностью. Феликс становится жадным. Когда скользит ладонью по щеке Хенджина, когда вплетает её в чужие волосы и слегка оттягивает, когда кусает чужую губу и следом улыбается в поцелуй. Поцелуй, что доводит до сумасшествия и разрывается так неожиданно, что нужно несколько десятков секунд для того, чтобы нормализовать дыхание после этого невероятного танца их личной одержимости. И когда Хенджин понимает, что грань дозволенного становится заметной, он вынуждает себя оторваться от желанного. Ему дается это с большим усилием и тихой фразой.         – Тебе хорошо? Если хочешь, мы можем остановиться и продолжить просто болтать.         – Даже больше, чем просто хорошо, но что насчёт тебя?         – Я хочу тебя съесть, – смеётся Хенджин в губы Феликса.  Ему горячо и тесно в одежде.           Феликс смеётся слегка хриплым голосом и снова тянет ладонь к чужому лицу. Медленно проводит, поглаживая и собирая большим пальцем частички тяжёлого дыхания. Видит, как в глазах напротив плещется океан из чувств и медленно, но верно начинают в нем тонуть.         Хенджин чувствует бешеный пульс Феликса, видит его поплывший взгляд, розовые щеки и приоткрытый в частом дыхании рот. Смотреть на него так же хорошо, как трогать. Хочется улыбаться, и он улыбается, как дурак, не зная, что на самом деле жадно скалится. Не чувствуя, насколько крепче стала собственная хватка на идеальном теле, которое не хочется выпускать из рук. И после слов Феликса – тем более. Хенджин набирает полные легкие его запаха и делает выдох с утробным, довольным мычанием. А потом проводит языком по бледной шее, желая собрать его вкус не только с губ, до последнего, исцеловать, забрать себе, заклеймить этой ночью, чтобы вспоминать каждую секунду, вновь и вновь наслаждаться этим мгновением, когда они станут незнакомцами. Он целует резные ключицы без стеснения, словно и правда делает это каждую ночь. Цапает их зубами, гладит упругие мышцы живота Феликса под одеждой, наслаждаясь теми ангельскими звуками, что он издает, пока не возникает желания ими овладеть, и их губы, языки не сплетаются снова. Жадно и мокро, сладко до тянущего ощущения внизу живота и головокружения.         Феликс не чувствует себя целым, когда откидывает голову назад, давая больше пространства для действий. Руки не слушаются, но желание коснуться так велико, что Феликс не замечает, когда успевает обвести тело Хенджина ладонями и задержаться на шее. Когда снова громко выдыхает, совершенно не стесняясь чувств, что взрывной волной выливаются на Хенджина. Феликс хочет показать все, показать и разделить на два. Сам хочет касаться и изучать, чтобы на двоих и вместе, кожа к коже. Притягивает к себе Хенджина, неосторожно ловя его в сладкий плен таких вкусных поцелуев, спускаясь куда–то ниже. Дыхание уходит на второй план, а Феликс кажется даже более необходимым для жизни, поэтому дышит Хенджин, когда успевает – прерывисто, шумно, опаляя эти губы, чтобы снова к ним припасть, и когда это случается, а горячий рот Феликса опускается вниз, проскальзывая по кадыку прямо в яремную впадину, Хенджин без стеснения стонет, впиваясь ногтями в подлокотник дивана и ведя бедрами между разведённых Феликсовых. Только сейчас он замечает, насколько они близко и насколько его кроет как физически, так и морально. Комнату кружит, кислорода категорически не хватает, как и ласки. Хенджин чувствует себя подобранным котёнком, иначе не объяснить, почему он так гнётся навстречу ладоням Феликса и мурлычет от любого ответного прикосновения.           Непослушный язык Феликса не удерживает тихое:           – Боже, что же ты творишь со мной... – пальцы вплетаются в темные волосы на затылке и тянут к себе, видимо, чтобы закрыть собственный рот поцелуем. Чтобы не сказать, чего ещё хочется и в каких количествах успеть до утра. Хенджин просто делает, и ощутив потребность почувствовать вес Феликса на себе, он откидывается на спину, увлекая того за собой, на себя, и устраивает ладони на бёдрах, которые так хотелось потрогать. Пусть даже через мешающую ощутить кожу к коже ткань.         