Only Love (Can Bring the Rain)

Когда такую историю рассказывают, когда её разыгрывают для детей перед сном (правильно изображая голоса), объявляют улыбающимся на свадьбе или шепчут в темноте возлюбленному, в ней всегда есть момент — обычно самый первый, — в который счастливая пара узнает, что они предназначены друг другу. Они внимательно смотрят в глаза, только что обойдя весь бальный зал, и понимают. «О, — думает один из них или оба. — Это ты». Или они высокопарно и изощренно разговаривают, один из них сравнивает свои губы с паломниками, которые хотят боготворить второго, как на алтаре. В таких историях даже позволено требовать принести один из миленьких розовых напитков, которые раздают, чтобы можно было получить в ответ галантный поклон и «как пожелаете».  Но не в этой истории.  Когда Кроули впервые увидел Азирафаэля, фейерверков не было, у него не захватило дыхание, и он не споткнулся. Его сердце даже не соизволило из вежливости пропустить удар. Нет, единственное, что почувствовал Кроули, глядя на голубоглазого мальчишку, спрятавшегося в азалиях, — это сомнительное раздражение из-за того, что этот разодетый маленький франт поломал его лилии и ему придётся теперь потратить много усилий, чтобы привести их в порядок и не пропустить при этом ужин.  Справедливости ради, тогда Кроули не знал, что этот мальчик (который был всего на год младше, но десятилетние ревностно защищают своё превосходство над теми, чей возраст ещё не достиг двузначного числа) со слезами на круглых щеках, пятнами травы на белых брюках и листьями и ветками в золотистых волосах, был принцем, но можно смело предположить, что даже если бы он знал, что это Азирафаэль, младший сын Королевы и сводный брат правящего принца-регента, история закончилась бы точно так же. Понимаете ли, некоторые истории просто обречены на свои концовки, неважно сколько раз их пересказывают или перерабатывают; и это как раз такая история.  Было несколько возможных вариантов, как разобраться с очень маленьким и очень грустным мальчиком, спрятавшимся в тени его азалий. (Это не его азалии, как любил напоминать старший садовник, шипя и хватая за ухо. Это были азалии Королевы, и ему стоит об этом помнить. Но Кроули мог думать и говорить, что ему хочется, когда садовника не было рядом; а сейчас садовник слёг дома с ужасной болезнью, которую вызвало содержимое вчерашней бутылки скотча, и сегодня цветы были в распоряжении Кроули.) Он мог бы проигнорировать его и сделать несколько замечаний о затоптанных лилиях, надеясь, что мальчишка поймёт намёк и уйдёт. Так ему было положено сделать по предписанию, но любой, кто проработал с Кроули больше пяти минут, сказал бы, что тот способен был увильнуть от любых предписаний. Ещё он мог бы уйти в другую часть сада, за которую он отвечал, и поработать там, пока маленький дворянин (дворёнок? дворянчик? — Кроули придумает уменьшительное позже) закончит рыдать над тем, над чем там плачут такие дети, и уйдёт, чтобы Кроули мог убрать беспорядок. Это сразу исключалось, потому что это походило на очень долгий плач, а Кроули не собирался жертвовать секундами сна, потому что кто-то подал мальчишке чай не с тем видом сахара, или чем он там был настолько расстроен. Третий вариант… Ну, посмотрите сами.  — Ты повалил все лилии, — сказал Кроули спустя около минуты. Он покопался в кармане в поисках неопрятного платка, который точно был там, и, найдя и подав его, он увидел грязь под своими ногтями и рваный край платка. Это было глупо. Мальчик даже руки к нему не протянет, не посмеет коснуться коротких ногтей и мозолистой кожи… Платок исчез в руках мальчишки, который немедленно воспользовался им, чтобы стереть свежие слёзы. — Лучше, чем рукавом-то, — протянул Кроули, пряча удивление, как ему показалось, очень умно.  — Прости меня… Мне очень жаль твои… эти, — пролепетал мальчик, показывая пухлым пальчиком на лилии, и Кроули почти — но не совсем — пожалел его. — Мне просто… Мне просто нужно было где-то спрятаться, — его взгляд переместился с лица Кроули на землю, и мальчик-садовник едва не застонал, злясь на себя, что позволил своему разочарованию смениться чем-то похожим на жалость.  — Слушай, забудь про лилии, это не конец света-то. Просто будь аккуратнее, когда в следующий раз захочешь прятаться в кусте азалии.  — Это не куст, — сказал мальчик убеждённо, сдерживая всхлипы. — Это цветок. Видишь цветки? — он показал на розовые бутоны, словно бы наблюдательные навыки Кроули остались на уровне комара, словно бы он идиот. — Мой учитель говорит… — Твой учитель ошибается, — резко ответил Кроули. — Это кустарник. Вот эти лилии, — он показал на поломанные стебли и побитые листья, — это цветы.  Мальчик моргнул и, чтобы избежать странного взгляда, Кроули встал на колени у растений, перебрал почву у корней, вытащил несколько колышек из сумки у бедра и занялся восстановлением стеблей; вскоре мальчишка упал рядом с ним, ещё больше пачкая чистые и наверное дорогие брюки.  — Могу я помочь? — спросил он очень тихо, явно давая понять, какой ответ он обычно получал. — Конечно, — рассеянно сказал Кроули, передавая ему ещё один колышек и немного верёвки, и показал ему, как привязывать стебли плотно, но не слишком, чтобы они стояли прямо. Маленький дворянин в общем справился с третьей попытки, и Кроули собирался спросить, кто он такой, когда над садом раздался удивлённый визг, за которым последовало:  — Принц Азирафаэль! Ваше высочество! Что вы делаете в грязи? Азирафаэль?! Принц Азирафаэль?! Маленький принц — это ребёнок, которого он принял за отпрыска дворянина, сидевший рядом с ним и покрытый грязью, который, пока его не нашли, был вне себя от счастья, увидев, что подвязанная им лилия снова выпрямилась. Закричали во второй раз, и Кроули обернулся, увидев женщину, в которой он запоздало узнал учителя Азирафаэля, и она бежала к ним со скоростью, которая ранее была признана невозможной для достижения человеком. Колебаться больше было нельзя (он уже достаточно получил по ушам и наслушался выговоров за неделю, спасибо большое), и Кроули поспешно собрал свои садовые инструменты, готовясь бежать как можно быстрее, когда принц (принц!) поймал его за рукав.  — Спасибо, — сказал он, слабо и торжественно улыбнувшись, затем поднялся на ноги, чтобы пойти к своему учителю, которая перешла от завываний его имени на разные лады до причитаний по поводу состояния его одежды.  Кроули только надеялся, что он сможет убежать достаточно быстро и она не поймёт, кого именно из мальчиков-садовников нужно вышвырнуть из дворца, и только добежав до сарая, он понял, что платок — тот грязный кусок ткани, которым Азирафаэль вытирал глаза и руки — украл принц. 

***

Принц не появлялся в садах ни в следующий, ни в после следующий день. Старший садовник не говорил о его немедленном увольнении, повар отдал ему лишние сладости (такой тощий! Нельзя, чтобы кто-то решил, что тебя морят голодом!), и Кроули уже расслабился, готовый вернуться к рутине после этого одноразового происшествия, когда Азирафаэль явился снова. Он сидел на низком камне рядом с тем же кустом азалии, под которым Кроули обнаружил его три дня назад. Он сжимал в руках корзину, накрытую узорчатой тканью, и Кроули заметил, что это не его платок, а что-то клетчатое с кисточками на углах и вышивкой по краям. — Я принёс тебе сконы! — радостно воскликнул принц, увидев его, словно бы это всё объясняло. — Повар всегда готовит их для меня по вторникам, но сегодня их было так много, что глупо не поделиться. Хочешь попробовать? Они с корицей, кремом и малиной! — Азирафаэль протянул корзину, и Кроули поколебался, отчаянно вспоминая всё, что ему рассказывали про разговоры с аристократией, чтобы сформулировать правильный ответ. Показывать плачущему мальчишке как подвязывать лилии — это одно, а делить с принцем пикник — совсем другое, и Кроули собирался сказать ему об этом через минуту, как только его язык оправится от шока. — Окна классной комнаты выходят прямо сюда, — продолжал Азирафаэль. — Когда учитель поймала меня тогда, она пыталась спорить, что азалии — это цветы. Тогда я заставил её посмотреть в книге по ботанике из библиотеки, — довольная, почти дьявольская улыбка показалась на его губах. — Она терпеть не может убеждать меня посещать собрания брата, но более того она ненавидит только быть неправой. Так что мне стоит тебя отблагодарить.  — Без проблем, — сказал Кроули и спешно добавил, — ваше высочество, — хотя ему не досталось за прошлый случай, удача — штучка скользкая, и Кроули не хотелось получить выговор за то, что он не соблюдал этикет. (Снова.) Азирафаэль поморщился, услышав это обращение — возможно, Кроули сказал как-то неправильно (это из-за его просторечного выговора? Его нищенский язык не может произносить такие слова?), — но покачал головой и снова протянул ему корзину. Кроули принял её в этот раз, всё ещё не зная, как ответить. Простая благодарность казалось слишком… ну, простой, а он не знал изысканных фраз, которые слышал, проходя мимо приёма в беседке или конной гвардии в саду.  — О, прошу, не говори то, что собирался, — попросил Азирафаэль, прерывая мысль. — Другие дети, которых приводят поиграть со мной, всегда делают такое лицо перед тем, как произнести длинную речь, которую написали им родители и которую я не понимаю. И я это терпеть не могу, — он так сильно нахмурился, что Кроули не сдержал усмешки.  — Пока твой учитель не приближается ко мне, я буду говорить, как ты захочешь, — согласился Кроули, и Азирафаэль улыбнулся очень не по-королевски — открыто, честно, ближе к тому, что Кроули видел в крыле прислуги, чем поджатые губы на лицах дворян, которые прогуливались по тщательно ухоженному газону.  — Спасибо, — сказал Азирафаэль и сразу же, без стеснения добавил. — Как ты сделал, чтобы эти растения так выглядели? — он показал на крупные цветки. — Они красивее и больше, чем все остальные во дворце. Мой учитель говорит, что это связано с воздухом, но я не очень доверяю ей теперь в вопросах ботаники.  — Это не связано с воздухом. При чём тут вообще воздух?! — почему эта женщина учила принца, если она не имела ни малейшего представления о растениях? Да любой крестьянин знал больше неё. — Они такие, потому что я лучший, — Кроули пожал плечами. — Это моя часть сада, поэтому они выглядят лучше всех.  — Если ты лучший, то почему не ты главный? — Если твой учитель не может отличить цветок от кустарника, почему она-то тебя учит? — Азирафаэль открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл. Но Кроули уже всё понял сам, и сердился. — Она дочка кого-то, кого хочет умаслить принц-регент. То же самое со старшим садовником! Он не видит разницы между герберами и нивяниками, но всё равно главный, — Кроули умолчал о том, что ему десять лет, а старшему садовнику пятьдесят, потому что считал себя достаточно взрослым, а если он лучше остальных разбирался в растениях, значит, должность обязана быть его. — Это всё политика, — Азирафаэль глубокомысленно кивнул.  — О, я понимаю. Мой брат говорит, что он занимается политикой каждый день и я тоже должен учиться политике, — он поморщил нос. — Она глупая и скучная.  — Ты поэтому тогда рыдал? — Нет! Я бы не стал плакать из-за чего-то подобного. Мне постоянно приходится делать скучные вещи.  — Тогда почему ты рыдал? — спросил Кроули. — Это неважно, — Азирафаэль поёрзал там, где сидел на стене, и отвёл взгляд.  — Казалось, что важно, — Кроули знал, что не должен настаивать (принц мог бы выгнать его за дерзость, как случилось однажды с камердинером принца-регента, когда он предложил его высочеству кремовый платок вместо лавандового), но Азирафаэль скорее был из тех, кто извинился бы перед ним, и кроме того, Кроули было любопытно.  Азирафаэль поджал губы, размышляя.  — Мой брат говорит, что он начал просматривать для меня брачные договоры, — признался он наконец, ожидая смягчившегося взгляда, грустного, но понимающего кивка, даже бы принял медленное покачивание головой. Он не ожидал ни удивлённо наклонённой головы, ни последовавшего вопроса.  — Что такое брачный договор? Азирафаэль моргнул, глядя на мальчика, и его рука почти соскользнула с камня. Не знать, что такое брачный договор! Другие дети, которых приводили к нему «составить компанию» — хотя Азирафаэль уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, что они пытались пробиться в его фавориты, — они все знали, что такое брачный договор! — Ты не знаешь? — спросил Азирафаэль, не успев остановить самого себя. Он сразу же понял, что не должен был говорить этого, потому что на лицо Кроули легла тень.  — Конечно знаю, — угрюмо сказал он. — Я… я просто проверял, знаешь ли ты. Глупость, не стоит… рыданий, — он помолчал. — Да? Хотя Азирафаэля растили принцем, в особой манерной обстановке, во дворце, где каждый был к его услугам, он был добрым ребёнком. Кроме того, он не хотел расстраивать единственного за многие годы человека, который нормально обращался с ним, и решил объяснить в качестве признания, а не лекции.  — Люди практически со всего света отправляют моему брату эти глупые письма, которые все одинаковы. Кто-то хочет жениться на мне и обещает моему брату много земли, или торговое соглашение, или простить старую вражду взамен, но я не получаю ничего, — его голос сорвался на последнем слове, и Кроули не понравился этот звук.  — Кажется, ты поженишься? — с надеждой сказал Кроули. Но выражение лица Азирафаэля заставило его передумать. — Хотя, я не уверен, что тебе-то хочется, — быстро добавил он.  — Конечно, я хочу жениться, — ответил Азирафаэль, и Кроули понял, что совсем запутался в их разговоре. — Тогда почему ты расстроен?  — Я не хочу жениться в обмен на что-то! — взорвался Азирафаэль. — Это нечестно! В историях совсем не так! В них красивая принцесса заводит дружбу с драконом, и они спасают красивого принца от злого отчима! А это… неприятно и некрасиво, и я не хочу так! — Азирафаэль выглядел так, словно был снова готов расплакаться, а второго платка на такой случай у Кроули не было. Гордясь тем, что рука не дрожит, Кроули похлопал принца по плечу, предлагая единственное успокоение, которое когда-либо получал сам. — Он не может меня заставить, — с уверенностью сказал Азирафаэль спустя мгновение. — Так написано в законе. Мой учитель убедилась в том, что я знаю право, даже если Гавриил не знает. Он не может выбирать, кто это будет. Решать буду я. Но что, если я выберу неправильно? Или мы встретимся, и он мне не понравится? — он посмотрел на Кроули, словно бы он, необразованный сирота-садовник, мог ему ответить.  Впрочем, мог.  — Тогда не выбирай никого, — сказал Кроули, словно бы это простая истина. — Ты не обязан жениться на том, кто тебе не нравится, как ты сказал. Просто скажи ему, чтобы выбросил эту затею из головы.  — Гавриилу иногда очень сложно отказать, — сказал он тихо, и Кроули вдруг захотел защитить маленького принца, спрятать там, где принц-регент его не найдёт.  — Ну, может, у тебя-то есть злой отчим? Он мог бы запереть тебя в башне, пока не появится красивая принцесса, чтобы спасти тебя.  — Лучше принц.  — Ладно, тебя спасёт красивый принц. В любом случае, он в тебя влюбится и ты сможешь жениться на нём, — Кроули начинал раздражать этот разговор, хотя он не понимал почему. — Или, не знаю, сбеги? — это уже лучше, и он радовался, что ему это пришло в голову. Но Азирафаэль только покачал головой.  — Я не знаю, куда бежать, — несчастно сказал он.  — О, я-то знаю кучу мест, куда можно сбежать! — Кроули восторженно покачался на пятках. Он нашёл очень много интересных мест рядом с дворцом за несколько лет, что он работал в саду, но ему некому было их показать. — Есть небольшая пещерка рядом с рекой, или огромное пустое дерево рядом с дорогой, которое я нашёл однажды. О, а ещё рядом с цветочным полем есть руины старого замка, и там можно много где спрятаться! А ещё город за стеной, а за ним целый мир! — Азирафаэль с тоской подумал об этом, особенно когда Кроули сказал про руины замка — он всегда хотел побывать там, но ему сказали, что он не должен ни под каким предлогом, потому что это слишком опасно, — и покачал головой.  — Я не знаю, как туда попасть, — сказал он, погрустнев ещё больше. — А если бы знал, меня бы не отпустили.  — Я пойду с тобой, — быстро сказал Кроули. Он ведь должен служить короне, а как можно сослужить лучше, чем помочь самому принцу.  — Мой брат скажет… — начал Азирафаэль и, вдруг поняв, что его не беспокоят слова брата, улыбнулся. — Хорошо. Однажды. Мы сбежим. Но не сегодня, — добавил он, подумав. Повар обещал приготовить на десерт грушевые тарты.  — Не сегодня, — согласился Кроули и, чтобы полностью сменить тему, сел на колени и стал показывать, как лилии растут самостоятельно и что нужно делать, чтобы они продолжали набирать силу. 