Феликс улыбается, слегка невинно, сам не понимает, как получается справляться с собственным безумством. Немного обманывает сам себя, когда жадно хватает воздух, которого действительно становиться слишком мало на них двоих. Приходится делиться передавать через поцелуи, через прикосновения, но главное друг другу. Не отвлекаясь на что–то из вне. Главное рядом. Главное скользит, играть с чужим языком, наслаждаясь этим состоянием, когда все вокруг перестаёт существовать под чужим взглядом. Нежелание отпускать или наоборот желание сдаться, Феликс уже не понимает, он лишь снова жадно вдыхает запах Хенджина, стоит им поменяться местами и удобнее устраивается бросая быстрый взгляд на все те–же глаза, в которых океаны чувств, что с каждым дыханием, каждым прикосновением, становятся только больше. Феликс плавно скользит ладонями от торса Хенджина, поднимаясь выше, пока губы жадно исследуют открытые участки кожи. Феликс кусается, зализывает и снова кусает. Невозможно насытиться, когда с каждом секундой, с каждым вздохом и звуком хочется только больше. Он скользит бёдрами, задавая себе понятный ритм, чувствует, как сжимается хватка Хенджина, что лишь сильнее распаляет попробовать того на вкус.         Хенджин задыхается от ласки, что дарит ему Феликс. Это что–то невозможное – он совершенно не знает этого парня, если быть трезвым, но ощущение, будто знает всю жизнь в конкретную секунду. Он всё ниже губами, все смелее в прикосновениях, а Хенджин позволяет себе улетать, чувствует ток между ними, когда они соприкасаются взглядами, и вновь в открытую стонет, когда бедра, которые он нежно гладил, плавно начинают двигаться. В паху – раскалённая сталь, но твёрдая, словно внутри всё не плавится от каждого движения. Ладони поднимаются на ягодицы, Хенджину трудно бездействовать, трудно не поддаться желанию просто взять Феликса, но он держится, сжимая алебастровую кожу уже под одеждой, ухмыляясь от ощущения того, как идеально упругие половинки ложатся в ладони и как сладко раздвигаются под напором. Он хочет дотронуться до Феликса ближе, иначе, но не знает, разрешат ли ему это. Поэтому снова выдёргивает их из личного безумия тихим:           – Что мне можно? – прямо в губы. И глаза в глаза.         Феликс снова пытается собрать себя в кучу, рассматривая лицо Хенджина и тянется провести языком по линии челюсти к уху и прикусить мочку. Немного непонятно, почему Хенджин продолжает задавать глупые вопросы, когда сам Феликс давно не может связать свои мысли в целые предложения. Он немного подтягивается, обвивая чужую шею двумя руками и вместе с жарким дыханием, вырывается тихий шёпот.           – Ты обещал меня съесть, а теперь тебе нужно моё разрешение? – он снова мажет губами где–то в районе виска и выпрямляется, замирая в своих плавных движениях.           Руки желают дотронуться, продолжить свои исследования, но Феликс выжидает, немного сужает глаза, улыбаясь кончиками губ и снова возобновляет свои плавные покачивания на чужих бёдрах. Медленно скользит ладонями, забираюсь под кофту Хенджина и комкает её, потянув вверх, пока снова губы не замирают в сантиметре от чужих.         – Если запрещу, послушаешь и остановишься? – в глазах Феликса звезды взрываются, когда он снова переживает маленькую смерть от прикосновения к желанным губам.         Чертёнок замедляется, провоцирует, Хенджин хочет совсем не литературно заставить его срывать голос на этом чертовом диване в криках. Он изящно тянется на теле, прерывается на самую обаятельную улыбку на свете, и Хенджин хочет сцеловать её, хочет закрыть этот рот собственным, но не успевает, потому что ощущений вновь становится много. Феликс трется об него, трогает торс цвета бронзы своими молочными руками, и тормозит тогда, когда Хенджин уже представляет, как ныряет языком в этот рот. Между ними миллиметры расстояния и километр терпения.         – Смотря что и в каких количествах ты запретишь, – мурлычет Хенджин и трется о щеку Феликса носом, так близко к губам, так искушающе.           Одна ладонь соскальзывает с идеальных ягодиц и ныряет под ткань белья, обхватывая его член кольцом музыкальных пальцев и медленно, оценивая размер и чувствительность, скользит вверх–вниз           – Если будешь умолять остановиться под утро, так уж и быть – я отпущу тебя, солнце моё...         Феликс чувствует, что начинает проигрывать, когда давится воздухом под чужим пронзительным взглядом и сжимает пальцами кофту Хенджина. Он теряется от резко перешедшего в наступление, но собирает себя и прикусывает губу, давясь в порыве выпустить стон от столь изменившейся атмосферы. Но кто не играет по-крупному, тот не Феликс. Он подхватывает вторую руку Хенджина, чувствуя при этом, как возбуждение бьёт куда–то в голову и лицо, пусть и бледное на фоне чужой кожи, но начинает покрываться красными пятнами. Виновата в этом интимность момента или сам Хенджин, начавший резко загонять в ловушку, Феликс не успевает подумать. Почти все его мысли сосредотачиваются на кольце пальцев охватившись его член и единственное, что остаётся Феликсу – это добить парня, сорвать последние сдерживающие его верёвки. Он подносит чужую ладонь, и удостоверившись, что тот смотрит, медленно скользит по её ребру языком, а после облизывает пару пальцев, немного заглатывая, но при этом не разрывая зрительного контакта.         Хенджин наблюдает за этим, как за самым дорогим шоу в своей жизни. Он следит за каждым изменением в теле и лице Феликса. Он восхищенно ловит глазами каждый краснеющий участок кожи, то, как старший кусает губы, и поэтому он совершенно не понимает и не думает о том, зачем Феликсу понадобилась смуглая ладонь в эту секунду. А осознание накатывает на него жаром. Уже тогда, когда розовый язык скользит влажно по руке, а потом исцелованные, искусанные им же губы брюнета обхватывают тонкие Хенджиновы пальцы кольцом, впуская в полость. Желание очень громко материться перерастает в желание послать к чёрту больше, чем просто всё. Хенджин сводит брови, тихо мычит и толкается своим твердым донельзя вверх, через ткань, которая слетает с обоих ненужными тряпками через секунды. Он не контролирует себя в этот момент. Приходит в реальность только тогда, когда последний предмет одежды медленно соскальзывает с узких Феликсовых щиколоток. Хенджин целует каждую слишком нежно для незнакомцев и прижимается обнаженным телом к обнаженному, вновь нависая сверху.         – Ты уверен, что хотел взять в рот только мои пальцы? – почти рычит Хенджин, вплетает в темные волосы ладонь и оттягивает, чтобы держать взгляд Феликса своим и не отпускать, когда опускает два своих пальца в рот, оставляя на них горячую и вязкую слюну, и ныряет ими меж разведённых ног Феликса, касаясь между ягодиц, чуть надавливая на напряженный вход, призывая расслабиться, потому что через мгновение в нем оказываются фаланги среднего, а через пару движений – указательного, и об играх не может идти речи, когда Хенджин стонет только от этого зрелища, не говоря об ощущении сжимающихся вокруг пальцев горячих мышц и желания овладеть телом под собой до последней клеточки. До всего, что они могут друг–другу отдать сегодня ночью.         Конечно, Феликс улыбается почти пьяной улыбкой, когда его провокация срабатывает, даже лучше, чем он планировал изначально. Хенджин, как запретный плод, который вкусив лишь раз, хочется пробовать все больше и больше. Пускать по венам вместо крови и дышать с ним одним воздухом. То, как он заставляет Феликса задыхаться лишь с помощью своих невероятных глаз и бесконечных поцелуев – весь мир. Мир, в котором Феликс готов умирать снова и снова. Не отпускать, только рядом, только с ним. Из головы совершенно вылетает то, что он знает этого человека всего ничего. Он громко стонет, стоит, наконец, как и хотелось, кожа к коже. Перепад температуры, который заставляет теснее прижиматься к сильному телу, работает как–то не так и Феликс вцепляется в плечи Хенджина, сжимая те пальцами. Он сам не ожидает от себя такого повиновения перед кем–то, но свои игры не оставляет, скользя языком по собственным губам, немного медленнее, для совсем незаметного действия. Хенджин давит свои напором, и Феликс сдаётся, подаётся, сам пока не понимает, как так легко соглашается. Хрипит, стоит почувствовать чужие пальцы и снова задыхается в агонии, закидывая голову назад и ерзая в непонятности от нетерпения или попытках расслабиться. Хочется всего и как можно больше. Только Хенджина, только его. Хочется в себя и вокруг себя, впитаться, стать одним целым, дышать в унисон и трогать, трогать, трогать.         – Я могу взять в рот не только твои пальцы, – спустя время отвечает Феликс на слова, что будто пролетели мимо пару минут назад, которые казались вечностью.           Когда Хенджин нависает, Феликс окончательно горит в этом пожаре и тянется к нему. Так хорошо, что даже не верится, что может быть ещё лучше. Хенджин видит то, чего от скромного, на первый взгляд, парня не ожидал совсем. Он теряет голову и отдается так, что Хенджину остается только брать без остатка. Следить завороженно за каждым его движением, впиваться зубами и губами в бледные плечи, пока собственные пальцы ускоряются, сильнее врываются в горячую тесноту, заставляя упругие стенки раздвигаться, находя нужный угол и нетерпеливо, потому что хочется стать одним и как можно быстрее, делая движения теперь в нужном направлении. Доводя Феликса до крайности, пленяя его губы, потому что невозможно не ответить, когда он тянется, когда откровенно провоцирует, когда хочет и заставляет хотеть до тремора в сильных руках от возбуждения. Феликса выгибает стоит тому ускориться. Он не выдерживает, вгрызается в чужое плечо, хоть следом и дарит миллион поцелуев, но дикость, которую у Хенджина получается разбудить, выходит наружу и занимает место в первых рядах. Феликс давится собственными стонами, забывая, что громкий голос может и не быть столь притягательным, но все это так не важно, когда Хенджин одним касанием пальца заставляет внутри Феликса взрываться фейерверки.         Они не ведут счет времени, просто чувствуют, и когда Хенджин замечает готовность, он медленно вводит третий, целуя тонкую шею и обнимая пухлыми губами розовые горошинки сосков, чтобы отвлечь. Но от предварительных ласк становится и правда мало дела. Смазки у них рядом нет, ведь ни одно действие не планировалось заранее, и Хенджин шепчет:         – Открой рот, – прежде чем подтянуться вверх, коснувшись тяжелой головкой члена щеки Феликса, а затем раздвигая ей опухшие, алые губы. Он не может войти полностью, иначе сделает больно, но чувствовать себя внутри Феликса вот так, видеть это – божественно.           – Тебе безумно идет, – срывается с губ Хенджина, плавно толкающегося вперёд, вглубь горячего рта.         Феликс тянется сам к чужому члену, будто всего того, что было до этого ему мало. Обводит языком головку, оставляя небольшой поцелуй в центре и берет в рот, помогает себе рукой, потому что рот немного побаливает от непривычки. Хочется сделать максимально хорошо. Он занимает более удобное положение, втягивает щеки и скользит языком, обводя по кругу, выпускает, чтобы провести по всей длине, так чтобы Хенджин тоже почувствовал, как это приятно. Феликс увлекается, позволяя себе взять больше, все так же придерживая пальцами и стараясь не замечать взгляда чёрных глаз – причина мурашек, быстрым потоком пробегающих по всему телу.         Стоны Феликса – то, ради чего стоило всё это начинать, и чем он громче, тем больше Хенджину хочется делать ему хорошо, но каждый раз, когда он думает, что это край, что лучше быть не может – Феликс делает больше. Заставляет тонуть в себе с головой. Он берёт в рот с видом человека, который никогда этого не делал, но при этом так хорошо и уверенно, что у Хенджина пальцы на ногах поджимаются. Это слишком хорошо. Оставляет на всей длине влажные дорожки слюны и вновь обхватывает, а Хенджин воздухом давится, глаза закатывает, и на особенно глубоком движении вплетает пальцы в волосы тёмные. Чтобы прижать, заставив расслабить глотку, и тут же выйти, давая Феликсу время на отдышаться, а себе – устроиться между его призывно разведённых ног и, не дав толком сообразить, заполнить собой в один растянутый толчок. Целуя, когда становится слишком тесно и горячо, а тело в его руках начинает подрагивать то ли от боли, то ли от переизбытка ощущений. Трепетно прижимая к себе, чтобы отвлечь и дать возможность осознать и привыкнуть.         – Как в тебе восхитительно...         Каждый раз, как Хенджин делает что–то невероятное с телом Феликса, тот начинает собирать себя по кусочкам. Он точно не мог сказать сколько раз за эту ночь пытался успевать восстанавливать дыхание, сколько раз пытался вернуться в сознание. Бешенный темп Хенджина не даёт и шанса остановить этот пожар между ними, который невозможно потушить, когда оба готовы и дальше гореть. Феликса выгибает стоит Хенджину заполнить его. Он сам не замечает, как цепляется короткими ногтями в чужую спину и ведёт от напряжения вниз, оставляя красные полосы. Хенджин шипит от царапин по смуглой коже, но ему хорошо настолько, что это не передать словами, и даже боль в смешении с удовольствием дает коктейлем Молотого в голову. Хочется расслабиться, показать, что все в порядке. Но, от неожиданности или от неготовности к столь резким действиям, Феликс жмурится. Понимает, что и Хенджин останавливается, но ничего не может с собой сделать, пока спустя бесконечно долгую минуту не кивает головой и тянется за новым поцелуем внутри которого давит новый стон.         Они понимают друг – друга с полувздоха. Феликс доверяет больше, чем полностью, даже осознанной спешке Хенджина, для которого сейчас вся вселенная ограничена одним человеком. Его невероятно желанным, горячим телом, его вдохами и выдохами, его гибкими и чувствительными донельзя реакциями. Феликс искренне и беззащитно тянется к его губам, Хенджин отвечает, как ответит даже на самый незаметный жест – полной отдачей и вниманием только к нему в эту секунду, плавно, миллиметр за миллиметр выходя и заполняя собой полностью. И снова, резче, смелее. С каждым разом всё легче, потому что Феликс расслабляется и отдается, а Хенджин в восторге и не может сдержать гулкого рыка в его губы, сжимая в ладонях бедра закидывая длинные ноги к себе на плечи. Чтобы сплестись объятиями тесно и сладко, прежде чем ускориться, увеличить амплитуду до скрипа дивана и фейерверков внутри. Тихого мата, несдержанно срывающегося с губ и укусов в поцелуе, потому что съесть хочется, всё себе забрать. Он не шутил.         Феликс кончается, как кто–то полностью целый в тот момент, когда понимает, что его целый – это теперь только с Хенджином и никак иначе. От чувств, что переполняют не только внутри, но и криком вырываются наружу, хочется на стенку лезть. Феликс это и делает, сильнее прижимается к смуглому телу, позволяет крутить себя, как тому удобнее и скрещивает ноги за спиной Хенджина. Ему так максимально хорошо. Руками пытаясь все так же обвивать Хенджина, чтобы, как и хотелось кожа к коже. Приходится побороть себя, когда голос садится, но вздохи продолжают вырываются. Стоит Хенджину ускориться, как Феликса гнёт с новой силой. Он уже не понимает, что делает, когда кусает чужую нижнюю губу следом оттягивая её. Хочется кусаться и царапаться, что он активно и делает. Боится представить, что потом будет с телом Хенджина, но остановиться не может. Куда дотянутся губы, куда дотянутся руки, главное только Хенджин, только его. Чтобы до боли, до криков, чтобы было максимально хорошо. Ерзает навстречу движениям уже в каком–то своём бреду, хочется больше, чтобы Хенджин действительно его сожрал, потому что после такого не выживают, а Феликс уже разбился на тысячи осколков.         – Что ты, маленький? Уже хочешь попросить о пощаде? – тихо и ласково–ласково смеется над ушком Феликса Хенджин, замечая, насколько он мечется, но он ведёт эту ситуацию, и будь он на месте Феликса, они бы явно поменялись ролями. И возможно он будет, и это заводит только больше.           