***

Поскольку вторая встреча прошла так хорошо, Азирафаэль не видел смысла прекращать общение с Кроули. Когда он мог сбежать от своих обязанностей принца (и будучи младшим сыном, он имел на это возможности), он пробирался в сад, разыскивая знакомые тёмные волосы, изношенную сумку с содержащимися в хорошем состоянии инструментами и кривую улыбку. Кроули с удовольствием соглашался (хотя иногда он делал вид, что очень занят, он старался теперь закончить работу побыстрее, чтобы уйти незамеченным) и показывал ему тайные места, даже руины старого замка, покрывшиеся мхом, мрачные, спрятанные в глубине королевских лесов.  Слуги качали головой и улыбались, говоря, какая это невероятная дружба, потому что они не помнили, как им было одиноко в детстве. Они не помнили долгих дней в окружении взрослых, которые не обращали внимание на их слова, несмотря насколько они важны, для которых не представляли интереса двадцать разноцветных гусениц, которые говорили: «Когда повзрослеешь… Ты не поймёшь… Нет… Нет… Нет…». Они не помнили, каково это иметь рядом одного человека, которому можно довериться, с которым можно сбежать куда-то повеселее или мечтать ленивыми летними днями.  Гавриил не знал (или же знал, но не обращал внимания), что юный принц встречается с одним из мальчишек-садовников ради пикника или пробирается по поваленным деревьям в лесу. Он был слишком занят управлением королевством и не был сторожем брату своему. Для этого была прислуга, и он доверял своим людям следить за происходящим во дворце на случай чего-то неблагоприятного. Его Глава безопасности, Михаил должна была сообщать обо всём, о чём умолчала прислуга, и она не упоминала ничего. Азирафаэль был… если бы вы спросили принца-регента напрямую, Гавриил ответил бы, что его брат — «маленький ангел» тоном, который подразумевал, что это было совершенно не так. В свободное время Гавриил редко думал о нём.  Но навсегда о нём забывать нельзя, и в июле Азирафаэль должен был отправиться в дипломатическую поездку вместе с братом в соседнее королевство. Разлука с новым другом занимала его мысли днём перед отъездом, и хотя он пытался отвлечься играми и медовыми сладостями, меланхолия одолевала его.  — Что случилось? — спросил Кроули, когда принц в третий раз промолчал на вопрос о том, на что похоже странное облако над часовой башней.  — Я буду скучать по тебе, — просто сказал Азирафаэль. — Я постараюсь тебе писать. Ты обещаешь, что будешь отвечать? — принц удивился, когда Кроули не разделил его радости.  — Гавриил тебе не разрешит, — попробовал спорить Кроули. — Принцы не должны писать садовникам, он устроит скандал.  — Не глупи, он не знает, кому я пишу, и это не имеет значения. Мы можем дружить по переписке! Я расскажу тебе обо всём, чем я занимаюсь, а ты сможешь писать обо всех своих приключениях, а когда я вернусь, то мы снова будем вместе! — Кроули не мог вынести его улыбку и отвернулся к небу.    — Ага, конечно, ладно, — пробормотал Кроули. Принцу не понравился этот тон.  — Ты же будешь писать мне в ответ? — надавил Азирафаэль.  — Я… я… Я попробую, но здесь так много дел, особенно в августе-то, и… — Кроули не смотрел на него.  — Если ты не хочешь, так и скажи! — воскликнул Азирафаэль, топнув ногой. — Я знаю, что… Я знаю, что у меня скучная жизнь по сравнению с тобой, но ты не обязан… Ты не должен обращаться со мной, как с… как… — Дело не в этом! — заполошно ответил Кроули. — Я хочу писать тебе, просто я… я… — на его лице отразился страх, и вдруг Азирафаэль всё понял.  — Ты не умеешь писать.  Это был не вопрос, и щёки Кроули горели.  — Может, я просто не хочу писать избалованному маленькому принцу, — смущённо проворчал Кроули. — Может, у некоторых полно работы, — он вскочил с земли и сунул руки в карманы, направляясь к коттеджу садовников, игнорируя зовущего его принца. Ладно. Ладно. Он не умел писать. Он не умел читать. Он был глупым, как и говорили все взрослые вокруг, но это не имело значения, потому что он разбирался в растениях лучше их всех вместе взятых. Ему не нужны буквы и слова, чтобы заставить розы цвести или вдохнуть жизнь в пустую землю. Ему не нужны слова, чтобы быть лучшим в своей работе.  Хотя… Он замер. Азирафаэль, который утром уезжает, начитанный, с идеальным почерком Азирафаэль, не захочет иметь с ним ничего общего после этого. Ему нужны были слова для одной вещи, и он уже её потерял. Азирафаэль вернётся домой, спустя месяцы общения с богатыми детьми в окружении целого взвода учителей, которые могут обсуждать книги, и письмо, и о чём там ещё разговаривает аристократия, и он забудет о своём друге, мальчишке-садовнике.  Если на маленькую тонкую подушку упало несколько больше слёз, чем обычно, это было дело исключительно Кроули.  Кроули проспал утром дольше обычного, чтобы наверняка не застать жалостливого взгляда юного принца, уезжающего на карете брата из дворца, и вяло ковырял завтрак, мечтая не вспоминать о времени с Азирафаэлем и корзиной свежих, тёплых сконов. Он медленно выполнял утренние поручения (к чему теперь спешка?), и солнце уже пересекло зенит, когда Кроули наконец добрался до сада под окнами классной комнаты Азирафаэля. Здесь, он был уверен, одиночество захлестнёт его с головой, но ничего, совсем нет, он крепкий парень, он справится, он… Он ошеломлённо смотрел на Азирафаэля, сидевшего босиком на пледе, на котором был целый пир из фруктов, хлеба и сыров.  — Кроули! — он радостно помахал рукой, когда садовник подошёл к нему, словно бы вчера — это просто ночной кошмар и ничего не случилось. — Иди, сядь со мной! Поешь винограда! Я хотел дождаться тебя, но ты задерживался, а всё такое аппетитное! — Кроули не ожидал, что Азирафаэль продержится больше тридцати секунд, когда перед ним было столько вкусной еды, но взял предложенный фрукт и слушал, как Азирафаэль рассказывал о том, откуда взялся виноград, что он лучше, чем в прошлом году и о других мелочах, которые он где-то слышал, пока Кроули не запутался окончательно.  — Азирафаэль, — произнёс он в промежутке между рассказом о роли культурной диффузии в перемещении винограда в течение веков (заметим, что это была детская, с купюрами версия, где не упоминали про войну и империализм). — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен… — А, это, — Азирафаэль махнул рукой, больше беспокоясь о том, что его рассказ о винограде прервали, чем о смущении Кроули. — Я всё равно не хотел ехать, так что брат велел остаться дома.  — Правда? — Кроули очень сомневался, что принц-регент мог прислушаться к капризам девятилетки. — Фокус в том, чтобы это выглядело как наказание, — сказал Азирафаэль светски. — А он очень хотел наказать меня, когда я бросил его любимый набор перьев в колодец.  — Ты сделал что? — Он думал, что я хочу поехать, потому что он этого хотел, — продолжал Азирафаэль, выпятив губу. — Он писал ответ на одно из предложений и хотел, чтобы я подписал его, так что я закричал, схватил его письменный набор и выбежал во двор прежде, чем он меня поймал. Он так злился! — Азирафаэль засмеялся. — Он старался не устраивать сцену, и я стал просить его всё равно позволить мне поехать, а он сказал, чтобы я оставался и думал о том, что натворил, — он положил ещё одну виноградину в рот, подчеркивая развязку своего гениального плана. — В любом случае, — виноград мешал ему говорить, но Кроули услышал, что бравады в его голосе немного поубавилось. — Я принёс тебе кое-что. Если ты хочешь.  Он вытащил доску для письма и тонкую книжку из корзины и положил их перед потерявшим дар речи Кроули. Он знал, зачем это нужно: ухаживая за клумбами, он видел эти вещи через окна классной комнаты. Но он не мог пользоваться ими, он не… он не умел… — Хочу сказать, если ты хочешь научиться, конечно, — Азирафаэль смешался, волнуясь, что Кроули пялился на его старую доску, как очень удивлённая рыба. — Мы не должны, мы можем… То есть жаль, что я не могу посылать тебе сообщения голосом, это было бы гораздо проще… — Хорошо, — сказал Кроули, потому что хотел снова увидеть улыбку Азирафаэля, ему не нравилось его беспокойство и то, что он был ему причиной. — Мы можем попробовать.  Помните, вам рассказывали о том, как сердце пропускает удар, когда одна половинка любовного уравнения находит другую? Так вот, здесь, в саду, пока солнце сияло в волосах Азирафаэля, и принц улыбался так широко, будто бы это Кроули делал ему одолжение, словно он, принц был благодарен безграмотному сироте, благодаря удаче и капле ума спасённому из оков нищеты, в окружении его любимой еды, это произошло. Сердце Кроули сделало странный трюк, перевернувшись в груди, и раньше такого не было (и не будет ещё какое-то время). Кроули списал это на несварение от быстрого завтрака и не вспоминал до конца дня.  Забавно, что любовь часто путают с несварением. 