Но сейчас Хенджин подхватывает Феликса под ягодицами, и помогает себе руками насаживать его до упора на крепкий член, глухо выстанывая и заставляя брюнета метаться под собой от удовольствия. Он дикий, даже когда голос садится и спина Хенджина в кровь – не успокаивается, царапается и подмахивает навстречу, а Хенджин под свой ритм его подстраивает, заставляет диван жалобно скрипеть, вкладывая силу и пробуждая память, чтобы каждый раз под нужным углом входить, задевая нервы внутри головкой достаточно точно, чтобы эту ночь Феликс запомнил надолго, пока его член влажно трется между их телами, доводя до исступления. И постепенно чувствуя, как возрастает собственное возбуждение, медленно приближая к пику волнами удовольствия, с каждым толчком, когда он почти выходит из покрасневшего сфинктера и вновь заполняет собой до упора в бешеном темпе.         Сил говорить у Феликса совсем не остаётся, но тот скорее всего и так все понимает. Атмосфера настолько дикая и безостановочная, что Феликс окончательно сдаётся в руки этого дьявола. Он обязательно ещё отыграется, но здесь и сейчас отдаётся в полное подчинение и даёт разрешение делать с ним все, что придёт в голову Хенджина. Обнимает его за шею руками, скользя губами по коже. Максимально выгибается, хотя самому казалось, что больше он не может чисто физически, но когда Хенджин беспрерывно бьёт по нужной точке, то мир Феликса окончательно сжимается только до одного человека. Ему так плохо–хорошо. Он уже не в состоянии кричать, потому что голос окончательно подводит, но Феликс не лишает себя удовольствия продолжать кусать тело Хенджина.         Снова жадные поцелуи, которыми невозможно насытиться. Момент настолько интимный и только их двоих. Уже не хочется что–то придумывать, чтобы выводить, потому что по максимуму заставил Хенджина выпустить все, что пряталось где–то внутри. Феликс упирается лбом куда–то в шею, громко дышит на тонкую кожу, собирая языком капельки пота и по–настоящему наслаждается их одним целым.         Хенджин давит на подбородок Феликса, ныряя в его рот языком и сплетаясь ими неаккуратно, влажно из–за мощных толчков смуглых бедер навстречу бледному, такому хрупкому и податливому телу сейчас. Он ведет по телу Феликса с контрастной движениям нежностью, гладит и едва задевает ногтями, пока ладонь не опускается на его твердый член, двигаясь в ритм движений внутри, в его узком и горячем, от которого Хенджин становится безумным и совершенно не контролирует то, сколько силы прикладывает с каждым движением. Он хочет, чтобы они дошли до пика одновременно, и уже чувствует, как оргазм подступает с бешеной скоростью, прикусывая и оттягивая нижнюю губу брюнета. Наверное, в кровь. Чтобы немного придержать его и сделать это вместе.         Целоваться с Хенджином – маленькая смерть, а целоваться с Хенджином весь вечер – самоубийство. Феликс считает себя ненормальным, когда понимает, что становится зависимым от этой игры "кто кого быстрее сожрет", но ему так нравится. Нравится, что Хенджин не только наслаждается им, но и понимает все эмоции, спеша подстроиться и сделать ещё лучше. Поцелуи обжигают, срывают последние краны. Дальше уже некуда – кричит подсознание, пока языки снова не сталкиваются в диком танце, и Феликс понимает, что с каждым действием сам лично делает шаг в эту бездну глаз, что смотрят и будто понимают его, как открытую книгу с картинками.           Задыхаться от прикосновений, от темпа? Нет. Феликс задыхается от самого Хенджина. Его ведёт хуже, чем от алкоголя, когда тот двигается, скользит руками или губами – конец. Конец Феликсу, его личный палач, но останавливаться не хочется. Хочется дальше ощущать его в себе, каждый толчок, как меч в сердце, каждый шёпот, как стрелы в душу. Хенджин попадает туда, куда нужно. Может тот об этом и не задумывается, но Феликс уже горит и этот пожар внутри него ничем не потушить.         – Хенджин... – вырывается у Феликса сквозь весь остальной поток звуков. И он на мгновения замирает не готовый к собственному голосу. Забывает, что хотел сказать и снова вступает в их игру. Сам не понимает откуда берутся силы на все эти поцелуи–укусы, но остановиться невозможно, когда рядом Хенджин, когда он внутри и когда он вокруг. Когда Хенджин – это мир до которого сузились границы Феликса, все остальное перестаёт существовать.         