***

Возможно, способствовал отъезд принца-регента или череда солнечных дней после этого, но все работники дворца были в приподнятом настроении, и по территории распространялось, как приятный зевок, неторопливое блаженство. Азирафаэль встречался с Кроули каждый день в течение нескольких недель, когда садовник ухаживал за клумбами, постригал газоны или заботился о своих инструментах в сарае. (У Азирафаэля не всегда было время в соответствии с расписанием учителя, но Кроули объяснил ему, что оно было составлено без его согласования, и Азирафаэль счёл расписание весьма самонадеянной вещью). Принц всегда приносил на новый урок, который он придумал, новую тонкую книжку, которую Кроули мог забрать домой, чтобы «практиковаться!», как говорил принц.  Кроули ворчал, но стоило принцу уйти вечером, Кроули тут же бросал работу и старался понять больше букв, чтобы из них сложились слова. Пока шли недели, Кроули стал понимать, что большое количество людей (хозяйка приюта, старший садовник, младший садовник, служанки в судомойне) очень ошибалось в своей прежней оценке его способностей, которая чаще сводилась к разным синонимам слова «глупый» («бестолковый» нравилось ему по звучанию). По крайней мере, они были неправы, если судить по бесконечным восторженным хвалам Азирафаэля о том, как быстро он учился, или по тому, что странные чёрные символы в книгах наконец начали обретать смысл.  Он тренировался раз за разом писать своё имя на земле, пока работал, гордо вырисовывая КРОУЛИ в каждой клумбе. Пусть старший садовник только попробует теперь сказать, что цветы не его. Там ведь было написано его имя.  В конце концов, Азирафаэль должен был покинуть дворец в середине осени, и оба знали, что это неизбежно. Юный принц не мог сидеть дома вечно, но в этот раз Кроули без колебаний согласился писать ему, хотя, когда пришло первое письмо, он пожалел об этом. Письмо было большое, наполненное длинными словами, которые он не узнавал. Оно томилось под его койкой, где слов не было видно, и оставалось там, пока не пришло второе. К счастью, оно было написано теми же короткими фразами, которые были в книжках, на которых он тренировался, более крупными буквами, и тогда Кроули с лёгкостью взял карандаш и нацарапал ответ на бумаге, которую Азирафаэль дал ему.  Он отправил его и каждый день ждал у дороги следующего письма. 

***

Постепенно прошли семь лет, и ничто не могло помешать их дружбе, за исключением возрастающих королевских обязанностей Азирафаэля и уроков, которые сопровождали их. Учителя (которая не умела ничего, кроме как подлизываться и хорошо выглядеть, по мнению Кроули) отослали, когда Азирафаэлю исполнилось десять, и заменили целым штатом преподавателей. Верховая езда, фехтование, учения с копьём, стрельба из лука, речь, языки, история — всё это давалось легко принцу, который мастерски управлялся как с мечом, так и с книгой (хотя его пристрастие к сладостям после ужина спрятало развитые мускулы под мягкой оболочкой). Но были и другие, например, политика, с которой он мучился, или хуже того: танцы. Дабы более не осквернять чести принца, не станем углубляться в историю взаимоотношений дорогого Азирафаэля с вальсом.  Он был успешным принцем, который жил в королевских условиях, ходил с положенной ему грацией и обладал приданым, достойным принца, но к семнадцати годами Азирафаэль отклонил втрое больше предложений и его королевское приданое оставалось нетронутым. Он отказывал всем: королевским высочествам, аристократам, даже сыну неприлично богатого купца, которого Гавриил в отчаянии предложил ему.  — Ты должен выбрать одного из них, — говорил Гавриил. — Тебе почти семнадцать лет, это будет… позор, если ты не обручишься, по крайней мере.  Азирафаэль, терпевший подобные разговоры с девяти лет, уже не мог залиться слезами и сбежать в сад, чтобы его успокоил грубый, но добрый сердцем Кроули (хотя ничто не мешало ему мечтать об этом).  — Прости, что огорчил тебя, брат, — сказал он вместо этого тихим, несчастным голосом.  — Я беспокоюсь о тебе, — продолжал Гавриил, словно Азирафаэль ничего и не сказал. — Я всегда поощрял твою любовь к чтению, но сейчас я боюсь, что ты, проведя столько времени с книгами, имеешь определённые… мысли о том, каким должен быть брак. Любви с первого взгляда не бывает! Иногда не бывает любви вообще! — у Гавриила, похоже, вызывало отвращение одно только слово «любовь», и он продолжал. — Ты должен понять, что в книгах всё не по-настоящему. Брак — это просто соглашение, как… как те переговоры, которые ты провёл с виконтом в прошлом году. Две стороны оговаривают выгодные для них условия с уважением и поддержкой.  Азирафаэль очень хотел заметить, что от него не ожидалось, что он отправится с виконтом в постель после того, как они подпишут договор об открытой границе между королевствами, но был уверен, что это приведёт только к тому, что он ещё дольше просидит в душном кабинете брата. Его неприязнь, должно быть, выразилась на лице, потому что вместо того, чтобы отпустить его, как бывало обычно к этому моменту, Гавриил улыбнулся. Неприятно так.  — Я понимаю, ты всё ещё сомневаешься, и ты имеешь право! Я предлагаю тебе всех этих людей уже сколько, лет восемь? И ты едва ли их знаешь! Ты молод, ты чувствителен, я понимаю. Но… — здесь Гавриил сделал паузу для драматического эффекта, и сделалось только хуже, — я счастлив сообщить, что скоро это изменится.  Если кто-то вроде Гавриила говорит, что скоро всё изменится, изменения эти будут в разной степени нежеланными, неприятными или неловкими для всех вовлечённых, и, к ужасу Азирафаэля, план Гавриил включал все три пункта.  — Ты же несерьёзно! — выпалил он ещё до того, как Гавриил успел договорить.  — Конечно, серьёзно. Бал — это то, что нужно! Это будет твой дебют, и мы пригласим всех, кто посылал предложения, — он немного подумал. — Ну, всех, кроме тех, кому мы уже написали отказ. Такие вещи входят в историю, Азирафаэль, ты ведь об этом и читал в своих книжках! Ты увидишь подходящего кандидата из хорошей семьи с большой территорией или достаточным влиянием с другого конца комнаты и поймёшь, что это смятение и кокетство вовсе ни к чему.  Азирафаэль немногое услышал из слов Гавриила, но кто бы мог его винить? Бал! Бал в его честь! Бал в окружении сотен гостей, пытающихся привлечь его внимание, пригласить на танец, заговорить, все смотрят на него, пока он стоит рядом с каким-нибудь дилетантом, который ни знает ничего, кроме его имени и титула, в жалком подражании танцев, о которых он читал в книгах. И всё зачем? Чтобы их титул был рядом с его? Ещё один член высокой аристократии? Деньги, власть? Бал будет… — Бедствие! — выдохнул Азирафаэль, когда наконец слова вернулись. — Это… это не… — О, ерунда, — сказал Гавриил, отмахиваясь. — В любом случае, я уже всё решил, а ты должен примерить новое торжественное одеяние, — с этим его брат наконец попрощался, и Азирафаэль, поджав губы, не мог придумать ни одного аргумента, который не звучал бы как протест непокорного подростка.  Так что он отправился искать того, кто его послушает.  Кроули был на своём обычном месте и отчитывал новые розы на арке, на которой настоял старший садовник и сразу забросил, оставляя цветы на попечении своего самого талантливого подчинённого. Кроули не радовала дополнительная работа, и он бы хотел проводить как можно больше времени, бесцельно бродя по саду, но арка вела из заднего двора к небольшому бельведеру, где Гавриил (и какой-нибудь визитёр-сановник) любил пить чай. Такое проходное место Кроули не мог оставить в состоянии, отличном от идеала, поэтому каждый день занимался тем, что выпрямлял розы, направлял их по плетёному дереву, угрожая, пока не распускались бутоны и цветки, и безжалостно обрезал все стебли, которые за ночь что-то себе напридумывали.  Его таланты не остались незамеченными за десять лет, что он работал в дворцовых садах. Было хорошо известно, что старший садовник был пьяницей, и до недавнего времени (за исключением частей сада, принадлежавших самому молодому из садовников) по растениям это читалось. Но теперь, когда Кроули повзрослел и привлёк к работе старших, сады и задний двор выглядели замечательно. (Старший садовник пытался заявить о своей причастности, но получил в ответ только вежливую улыбку за старания, потому что никто не сомневался, что это — труды Кроули). Некоторые дворяне уже просили Гавриила освободить его от службы во дворце, чтобы он работал в их поместьях, там, где ему не придётся покрывать ошибки других, где у него будет коттедж побольше и зарплата получше. Принц-регент всегда принимал предложения и приводил Кроули, чтобы обсудить всё лично. (Он мог бы отказать и без участия Кроули, но Гавриилу нравилось смотреть, как его звёздный садовник качал головой и проситель расстраивался.) — Кажется, много работы, ваше высочество, — Азирафаэль всегда присутствовал на этих встречах и слушал неприязнь, спрятанную в почтительных словах, едва сдерживая улыбку. — Всё равно спасибо, — тогда он возвращался к работе, и Азирафаэль находил его позже, и они смеялись, что смогли улизнуть, как будто лучшая работа в другом месте — это поистине ужасная судьба.  Но Кроули был популярен не только в качестве хорошего садовника. Ещё он получал внимание другого толка, и хотя его реакция оставалась такой же, Азирафаэлю уже было не до смеха. Напротив, принц старался игнорировать, безрезультатно пытался не замечать поток желающих взглядов в сторону Кроули от самых разных людей. Но, насколько ему было известно, Кроули не видел их. И почему бы им не смотреть на него? — спорил Азирафаэль сам с собой. Принцу было… известно об обаянии садовника. Кроули вырос высоким и худым, сильным, благодаря долгим годам работы в садах, его глаза отливали золотом, если на них особенно упадёт свет, а если он позволял тёмным волосам отрасти, они обрамляли его лицо небрежными кудрями, пока он не убирал их наверх. Он был красивым, признавал Азирафаэль, он умел рассмешить и хорошо слушал. (Отличный жених, — разве не так про него говорили молодые люди, которые наблюдали за Кроули на прошлой неделе?) Но если его приглашали выпить чаю с горничной-кокеткой в её комнате, Кроули пожимал плечами и качал головой, возвращался к растениям и через плечо бросал: «Спасибо за предложение».  Вот что Азирафаэль никак не мог игнорировать (хотя очень хотел) — это его собственные реакции на такие ситуации; напряжение, растущее в груди, всё тяжелее и тяжелее, пока он не мог дышать — оно лопалось, как нитка, стоило Кроули отказать. Тогда оставшуюся пустоту заполняли тепло и облегчение, сопровождаемые улыбкой, от которой он не мог избавиться.  Он не знал, почему это происходило, как и не мог понять прилив радости, который он почувствовал, обойдя угол и увидев бормочущего над розами Кроули.  — Баронесса д’Гер приедет завтра на чай, — прорычал Кроули над трясущимся бутоном. — Будет весьма ужасно, если листья снова покроются пятнами, да? — лепестки задрожали. — Здравствуй, ангел, — сказал он, не поднимая головы. Вор-время украл много общих часов, но не смог изменить их простой близости или прозвища, которым Кроули наградил его на тринадцатый день рождения.  Кроули отвёл его на руины старого замка, где они часто бывали в детстве.  — Я принёс тебе кое-что, — сказал он и передал принцу наспех завёрнутый подарок. — Это немного, но… — Это была деревянная утка, которую Кроули вырезал сам, если судить по искривлённому клюву и странному хвосту. — Она как те утки, которых ты любишь кормить на пруду, — продолжал Кроули, краснея. — А если тебе не нравится… если это глупо, я просто заберу её и… — Нет, — сказал принц. — Нет, я обожаю её. Кроули смотрел, как Азирафаэль, сквозь кудри которого сияло солнце, восхищённо смотрит на неумело вырезанную водяную птицу, словно бы Кроули подарил ему букет бриллиантов, и рассмеялся.  — Ты как ангел, — сказал он, не успев остановить себя, произнеся то, о чём он часто думал наедине со собой. Но Азирафаэль только залился краской и улыбнулся, и даже спустя четыре года прозвище заставляло его сердце странно трепетать.  — Мне очень нравятся эти цветы, Кроули, — сказал он вместо приветствия. — Я бы не хотел, чтобы ты так жестоко им угрожал.  — Повторяю, это не цветы, это кустарник, — отвечал Кроули и пробормотал что-то неразличимое, но сильно напоминавшее повторение его предыдущих угроз. — В прошлый раз, кстати, когда ты просил быть с ними мягче, одна из них упала прямо рядом с чашкой твоего брата, пока он вёл переговоры с этим… бароном или лордом… Ну, ты понимаешь, о ком я. Он воняет, как старый компост… — Герцог Хастур?  — Герцог Хастур! — воскликнул Кроули. — И я не потерплю подобного неповиновения, — он не сказал, что позволил бы розе упасть прямо на голову Гавриилу или сбросить один из шипов в чашку принцу-регенту.  — Как пожелаешь, — Азирафаэль попробовал улыбнуться и вернуться в привычное русло. — Готовишь всё для… — Не притворяйся, ангел, — Кроули всё ещё не смотрел на него и звучал очень устало. — Я вижу по твоему лицу. Твой братец рассказал тебе про бал?  — Ты знал? — Азирафаэль почувствовал укол предательства. Как мог Кроули знать и не… — Приказы пришли сегодня утром. Всё нужно подготовить за месяц — месяц! — последнее слово было обращено не к Азирафаэлю, но к розам рядом с его локтем, и злость Азирафаэля немного прошла. — Гавриил устроит тебе смотрины со всех сторон?  — Я бы не говорил так… — Но это правда.  Азирафаэль пожевал нижнюю губу. Он не хотел, чтобы это было правдой, хотел придумать брату оправдание, потому что он хотел как лучше, хотя и был немного упрям. (Он не мог сказать этого Кроули, потому что Кроули сказал однажды, что если бы он на один день оказался главным, его первым приказом было бы топить Гавриила в озере, пока он не научился бы обращаться с Азирафаэлем по-человечески, думать о его чувствах и мыслях, а не видеть в нём «ценность для страны». Кроули имел привычку говорить о вещах и задавать вопросы, о которых Азирафаэлю, будучи принцем, лучше не раздумывать.) — Кажется, тебе стоит пойти к портному, чтобы тебе пошили новый костюмчик? Может, даже новую пару туфель, — в его голос просачивался сарказм, который снова расстроил Азирафаэля.  — Кроули, пожалуйста, мы можем не ссориться из-за этого? — такие вещи: злость, недопонимания, проблемы с общением, — случались всё чаще между ними, и Азирафаэль не знал, что он делал неправильно, как им вернуться к тому, как всё было раньше (долгие вечера на солнце, то, как они попали под дождь и прижимались друг к другу, делясь теплом, бросали камни в воду, пугая уток) и могут ли они вообще.  Кроули вздохнул.  — Да, то есть, нет… то есть, как скажешь. Давай не ссориться, — он отошёл от арки, собрал инструменты, жестом прося Азирафаэля идти следом.  Было легко разговаривать в дворцовом лесу, потому что, хотя их дружбу раньше считали «милой», принцу-подростку, который близко общается с прислугой, уже сложнее объясниться перед заезжими аристократами, не вызывая вопросов о внешности Кроули. Азирафаэлю хватило таких разговоров, спасибо большое, и только благословение и удача удерживали Гавриила от приказа держаться подальше. Так что только в лесу они иногда могли расстелить плед и лечь на землю, рассматривая лениво ползущие по небу облака сквозь листья.  — Я боюсь, что всё пойдёт не так, — продолжал Азирафаэль, когда они зашли вглубь рощи. — Все эти люди, танцы… — Все тебя лапают, — мрачно закончил Кроули. — Мне жаль, ангел. Правда, — он покачал головой. — Сбежим со мной? — он улыбнулся старой шутке, и Азирафаэль очень хотел, чтобы его улыбка не напоминала всё сильнее с каждым разом болезненную гримасу. Их баловство становилось всё менее смешным, оно протёрлось у краёв, запутывалось в клубок у их ног, и, как многое другое, Азирафаэль не знал почему.  Хорошо, что он не спрашивал Кроули, потому что тот мог ответить почему. Мог бы, точнее, если бы Кроули не проводил почти всё их совместное время, вновь и вновь повторяя себе (замолчи, не говори этого, это было глупо, не говори ему, не говори, не говори), что всё, что он хочет — за его пределами, и ему нужно поскорее забыть об этом.   Видите ли, Кроули страдал от того же горя, что Азирафаэль, и он провёл много ночей, глядя на соломенную крышу коттеджа (улучшение по сравнению с несчастной койкой в шкафу младшего садовника, в которой он провёл первые годы во дворце), в деталях обдумывая, как именно он приведёт себя к поражению. Азирафаэль был принцем. Время брало своё, и наступит день — уже очень скоро, — когда оно отнимет у них всё. Каждый украденный пикник может стать последним, потому что Азирафаэля скоро отдадут тому, кто предложит больше, его продаст собственный брат, как призовую корову, ради блага королевства. Потом принца увезут из дворца, и он ведь не может потребовать взять с собой своего друга — нового дворцового младшего садовника, да? (Азирафаэль очень хорошо умеет получать то, что хочет, — его рациональные мысли прерывались ехидным голосом, — он может взять тебя куда захочет, он возьмёт, если ты попросишь.) Но он не мог попросить, да? Если он отправится в поместье, где Азирафаэль будет жить со своим супругом, ему придётся смотреть, как они вдвоём прогуливаются по саду, он будет заботиться о цветах на окне, пока они ужинают, вместе смеются, может, даже… Он не поедет с Азирафаэлем, когда тот сыграет свадьбу.  И проблема была в том, что они в конце концов расстанутся? Конечно нет, но это сложно, даже в темноте четырёх белых стен, — быть честным. Кроули глубоко в сердце запрятал мечты и надежды, так что доставать их наружу, чтобы перечислить все неприятности и недостатки, было больно. Каждый раз, когда Азирафаэль находил его, спрашивал его мнение о каком-то деле, порученном ему, или просто улыбался, эти желания росли всё больше и больше, давя на него, пока ему не казалось, что его раздавят.  — Принцы не влюбляются в садовников, — сказал он себе однажды ночью, глядя в осколок зеркала, который лежал на полке, надеясь, что это поможет, надеясь, что услышав это вслух, он поверит и сможет оставить эти глупые мысли.  Не сработало.  Но сейчас Азирафаэль слишком долго молчал над его шуткой, которая не была шуткой, и Кроули уже начал подозревать, что ему придётся сказать ещё какую-то жалкую глупость, чтобы избавиться от напряжения, когда Азирафаэль наконец улыбнулся.  — Самое время, да? — сказал он, смеясь не вполне искренне. — Я оставлю тебя работать, ладно?  Он не хотел, чтобы его оставляли работать, он хотел посидеть с Азирафаэлем, послушать о его проблемах и рассказать о своих, но Азирафаэль уже уходил, отправляясь по какому-то королевскому поручению, конечно, и он просто пожал плечами.  — Увидимся, — на языке горело «ваше высочество», чтобы поставить между ними эту границу, но Азирафаэль уже выглядел очень несчастно, и он не мог расстроить его ещё больше. — Ангел. 