Слышать своё имя с этих губ – бесценно. Хенджин теряется в Феликсе в этот момент окончательно и ускоряется, резко опрокидывая его со своих рук на спину и вновь нависает сверху, чтобы входить всё глубже, заполняя гостиную шлепками их тел так, что не слышно треска камина и собственных мыслей. Зажимая его между диваном и своим раскалённым, влажным от пота телом, и не давая дышать полной грудью. Рука на его члене всё ещё в такт толчкам, быстрее, и взгляд карих глаз следит за каждым ударом тока, что бьет чувствительное тело. Им обоим настолько хорошо, что остаться в эту ночь вдвоем кажется лучшим решением за последнее время, и Хенджин готов воспользоваться этим сполна. До последней капли. Сжимая руки Феликса у него над головой и нещадно вбивая в диван, потому что вот – вот – и он потеряет рассудок окончательно. В оргазме. Глубоко внутрь.         Феликс ориентируется только на Хенджина, на его глаза и движения. Каждый раз, когда Феликс позволяет себе думать, что это предел и лучше не будет, Хенджин доказывает обратное. Хочется больше, но больше просто невозможно. Он и так уже чувствует себя окончательно разбитым этим парнем с медной кожей, но останавливаться уж точно не собирается. Феликс скрещивает руки вокруг плеч Хенджина, двигаясь навстречу его движением и закрывает глаза, закидывая голову назад.         Феликс окончательно теряется в себе и в своих ощущениях, а Хенджин расплывается в улыбке и игриво кусает его за подбородок, чтобы привлечь внимание и забрать губы в ленивый и медленный поцелуй, пока член внутри горячего тела движется всё так же, в унисон руке, ласкающей Феликса, пока вторая трепетно обнимает поперек, а затем совершенно не нежно сжимает одну из половинок упругой задницы, оставляя яркие гематомы. Хенджин чувствует, что вот – вот с головой уйдет в удовольствие. У него теряется всякая ориентация в пространстве, и всё, что он видит – это Феликс, его приоткрытый рот и то, что происходит между их распалённых удовольствием тел. Он даже не спрашивает, куда кончать. Он почему–то абсолютно уверен, что поступает правильно, и что они хотят одного и того же.     По комнате разносится низкий рык, и Хенджин вновь целует Феликса, чтобы не напугать и быть максимально близко, когда оргазм накатывает на них безумной волной. Его трясет изнутри, пока он изливается горячей спермой глубоко в брюнета, не прекращая сильно и плавно толкаться в него, скользить ладонью по его члену, чтобы до последнего разряда тока быть единым целым.         – Феликс..         Феликс поднимает глаза на Хенджина, отвечает на его ласки, совершенно не заботясь о том, в каком виде он сейчас находится. Ему до ярких вспышек хорошо рядом с Хенджином, и он готов ко всему, чтобы сейчас тот не предложил. Удовольствие бьёт по всему телу, лишая голову мыслей, и Феликс дальше просто плывёт по течению. Оттягивает, лениво, губу Хенджина, слегка прикусывая. Собственное возбуждение бьёт по всему телу, заставляя в последний раз до хруста выгнуться и громко простонать от наслаждения. Феликс мажет губами куда–то по щеке Хенджина, чувствуя, как оргазм того бьёт где–то внутри и с наслаждением закусывает губы. Пытаясь восстановить дыхание, пока Хенджин продолжает двигаться уже в полностью аморфном теле. Вдохи кажутся горячими, особенно, когда грудная клетка не может успокоиться после такого дикого издевательства. Феликс поворачивает голову на свое имя и снова тонет в глубине чужих глаз, вопросительно мыча в ответ.         – До рассвета отмучил, как и обещал – тихо смеется Хенджин и целует парня в висок, заглядывая в окно, за которым только – только начало светать.         – Ты восхитительный... – продолжает шептать Хенджин, медленно выходя из ослабевшего тела Феликса. И тут же аккуратно, учитывая, сколько он потратил сил и то, что Хенджин не особо нежничал, прижимая его в теплых объятиях к своей груди. Он готов почти сразу же провалиться в сон, но подождёт, когда уснёт Феликс, чтобы оставить его в кровати и раствориться в следующем дне.