***

Где-то между тем, как дворецкий кричал на экономку, экономка срывалась на поварах, повара бранили горничных, а горничные плакали от усталости в подушки по ночам (потому что кто-то должен разорвать круг, и есть ли кто-то мягче подушки?), наступил назначенный вечер.  Как было бы замечательно рассказать сказочную историю, в которой Кроули ходил по саду, злясь на всё и ни на что в частности, и перед ним предстала фея и сотворила ему роскошный костюм, в котором он мог бы пойти на бал, где все были бы заворожены его красотой и даже Гавриил не смог бы найти в нём ни единого изъяна, они с Азирафаэлем танцевали бы вместе до тех пор, пока не сносили туфли, а на следующий день бы объявили о помолвке.  Но, к сожалению, здесь нет магии и это не сказка.  Вы узнаете кое-что, хотя вам, скорее всего, не хотелось бы этого знать (зависит от того, насколько бы восприимчивы к испанскому стыду). То, что Азирафаэль назвал «бедствием», оказалось несправедливой оценкой его возможностей. Вечер можно было окрестить «фиаско колоссальных пропорций» или «величайшей катастрофой, которую видел дворец», и ни плачи и страдания прислуги вместе взятой не могли это изменить. Как ещё точнее описать мгновение, когда принц обратился к дочери баронессы неверным титулом, потому что думал, что она совершенно другой человек? Или когда он оставил без внимания увертюры восточного принца, увлекшись фаршированным инжиром? Чтобы не тронуть невинностей читателей, не стоит даже вдаваться в подробности о танцах.  Ах.  Танцы.  Вы должны вообразить это сами. Даже присутствующие, некоторые из которых десятилетиями отрабатывали манеры и приличия, с трудом прятали улыбки за руками, встречаясь взглядами со знакомыми, вскидывали брови, ужасаясь увиденному. Вместо потока новых предложений, на который надеялся Гавриил, многие отозвали свои, рано покинув бал, чтобы их имя не связали со слухами, которые поползут по королевству к утру.  И что же самое ужасное? Азирафаэль этого не хотел.  Это не была одна из истерик юности, когда он вёл себя наперекор, чтобы достичь желаемого, это не выброшенный в колодец набор перьев, который позволил остаться дома и научить мальчика-садовника читать. Нет, он хотел показаться отстранённым, может, неинтересным. Но никак не грубым, неотёсанным и неловким, чтобы потом вызывать насмешки за каждым завтраком отсюда до заморских стран. (Ему показалось, что однажды он увидел, когда смог взглянуть на балкон, где свободные от работы слуги могли смотреть бал, копну тёмных волос и бледное лицо, но стоило ему сделать ещё один неловкий шаг в бесконечном вальсе и снова посмотреть, его уже не было, и горло ему перекрыла горечь, хуже любой из тех, что были вызваны неправильными движениями. Даже Кроули его покинул.) Кроули не успел перед началом вечера сказать Азирафаэлю, что он согласился на предложение одной из горничных посмотреть на мероприятие с балкона для прислуги. Он хотел пожелать принцу удачи, дать ему знать, что он будет там, поддержит с балкона и что Азирафаэль, принц, не мог поступить неправильно. Но на это времени не было, а горничная рядом с ним уже оставила попытки показать ему своё растущее недовольство из-за отсутствия внимания её персоне и теперь строила глазки и тихо смеялась с одним из конюхов. Кроули это не волновало. Вместо этого он смотрел на Азирафаэля, замечая его раздражение, злость на самого себя из-за очередного непонятного нарушения этикета.  Он ушёл, когда наступило отчаяние.  Кроули прошёл через сады, проскочил через кусты, чтобы спрятаться от блестящих гостей, собравшихся в идеально ухоженных чайных садах, и направился к воротам на дальнем углу дворца, где на дежурстве стояли двое: лейтенант Шедвелл и полковник Трейси, — защищая от тех, кто мог бы захотеть проникнуть внутрь и причинить вред. (По крайней мере, они должны были заниматься этим. Этиловый аромат, исходивший от парочки, предполагал, что они относились к своим обязанностям не так серьёзно, как должны были.) — Где Ньют? — спросил он. — Разве сегодня не его смена? — Молодой рядовой Пульцифер? — спросил старший стражник, лейтенант Шедвелл. — В казарме, сохнет по этой своей ведьме, — манера Шедвелла произносить «ведьма» с головой выдавало его отношение к ней.  — Спасибо.  — Пожалуйста, милый! — крикнула вслед полковник Трейси. — Удачи! Когда он дошёл до казармы и заглянул в открытое окно, Ньют писал в записной книжке плохого качества оды, восхваляющие красоту и милость Анафемы, дворцовой оккультистки.  — Ньют, — позвал Кроули. Молодой человек, испугавшись, едва не выбросил карандаш через всю комнату, но смог успокоиться.  — Кроули? Это ты? — Нет, трубкозуб, — сказал он, закатив глаза. — Идём, мне нужна твоя помощь.  — Зачем? Кроули стал в подробностях пересказывать свой план, и его заинтересовал оттенок испорченного молока, который лёг на лицо Ньюта, прежде чем он дошёл до середины.  — Нет, — сказал Ньют, яростно качая головой. — Ни в коем случае.  — Ну, выбора у тебя нет, — ответил Кроули.  — Нет? Кроули покачал головой.  — Нет, потому что если ты не поможешь мне, то я пойду прямиком к Анафеме, когда увижу её в следующий раз, и расскажу о твоей книжке с дурацкими стихами о ней.  — Ты не посмеешь! Невозмутимое лицо Кроули предполагало, что ещё как посмеет. 

***

И вот Ньют стоял под окнами спальни принца вместе с двумя корзинами свежесрезанных цветов, высматривая любое движение, напряжённый настолько, что он едва не закричал, когда позади него упала верёвка.  — Заткнись, — прошипел Кроули сверху. — И привязывай первую корзину.  Осмотревшись по сторонам, Ньют потратил ценные тридцать секунд, чтобы завязать верёвку, тихо свистнул, и корзина поднялась на балкон принца. Одна есть, осталась вторая. Ньют ненадолго позволил себе поверить, что всё не так уж плохо, и подумал, можно ли уговорить Кроули на вторую, менее опасную прогулку к другому окну дворца. Хотя ей стоит подарить гвоздики, а не… Верёвка упала снова, он привязал вторую корзину, но как только она оторвалась от земли, Ньют услышал шаги. Он развернулся, корзина медленно поднялась над его головой, и из-за угла появилась Михаил, на лице которой было выражение усталого библиотекаря, только что отчитавшего детей за беготню между полками. Ньют проскочил предыдущие стадии испуга и погрузился в леденящий ужас, потому что в любой момент она увидит, она поднимет взгляд и… — Рядовой Пульцифер? — спросила Михаил, заполняя голосом ночь. — Что это у нас здесь? Я была уверена, что у вас сегодня выходной. Интересно встретить вас здесь.  Это был не вопрос и не наблюдение. Ньют не знал, что это было, но знал, что если он не придумает ничего, они с Кроули проведут остаток своих жизней в темнице.  Дрожа, он вытащил из кармана записную книжку и обвёл ею круг, надеясь, что Глава безопасности сама поймёт.  Михаил поджала губы.  — Не та сторона дворца, Пульцифер, — отчитала она. — И я бы не сочла лазание по шпалерам романтичным. Мисс Гаджет создаёт впечатление… осторожной девушки, когда дело касается неожиданных визитов.  Ньют машинально кивнул и не мог дышать, пока шаги Михаил наконец не затихли в ночи.  — Внизу всё хорошо? — прошептал Кроули.  Колени Ньюта решили, что для вечера достаточно шоков и сюрпризов, поэтому с радостью упали в объятия булыжника. Голова была не столь довольна, и Кроули пришлось перебросить его через плечо и отнести обратно в казарму, с энтузиазмом выслушивая стенания Ньюта по поводу его невзаимных чувств.  Кроули уложил его в кровать, собрал лучшие из стихов из записной книжки и приложил их к букету гвоздик, который оставил на подоконнике комнаты Анафемы. Ньют неплохо справился (он решил, что тот весьма быстро соображал в разговоре с Михаил), а Кроули всегда возвращал услуги.  Садовник вернулся в свой небольшой коттедж, избавился от шипов, которые получил от роз, и стал смотреть в осколок зеркала.  — Принцы не влюбляются в садовников, — прошептал он. 

***

Ночи странные, не правда ли? Иногда они заставляют желать остановить, заморозить время, сохранить его между страниц любимой книги, чтобы потом можно было насладиться вечером или тихим днём. Иногда же от них хочется свернуться внутрь себя, как умирающая звезда, и исчезнуть навсегда.  Очевидно, ночь Азирафаэля была из числа вторых.  Он устало попрощался со своим камердинером. Нет, его услуги больше не понадобятся. Нет, его высочество не желает чашку чая. Нет, его высочество не желает чего-нибудь покрепче.  Его высочество желает заползти в постель с хорошей книгой и не выбираться до конца света, но он промолчал об этом. Что-то изменилось. Кто зажёг эти свечи? Затем он почувствовал запах. Его комната, которая обычно пахла одеколоном, на котором настаивал его камердинер (и Азирафаэль соглашался, что ему идёт), сейчас была захвачена ароматом… Цветов. Розы? Он пролил флакон духов? Но у него не было розовой воды, он не мог! Она бы слишком напомнила о… — Кроули, — произнёс он негромко, потому что он мог только это, потому что только сейчас мозг понял то, что увидели глаза с порога.  Розы.  Покрывая письменный стол, небольшой столик для завтрака, подоконник, кровать, везде были розы. 

***

Он не видел садовника три дня. Три дня он усердно ухаживал за срезанными цветами так, как Кроули учил его много лет назад, и они продолжали цвести уже в вазах, не обронив ни одного лепестка. Три дня он вежливо прощался с длинной чередой претендентов и их свитой. Три дня он выслушивал замечания о его танцах, которые должны были быть остроумными, и он должен был улыбаться. Три дня он проводил в непосредственной близости с недовольством Гавриила, который утверждал, что он нарочно выставил себя в дурном свете и что если его брат попробует сделать это снова, урон будет в разы больше. Три дня он был без Кроули.  Наконец, когда его расписание освободилось и он был уверен, что не понадобится никому в ближайшее время, он сбежал в сады.  — Кроули? — Кроули, собиравший саженцы для пересадки, замер посреди выкапывания и провёл языком по губам, услышав своё имя, словно мог почувствовать его на ветру. Это был Азирафаэль.  Паникуя, он быстро собрал инструменты и стал пробираться меж деревьев. Что он должен сказать? Что скажет Азирафаэль? О чём он думал? Нет, он не готов к этому разговору. Он не слышал его, не слышал, как Азирафаэль назвал его по имени, не слышал, как он спрашивал о… — Кроули, подожди! — принц бежал за ним? Он обернулся, и Азирафаэль едва не влетел в него, остановившись и положив руки на колени, выравнивая дыхание.  — Ты в порядке? — спросил Кроули, чтобы не спрашивать, что случилось.  — Да… конечно, — ответил он, отдышавшись. — Мне просто… Мне нужно поговорить с тобой, — Кроули ткнул носками ботинок в траву и очень хотел придумать оправдание (очень жаль, но есть неотложная проблема с гортензиями), но не мог отказать этому искреннему взгляду и полной надежды улыбке.  — Я слушаю.  — Я знаю, что это ты, — признал Азирафаэль без обиняков, смотря на него так, как Кроули не видел прежде. Он не был готов к тому, как это почувствуется в груди, как будто клетка рёбер была слишком маленькой, чтобы сдержать его сердце.  — Ты знаешь, что я что? — сказал Кроули, стараясь избавиться от нервозности в голосе. Он мог повернуть это в свою пользу, он очень осторожен, он мог… Но он не успел сказать ещё что-нибудь, отшутиться или как-то ещё отвлечь его, потому что Азирафаэль взял его за запястье. Он заглянул в глаза Кроули, отвёл взгляд и поднёс его руку — грубую, покрытую мозолями, с грязью под ногтями, эту руку крестьянина — к своим губам и оставил на пальцах Кроули нежный поцелуй. Сердце Кроули, зажатое в своей темнице, застучало так сильно, что едва не достало до горла. Ему казалось, что так и было, он открыл рот, но с его губ сорвался только вздох — тихий, едва заметный, уязвимый.  — Спасибо, — прошептал принц, и Кроули почувствовал его дыхание на своей коже.  — Азирафаэль, я… — слова застряли в горле, их было так много, они мечтали вырваться на свободу так долго. Он оставил их все, он протянул руку, отвёл золотистые кудри от лица Азирафаэля, и принц закрыл глаза и улыбнулся, и Кроули захотел сделать это снова.  Позади них хрустнула ветка, и Азирафаэль резко вспомнил, где они, что любой мог увидеть их такими, что мог сказать его брат, какой опасности он подвергал Кроули.  Он оттолкнул его.  — Я не могу, прости меня… — забормотал он. — Это опасно, я не могу, что, если что-нибудь случится с тобой… — Сбежим со мной, — сказал Кроули, пока принц не успел сделать ещё один шаг от него. — Мы можем сбежать… Неважно куда. Я позабочусь о тебе.  Это не шутка. Азирафаэль рассеянно подумал, когда это изменилось, если вообще менялось, и на мгновение — только на мгновение — он позволил себе представить это. Жизнь с Кроули на новом месте, там, где они будут не принцем и садовником, а Азирафаэлем и Кроули. Он представил, как просыпается рядом с ним утром в маленьком домике где-нибудь у моря, Кроули ухаживает за огородом с овощами, Азирафаэль читает на скамейке, пока Кроули ворчит и мучает бедные репы.  Как долго они смогут жить, пока их не найдут? Год? Может, два? — Мы не можем, Кроули, — сказал он ласково, ведь Кроули должен понять, он должен быть достаточно храбр, чтобы понять, сказать Азирафаэлю, что всё хорошо, он понимает… — Хочешь сказать, ты не сбежишь, — презрительно усмехнулся Кроули, от страха черствея. — Ты не оставишь свежие сконы по вторникам, дорогое льняное постельное бельё, — он попытался забрать руку из ладони принца, отвернуться, уйти в коттедж, оставив свои инструменты и саженцы намокать под первым дождём.  Но Азирафаэль не позволил ему.  — Нет, Кроули, — сказал он, словно говоря с напуганным животным. — Я не сказал, что не сбегу, — он отвернулся и заговорил очень тихо. — Я не говорил, что не хочу, — Кроули перестал вырываться.  — Тогда, ангел, что… — Мы не можем! Мы не можем, нет такого места, куда мы можем сбежать и нас не найдут. Я принц, Кроули! Моя жизнь… — он вздохнул. — Не имеет значения, чего я хочу. Моя жизнь не принадлежит мне. Кроули провёл большим пальцем по костяшкам Азирафаэля, и принц задрожал от лёгкого, как перо, касания, несмотря на солнце и тёплую послеполуденную дымку. Кроули поднёс руку Азирафаэля к лицу, как только что делал принц, и прикоснулся треснутыми и покусанными губами к центру ладони в поцелуе. Принцу хотелось плакать, ему хотелось смеяться от радости, он хотел отвести Кроули на руины старого замка и узнать, как эти губы будут ощущаться на его.  Но он не мог сделать ничего из этого. Он мог только позволить вернуть себе руку, увидеть в медовом янтаре глаз такое же, как и его, желание и стоять в лесу, пока нагруженный инструментами и саженцами Кроули возвращался к работе. Потом он вернулся во дворец.

***

Той ночью Кроули снова смотрел в осколок зеркала.  — Принцы не… — и он умолк, потому что это было неправдой после того, что случилось в саду, что он увидел в глазах Азирафаэля. Его рука всё ещё горела в том месте, где Азирафаэль поцеловал её. — Принцы не женятся на садовниках, — сказал он вместо этого.  Лучше не стало совсем.

***

Прошло ещё три года, и объявили турнир.  Вы знаете, что такое турнир? Такой, где в качестве главного приза жалуется рука его высочества, за которую сражаются славные храбрецы, в последнюю минуту одерживающие верх над кознями бесчестных? Замечательно. Вам понравится конец истории.  В отличие от принятого порядка, регент вышеназванного высочества не принимал решение о турнире. Нет, это идея принадлежала Азирафаэлю, и Гавриил, поначалу обрадованный, был не в восторге от условия, которое он предложил.  — В стране голод, Гавриил, — Азирафаэль не кричал, но только пятнадцать лет обучения этикету и манерам сдерживали его голос от того, чтобы превысить допустимую в приличном обществе громкость. — Это идеальный турнир, — уже прошло два сезона засухи и плохих урожаев, и хотя запасов было достаточно, чтобы не допустить смертей, их не хватит на ещё один плохой год. Когда зима ушла с полей, все радостно и громко заявляли, что этот сезон положит конец неудачам, но широкие улыбки не были искренними.  Гавриил знал это — знал, что турнир послужит хорошим развлечением. Проблема не в нём. После катастрофического семнадцатого дня рождения Азирафаэля пошли слухи (совсем неправильный принц, неудивительно, что он отклоняет все предложения, возможно, с ним что-то не так, они просто не хотят, чтобы в королевстве узнали), и турнир был единственным вариантом обеспечить молодого принца хоть какой-то партией.  Проблема в том, что по закону принц мог сам назвать условие турнира. Гавриил подозревал, что изначально это было сделано для подстраховки: это королевское высочество (чья голова переполнена историями) должно было выбрать стрельбу из лука или фехтование, уверенное, что объект его симпатии одержит победу над аристократами, которые за всю жизнь не занимались ничем, кроме совершенствования мастерства в каком-нибудь искусстве, которое никогда не применят на поле боя. Избранник неизбежно проиграет (или, к несчастью для высочества, но к счастью для короля, — умрёт) и тогда в порыве скорби высочество женится на первом встречном, победившем в турнире. Но Азирафаэль был не из таких! Он не сидел и не вздыхал у окна, не проводил долгие часы, согнувшись над письменным столом, сочиняя тайные письма далёкому возлюбленному. Он не пытался сбежать из дворца под покровом ночи, прежде чем его найдут и с позором приведут обратно. Принц вообще ничего не делал! Большую часть времени он праздно бродил по дворцовым садам, занимаясь Бог знает чем неизвестно с кем! — Просто это не тот тип… навыка, который бы предпочли представители знатных родов. — Может, тогда стоит созвать турнир по фехтованию, если мой выбор так быстро отвергают? — предложил Азирафаэль со знающим взглядом.  Нет, так нельзя совсем. Закон гласил, что принцу было позволено участвовать в собственном турнире (что-то связанное с Аталантой и золотыми яблоками), и Гавриил не имел никакого желания смотреть, как Азирафаэль прилюдно позорит всех участников до конца дня и всё равно выбирает себе партнёра.  — Хорошо. Это… это твоё нелепое предложение будет разослано дворянам и подходящим кандидатам в соседних королевствах. Турнир. Турнир по садоводству, — Гавриил сплюнул с отвращением. Ладно, хорошо. Если это обеспечит его взбалмошного младшего брата браком и избавит его от головной боли, то… пусть будет так. — О, брат, — сказал Азирафаэль так тихо, что он мог бы проигнорировать его слова, если бы захотел. — Не забудь. Участвовать могут не только дворяне. Нужно объявить в столице тоже, — можно с помощью гримасы выгнать кого-то из комнаты? Гавриил очень старался, но Азирафаэль продолжал стоять, мило улыбаясь, приподняв одну бровь, словно бы удивляясь, как принц-регент мог забыть закон.  — Да, Азирафаэль, — он раздражённо вздохнул. — Население будет оповещено, — будто это что-то изменит. Был только один класс, который имел достаточно ресурсов, чтобы посвятить три месяца уходу за садом в стенах дворца, и из него Азирафаэль найдёт себе партию.  Гавриил был уверен. 

***

Его уверенность разбилась на части, когда в его кабинете появилась Михаил спустя день после объявления от имени Королевы, и назвала его «самым слепым регентом, которого она когда-либо знала», и была раздражающе довольна по этому поводу.  — Что я сделал на этот раз? — Турнир, право, — самая очевидная хитрость, к которой прибегал молодой принц, — сказала она. — Вы должны понимать, чего ваш брат надеется добиться этим глупым планом.  — Я плачу тебе, чтобы ты узнавала о таких вещах, — ответил Гавриил твёрдо, хотя он чувствовал, что по незнанию совершил огромный просчёт, если судить по злому удовлетворению в глазах Михаил.  — Вам известно, — сказала она, садясь на стол Гавриила из красного дерева, — кто лучше всех во всем дворце знает вашего брата? — Я, — сразу же ответил он. — Конечно, я знаю своего брата лучше всех. Кто ещё? — Михаил в самом деле рассмеялась, значит, ничего хорошего из этого не выйдет.  — Ваш брат влюблён, — сказала она, говоря медленно и ясно. — Он очевидно влюблён в садовника.  — В кого? — О, помилуйте. Младший садовник? Поступил сюда ребёнком? — Гавриил пожал плечами. — Тот, которого у вас хотят переманить все дворяне? Наконец-то ясность! — О, ты про Кроули, — сказал Гавриил с облегчением. — Там нет любви. Азирафаэлю он нравится, конечно, но это потому что они в детстве играли вместе. Он садовник, а мой брат гораздо разумнее.  — Кто он, вы сказали? — безжалостно спросила Михаил.  — Садовник, — и наконец Гавриил понял. — Садовник. И Азирафаэль велел провести… — недостающая деталь встала на место. Азирафаэлю не нужно было сидеть и вздыхать у окна, или сочинять длинные письма, или пытаться сбегать по ночам. Ему нужно было просто выйти на улицу.  — Ну вот, — Михаил оскалилась. — И насколько хорошо этот… этот крестьянин знает моего брата? — Гавриил вспоминал бесчисленные вечера, когда Азирафаэля не могли найти, а он сам выходил из леса или обнаруживался в саду с пятнами травы на коленях, грязью на руках… — Не глупите, — сказала Михаил, качая головой. — Всё не настолько плохо, как вы представляете. Господи, как мне известно, они едва ли за руки держались. Но разве вы не понимаете? Этот мальчишка, никто по сути, вот из-за кого этот спектакль. Годы отказов, привлечение этого древнего закона. Он хочет, чтобы мальчишка выиграл, он на самом деле хочет за него замуж! — Михаил снова засмеялась, но Гавриил слишком злился и не спросил, что же по её мнению такого смешного в этой отвратительной ситуации. По крайней мере, решение виделось вполне ясно.  — Хорошо. Я ограничу участие только дворянами! — Ввести закон в поддержку дворян во время голода? Восстание начнётся ещё до чая. Нет, не волнуйтесь ни о чём. Я со всем разберусь, — она слезла со стола, чтобы уйти, но её глаза нехорошо блестели, и Гавриил задумался, помедлив.  — Михаил, — её рука замерла у двери. — Мой брат… он… — Гавриил вздохнул. — Просто не… не делай ничего радикального. Я не хочу, чтобы Азирафаэль взбунтовался ещё больше. И мне нравится хвастаться дворцовыми садами, — Михаил поджала губы.  — Вы стареете, — пожурила она. — Но я поняла. Ни один волос не упадёт с его крестьянской головы. Даю вам слово.  Кивнув, Гавриил отпустил её. 

***

— Кроули! Кроули, я это сделал! Он согласился на турнир! — Азирафаэль едва не налетел на Кроули, резко поднявшегося с того места, где он ухаживал за грядкой с овощами у своего коттеджа. Он бы удивился, но Азирафаэль замышлял что-то уже несколько недель и отказывался рассказывать Кроули. Это и есть секрет, решил он. Турнир.  — О, да? И какое условие, ангел? Фехтование? Рыцарский поединок? Стрельба из лука? — небрежность, идеальная маска для разбитого сердца.  — Садоводство.  Люди много писали о том, как только одно предложение, нет, одно слово возлюбленных губ способно заставить человека застыть, замереть на месте. Они не смогли бы сравниться с холодом, охватившим все суставы Кроули. Азирафаэль внимательно смотрел на него, ища хоть что-нибудь: признаки злости, радости, неверия, — но наступивший в небольшой части сада ледниковый период держался почти тридцать секунд, прежде чем Кроули сумел сформулировать ответ.  — Чт… Что?  (Никто не говорил, что ответ был хороший.) — Садоводство. Тот, кто сможет вырастить на участке самый впечатляющий сад за три месяца, — вот, кого я должен выбрать, — он помолчал. — Чтобы жениться, — Кроули издал неопределённый звук, упираясь взглядом в Азирафаэля. — Прошу, скажи что-нибудь, — Азирафаэля закрыл глаза, уверенный, что янтарные глаза Кроули выжгут его изнутри, если они продолжат смотреть так пристально. Он ошибся? Он был уверен, что… Но, возможно, он… нет, может, это всё… Вдруг Азирафаэля втянули в небольшой коттедж Кроули, он услышал, как позади захлопнулась дверь, мозолистые руки отняли его пальцы от лица, и он увидел самую мучительную маску, которую Кроули только надевал.  — Ангел, — его голос дрожал. Не может быть так просто, невозможно… Истории — это просто истории, принцы не женятся… Они не станут! Он повторял это практически каждую ночь в течение трёх лет! — Ангел, это… Это шутка? — пожалуйста, скажи, что это не шутка.  — Не глупи, Кроули! — оскорблённо воскликнул Азирафаэль. — Как ты мог подумать, что я отношусь к тебе с таким пренебрежением, таким… — но, пока Азирафаэль рассматривал это лицо, разрезанное печалью, страхом и каплей надежды, он понял, что Кроули не знал. Как он мог, если Азирафаэль никогда не говорил ему или не позволял сказать самому, если он надеялся, что тысячи и одного маленького жеста хватит, чтобы заменить слова, застрявшие в горле и тяжелеющие на языке? — Нет, — исправился Азирафаэль. — Это не шутка, Кроули. Это… О, пожалуйста, не говори, что я всё не так понял…  Тот день в лесу был так давно, всё могло измениться, Кроули мог измениться, и тогда… Кроули протянул руку и провёл дрожащими пальцами по скуле Азирафаэля, вытирая слезу, которую принц не заметил.  — Ангел, — совсем тихо, едва ли шёпотом, едва ли дыша. Как молитва. — Нет, ангел, ты всё правильно понял, — он сдвинулся, обнимая голову принца грубыми руками, почти не оставляя между их губами места, чтобы вдохнуть. — Ты должен знать. Ты должен знать, что я л… — Не говори! — прервал Азирафаэль, отстраняясь. — Пожалуйста, Кроули. Нельзя, пока это не безопасно, пока мы не будем в безопасности.  — Ага, — Кроули уронил руки, прячась в тени своего коттеджа, закрываясь. — Да, я понял.  — Нет, не думаю, что понял, — проговорил Азирафаэль, пытаясь объясниться. — Кроули, если ты скажешь, мы скажем сейчас, после всего ожидания… я начну… — тёмный румянец растёкся по его лицу. — Я поцелую тебя. И тогда, боюсь, я не смогу остановиться.  Тогда поцелуй меня, хотел сказать Кроули.  — Ладно, — сказал он вместо этого.  — Я обещаю, мой дорогой, как только ты победишь, как только Гавриил назовёт твоё имя рядом с моим, я скажу это. Я буду говорить это каждый день до конца наших жизней, — до конца жизней? Об этом Кроули не смел и думать час назад, а теперь Азирафаэль обещал ему вечность.  Он спрятал руки (предатели, они хотели прикоснуться, приласкать и никогда не отпускать) в карманы, где они будут хорошо себя вести.  — Ты уверен, что я выиграю? — спросил Кроули, вновь криво улыбнувшись. Азирафаэль рассмеялся.  — Ты против нескольких десятков дворян и купцов, которые не отличат однолетник от многолетника? Прошу, дорогой. Я планировал это с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. Я не дам ничего испортить.  

***

Условия, которые поставил Азирафаэль были столь же нелепы, сколь и гениальны. Всего допускалось не более шестидесяти участников, и тот, кто лучше всех сможет облагородить выделенный участок за три месяца, объявлялся победителем и получал руку Азирафаэля. Турнир проводился в королевских садах, и каждый участок был огорожен и заперт, а единственный ключ был у участника. Охрана стояла круглосуточно, чтобы никто не жульничал, и (это было второе любимое условие Азирафаэля) вся выращенная во время турнира еда будет приготовлена для великолепного пира.  Кроули записался вторым (и был единственным крестьянином, который решился), и девушка, которая регистрировала его и показала ему участок, подмигнула и отдала маленький золотой ключик.  — Мы все болеем за тебя, — прошептала она. — Удачи.  Кроули приободрили её слова, хотя он в них не нуждался. Он боялся, что у него будет один или два серьёзных соперника, но спустя недели, стало довольно очевидно, что конкурентов у него нет. Если он едва ли не из воздуха взращивал листовую и цветную капусту, подвязывал бобовые и прореживал редис, высаживал петуньи, базилик и лаванду, чтобы отпугивать вредителей, то участки вокруг него поросли кустарниками с неухоженными стеблями, поникшими листьями, где пировала тля.  — Прошу, растите дальше, — умолял он свои растения в перерывах между угрозами и бранью. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.  Был один участок, который мог бы посоревноваться с работой Кроули, если бы он очень рассщедрился и не обращал внимание на эстетическую составляющую. Хотя посадка была хаотичной и небрежной, растения выглядели хорошо и за ними ухаживали, и Кроули почти сочувствовал тому, кто так старался.  Но не полностью.  Сад Кроули цвёл и плодоносил, словно бы противясь земле, голоду и судьбе, и по мере приближения дня судейства, становилось ясно, что он победит.  Пока до конца не осталось две ночи. 

***

— Всё сделано, — прошептала Михаил. — Растения погибнут к рассвету, и мальчишка проиграет, — Гавриил кивнул. — Я вовремя вмешалась. Вам стоило видеть его сад. Самый восхитительный и красивый из тех, что я когда-либо портила, — Гавриил имел приличие неудобно поёжиться, слыша с каким удовольствием Михаил говорила об уничтожении того, чем так сильно восхищалась.  — Да. Отлично… Отличная работа, — это было странно. Обычно он был гораздо счастливее, когда его планы приводили в действие. — И кого объявят победителем вместо него?  — Какой-то небогатый дворянин… Маркиз де Остентор, — ответила Михаил. — Менее известный и менее талантливый, но это только пока.  — Что нам известно о нём? Почему имя такое знакомое? — Немного, боюсь, мои люди ещё не вернулись с докладом, но всё, что известно — приличное. Много земли на востоке, хорошее стратегическое место. Несколько лет не появлялся при дворе, но корни древние. Я не знаю об этом, должно быть, сын или племянник, он живёт уединённо. Не очень симпатичен (это было преуменьшение, поскольку красное лицо и кривые зубы словно бы специально отпугивали и не давали посмотреть второй или третий раз), но все документы в порядке, так что я думаю, что он станет достойным мужем вашему брату, — она пожала плечами. — А если нет, то несчастные случаи никто не отменял.  Гавриил смотрел, как она уходила, и сидел, размышляя. 

***

На следующее утро Кроули шёл по дорожке к своему участку, радостно размахивая сумкой с инструментами. Он даже присвистывал, думая о завтрашнем дне и представляя удивлённое лицо Гавриила. Может, сделать гравировку? Наверное, уже поздно заказывать художника, стоило подумать об этом раньше, и… Он посмотрел на свой сад.  Видя нечто ужасно шокирующее, мозг защищается, позволяя осознать увиденное маленькими порциями, вместо того, чтобы окунать с головой в страшную лавину. Кроули не исключение. Увидев, что случилось с растениями, он решил, что ошибся участком. Этот не мог быть его. Когда он уходил вчера, он даже осмелился сказать, что гордится ими! Не может быть, что эти мёртвые, коричневые штуки, — это его растения! Он посчитал ряды, затем сделал это снова. Почему получалось одно и то же число? Ну, ключ не подойдёт, а значит он точно ошибся участком. Он просто попробует и посмотрит. Дрожащей рукой он снял ключ с шеи и вставил в замок.  Он провернулся, и Кроули показалось, что его стошнит.  Он упал на колени, взял немного земли в руки, понюхал и попробовал на вкус. Уксус. Соль. Самый старый из известных гербицидов. Но он бы никогда не воспользовался им на чём-то настолько важном! Это значит… Кто-то уничтожил его растения.  Кто-то знал. 

***

Ньют дремал на своей койке, думая о своей умной и красивой молодой жене (он восхищался тем, как Анафема морщила нос за завтраком, как свет свечи замечательно освещал её очки), когда его грубо разбудил Кроули, практически стащив его с кровати.  — Что случилось прошлой ночью? — прорычал Кроули, когда Ньют ударился об пол. — Ты был на дежурстве.  — Ничего! — пискнул Ньют, пытаясь вывернуться из простыней. Почему Кроули такой бледный? — Ну, Михаил заходила, сказала взять перерыв, но и только… — Михаил? Михаил, Глава безопасности и разведки принца заходила сменить тебя, рядовой Пульцифер, и ты не нашёл это странным? Ты не подумал, что стоит беспокоиться? — Ньют почувствовал холод в груди. Он пропустил что-то, и это было важно.  — Что случилось, Кроули? Что она сделала? Но Кроули и его белое, перепуганное лицо уже исчезли.  Азирафаэль. Он должен найти Азирафаэля. У них был только один шанс, и будь он проклят, если он дошёл так далеко, чтобы просто… Азирафаэль сидел за чайным столом на заднем дворе и, увидев Кроули, тут же поднялся.  — Мы должны уходить, — сказал Кроули, приближаясь и хватая его руку, как в тиски. — Азирафаэль, мы должны бежать. Это уже не шутки. Михаил сделала что-то, она отравила мои растения, они все… Они все мертвы. Овощи, цветы… — Кроули, помедленнее… — Я не могу, Азирафаэль! Они знают, Михаил и твой брат, они всё знают и хотят остановить тебя… нас! Они не позволят нам… Мы должны бежать. Азирафаэль моргнул.  — Нет, — сказал он, так просто покачав головой, будто это ничего не значило, словно бы одно словно не пробило дыру прямо в сердце Кроули. — Нет, дорогой, мы не сбежим.  Вот и всё, значит. Кто бы там не владел другим участком, на котором растения были почти такими же большими и роскошными, как у Кроули, кем бы ни был младший сын или хныкающий купец, немного разбирающийся в ботанике, он получит руку Азирафаэля, а Кроули придётся просто смотреть, как… Он отпустил руку принца и собрался уходить, но Азирафаэль поймал его за плечо и развернул к себе.  — Дорогой, прошу, послушай меня… — Ваше высочество, я должен заниматься растениями, — Азирафаэль закатил глаза на эту попытку спровоцировать его и не отпустил.  — Я неправильно начал. Прошу. Я не говорю, что не хочу убегать, — слова, которые он слышал три года назад, снова застучали в голове. Кроули знал, что будет дальше, он слышал это в мыслях многие годы: я говорю, что мы не можем, мы не можем, мы не можем… — Я говорю, что мы не должны бежать.  Хм.  Это другое.  Сердце Кроули, которое билось, как испуганная птица в маленькой клетке, позволило себе передохнуть, потому что надежда, предательская надежда наполняла его разум идеями, а сердце чувствами; ему хватило один раз увидеть решимость в глазах Азирафаэля, и он поверил.  — Ты действительно думал, что я поверю, что мой брат будет честен?  О. Кроули забыл. Забыл о мальчишке, который выбросил перья брата в колодец, отвергал все поступающие предложения и вёл себя так, словно он опозорил себя на балу специально, чтобы не устроили ещё один. Азирафаэль, его Азирафаэль, не был очаровательным и нежным принцем, которым его считал мир.  Азирафаэль был немного сволочью.  — Что ты сделал? — спросил Кроули, пока улыбка медленно растекалась по его лицу.  — О, мой дорогой, мне рассказать? — в его глазах блестела хитринка, которую Кроули хорошо знал.  — Да. Расскажи мне всё.  Позже, сидя в одиночестве в коттедже, всё ещё пытаясь стереть улыбку с лица, Кроули удивлялся, как он вообще мог забыть.

***

Наступил следующий день.  Кроули надел свой лучший костюм, чёрный и хорошо сшитый, и не работал в саду. Он не смог бы перенести ухаживание за растениями, не сегодня, так что он сидел на кровати и смотрел, как по окну медленно движется солнечный свет, пока не пришло время идти.  Азирафаэль не страдал подобной театральностью. Он с радостью позволил камердинеру себя одеть, насладился сбалансированным завтраком, искренне пожелал брату доброго утра и совершил небольшой моцион по заднему двору нехарактерно рано. Гавриилу стоило бы заподозрить что-то, но он был слишком поглощен устройством свадьбы, чтобы заметить, что его брат вовсе не ведёт себя так, словно его тщательно проработанный план оказался сорван.  Наступил полдень, и шепотки вокруг дворца превратились в гул, все высочества, светлости, дети богатых купцов и один садовник, чья улыбка плохо скрывала глодавший изнутри страх, собрались около своих участков в ожидании результатов, трибуны полнились зрителями, которые чувствовали, что у них отняли настоящее соревнование и сетовали на отсутствие крови.  Кроули не мог даже злиться на бедные, засохшие растения у его ног. Это не их вина. Они старались, и им удалось, они были лучшими, и их уничтожил тот, кому они были не интересны, кто видел их только в качестве политического инструмента, недоразумения, от которого нужно избавиться, чтобы держать принца в подчинении.  Ах, да. Принц.  Кроули повернулся к шатру, где принц-регент и его младший брат восседали на тронах; Азирафаэль осмелился подмигнуть ему, и Кроули пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Гавриил действительно совсем не знал своего брата, и Кроули стыдился собственных вчерашних сомнений, своей слабости. Он должен был знать, что Азирафаэль приготовит запасной план. Он был младшим сыном королевы. На уроках, с которых он сбегал, его учили не только танцам и каллиграфии. (Хорошо, потому что у Азирафаэля не было таланта ни в том, ни в другом.) Он учился стратегии, лидерству. Михаил проходила мимо ряда участков и не смотрела на Кроули. Хитро.  Его успокаивало то, как смотрели прочие участники, но он скорбел по вялым, маленьким растениям, которые они могли продемонстрировать. Неужели эти родовитые придурки с ухоженными руками и длинными ногтями, которые ни разу в жизни не наклонялись к земле и не чувствовали пальцами почву, неужели они действительно думали, что смогут выиграть турнир по садоводству? Последние отчёты были доложены принцу-регенту, который просмотрел их и довольно вздохнул, затем поднялся и обратился к толпе:  — Чудесно видеть так много прекрасных садов в трудное для нашего королевства время, — начал он. — Я надеюсь, что это только начало плодотворного сезона и обильного урожая, и мы вновь сможем отпраздновать то, что дарит нам наша замечательная земля, — это была приемлемая для принца-регента речь. — Мы подходим к сути. Как было объявлено, тот, кто сможет вырастить самый большой сад за три месяца, будет объявлен победителем и получит в качестве награды руку принца, моего брата, в верные мужья, — Кроули покачивался на пятках, едва сдерживая восторг. — Победителем становится… Маркиз де Остентор!  Заиграли трубы, и улыбка Гавриила расширилась, пока он высматривал в толпе аристократа с именем и наследством, чтобы привести его к шатру и отдать награду. Но никто не двинулся из ряда участников, и послышалось несколько смущённых шепотков.  Тогда Азирафаэль поднялся и подошёл к брату.  — Я рад это слышать, ваше высочество. 

***

Вчера он рассказал Кроули обо всём. Уродливый грим: красное лицо, фальшивые зубы, неподходящее платье и широкополая шляпа. Он ухаживал за цветами и овощами каждый день, пользуясь всеми секретами, которым Кроули рассеянно научил его, пока они дружили. Несколько избранных членов двора помогали ему с этой хитростью.  — Я бы попросил твоей помощи, если бы на самом деле нуждался в ней, дорогой, но мне бы не пришлось говорить совсем ничего, если бы мой брат сыграл честно. Я… Я боялся, что если бы рассказал тебе, кто-то из нас бы оступился или повёл себя неосторожно. Прости, что скрыл от тебя! Теперь это так глупо. Ты сможешь меня простить? — Кроули сидел рядом, желая взять его за руку, пытаясь сдержать свою любовь и бурлящий внутри смех. Ему нечего прощать! Азирафаэль это сделал! — Я немного позабавился, — продолжал он, — взяв имя Остентора. Но Гавриил не знал его, даже не знал, что он умер! И я подумал, почему нет? Он успокоится, услышав имя, а моему двоюродному дяде больше некому было передавать титул. Михаил попыталась копнуть глубже, она послала своего шпиона на разведку, но здесь мне помог небольшой сундучок с золотом. Он вернётся с докладом о давней смерти маркиза через три дня после окончания турнира, но тогда будет уже поздно. 

***

В шатре в течение нескольких секунд Гавриил, очевидно, не понимал. И это ничего. Только два человека понимали (хотя большая часть прислуги что-то подозревала). Когда он наконец понял, его лицо побелело, потом покраснело, и Кроули подумал, что он выглядит, как свёкла, которую он выкапывал каждую осень. Он ждал, как ему казалось, неизбежных криков, топота ног, попытки объявить соревнование обманом… Но Гавриил не сделал ничего из этого.  Гавриил засмеялся.  Принц-регент сошёл с ума? Азирафаэль выглядел столь же удивлённым, сколь Кроули. Капля страха заставила Кроули бежать к принцам, не понимая, что он делает, не обращая внимания на людей вокруг, пока в его голове роились, как злые пчёлы, оправдания, которые он репетировал на протяжении многих лет (я исполнял свой долг, я защищал принца, ничего неподобающего, его не за что винить), но прежде чем Кроули мог по-глупому пробиться через стражу, Гавриил поднял руку, призывая к тишине.  — Похоже, что мой брат вступил в соревнование под ложным именем. Он победил и по правилам этого… состязания волен выбрать, кого он хочет видеть рядом с собой, — Гавриил покачал головой и сделал шаг назад. — Я устал, брат, — сказал он Азирафаэлю, и слова предназначались только для младшего принца. — Я устал от слёз и балов, от предложений и неприятных встреч в кабинете, что бы я ни придумал, чтобы остановить тебя, уверен, ты найдёшь способ обойти мои ограничения. Прошу.  Азирафаэль моргнул.  — Никаких уловок? Михаил не будет дожидаться его в тёмном коридоре ночью?  — Нет, — сказал Гавриил, качая головой. — Зная мою удачу, вы просто поменяетесь местами, и Михаил поплатится жизнью. Я видел, как ты сражаешься с мечом. Я обещаю, всё кончено.  — Никаких речей о благе королевства?  — В стране голод, а твой садовник как-то впечатлил Михаил тем, что он сумел вырастить за три месяца. Если он сможет улучшить урожайность и предотвратить самую голодную зиму в истории, я даже присоединюсь к вам за ужином.  Азирафаэль не находил слов, которые бы не представляли собой благодарность, а она слишком странно чувствовалась на языке, чтобы произнести вслух. Возможно, настанет время, когда страсти и сомнения улягутся и он сможет сесть с братом и разделить, как с равным, напиток.  Но сейчас были вещи поважнее.  Кроули смотрел снизу вверх из-за преграды из хорошо вооружённой стражи, и Азирафаэль взял его за руку, поднимая к себе с неожиданной силой, которую никогда не показывал, и поставил этого сироту, мальчика-садовника, избежавшего нищеты благодаря таланту к растениям, рядом с принцем. Люди ликовали, хотя аристократия была заметно тише, чем остальные.  Кроули не слышал ничего.  Он был слишком занят тем, как солнце сияло в волосах Азирафаэля, думал о том дне, когда десять лет назад садовник нашёл плачущего принца в своих азалиях.  Он сосредоточился на руке Азирафаэля в своей. 

***

Тем вечером, после пиршеств, толп людей и бесконечной череды поздравлений (Анафема была в восторге, Ньют крепко пожал им руки и неуверенно улыбался, полковник Трейси поблагодарила за помощь в споре с лейтенантом Шедвеллом, а Шедвелл фыркнул и не сказал больше ничего), Кроули чувствовал себя потерянным; он ждал в библиотеке, пока Азирафаэль прощался с каким-то сановником, которого Кроули не знал и не хотел знать.  Как закончится эта ночь? Должен ли он вернуться в свой коттедж? И завтра до свадьбы заниматься садом? Так и бывает в старых сказках, да? В них никогда не говорится, что происходит посредине. Не объясняется, как чувствует себя бедная пастушка, когда завоюет сердце принцессы (скучает ли она по ветрам, открытым лугам, тупой овечьей преданности), никогда не известно, каким маленьким и неловким чувствует себя третий сын (беспомощный, если бы не умный кот) в пустом зале во дворце, где даже шкафы были больше той комнатушки, в которой он вырос. Как можно уйти из старого и стать частью нового мира? — Кроули?  Садовник поднял голову, и увидел Азирафаэля в дверном проёме. О.  Может, именно так.  — Ты в порядке? — Всё нормально, ангел, — потому что так и было, потому что, хотя его до сих пор грызли сомнения, они сбегали от света любви и улыбки Азирафаэля. — Просто… Долгий день.  Долгие десять лет.  — Не хочешь отправиться спать? — в этом же весь смысл, да? — Где? — он попытался улыбнуться, обратить всё в шутку, но Азирафаэль не глупый.  — О, Кроули, — Кроули не нравился этот тон, ему не нравилось, что он не знал, где его место. — Идём со мной.  Азирафаэль взял его за руку (Кроули уверен, что восторг от соприкосновения пальцами никогда не пройдёт) и повёл его через дворец.  — Гостевое крыло в другой стороне, — заметил Кроули, когда они повернули к королевским комнатам, и Кроули стало жарко.  — Конечно, — просто сказал Азирафаэль. Кроули вскинул бровь.  — До свадьбы, ангел? Вдруг Азирафаэль повернулся к нему, прижимая к стене. Сердце Кроули стучало в горле, и он попытался удержаться, схватившись за плечи Азирафаэля.  — Я так долго ждал близости с тобой, — прошептал принц. — Ты мой жених. Кто посмеет сказать хоть слово о том, где ты хочешь спать? — Кроули, пьяный от близости и рычащих ноток в голосе Азирафаэля, беспомощно пожал плечами. — Вот именно, — сказал Азирафаэль отстраняясь. — Кажется, ты уже бывал здесь, но позволь мне пригласить тебя внутрь по всем правилам? Он открыл дверь, ведущую в его личные покои, и они были такими же удобными и мягкими, как помнил Кроули. Камердинера не было видно (скорее всего, Азирафаэль позаботился об этом), и Азирафаэль провёл их через гостиную к спальне, где горела одинокая свеча на столике у кровати.  Но рядом с ней было ещё что-то, и Кроули сразу узнал.  Связка засушенных роз, обернутая в грязный, порванный платок.  Он повернулся к Азирафаэлю, поймал его руки своими, а его сердце билось так отчаянно, будто готово было вот-вот разорваться.  — Я люблю тебя, — сказал он быстро, едва делая паузы между словами, на всякий случай, если… — Кроули… — в его голосе звучала твёрдость, и Кроули не мог её вынести.  — Нет, Азирафаэль! — он знал, знал, что зашёл слишком далеко, но ему было всё равно. — Я не буду больше ждать, я не могу… — Кроули! — Что? — Дорогой, скажи ещё раз. Только медленно.  — О, — и он покраснел от пристального внимания принца. — Ах… Я люблю тебя.  — Кроули, я тоже люблю тебя, — он поднёс правую руку Кроули к своим губам и поцеловал. — Я любил тебя так долго, — теперь левую. — Сейчас всё хорошо, дорогой. Мы наконец в безопасности, мы можем… Кроули не мог больше ждать, и он поцеловал его.  Губы Азирафаэля оказались такими же нежными и податливыми, как мечтал Кроули, и они легко раскрылись ему навстречу. Они были идеальны, подходили идеально, и когда он провёл языком по нижней губе принца, Азирафаэль издал гортанный звук, который заставил Кроули продолжать, чтобы узнать, какие ещё звуки можно вытянуть из королевского рта.  Азирафаэль запустил руки в тёмные волосы Кроули, и теперь уже он не мог сдержать стона, он хотел большего, нуждался, чтобы Азирафаэль был ближе, чтобы уложить его на мягкую кровать и запомнить каждый его дюйм ласками и поцелуями.  Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя  Азирафаэль отстранился, потёрся о нос Кроули своим.  — Мой милый… — Что не так? — он вышел за границы дозволенного даже сейчас? — Просто… — Азирафаэль вздохнул и немного оттопырил губу. — Здесь так светло, тебе не кажется? И при лунном свете будет ещё прекраснее.  Кроули закатил глаза и с удовольствием оставил его, чтобы распахнуть шторы и погасить свечу. Серебряный свет луны пролился в комнате, великий и непобедимый.  Что случилось, когда погасла свеча? Что ж.  Расскажу, когда станете старше. 

***

Свадьба не была столь роскошной, как её скрупулёзно планировал Гавриил.  Список гостей был тщательно урезан, хотя горечи огорчения это не принесло. Все благородные главы семейств с упоением рассказывали принцу-регенту дикие истории о том, как их дети сбегали и развлекались с прислугой, и Гавриил с радостью исполнял роль наивного слушателя, если это позволяло сохранить хрупкие дворянские чувства в целости. Купцы с детьми и сами крестьяне считали, что это очень романтично, прислуга хлопотала по дворцу, а люди в столице устроили шумную вечеринку, и половина города отсыпалась после этого в течение трёх дней.  Свадьбу перенесли из дворцовой церкви в сады, потому что Азирафаэль решил, что нет ничего более подходящего, чем провести тихую церемонию в розовой арке, за которой Кроули вплоть до вчерашнего утра усердно ухаживал, пряча страх и надежду в угрозах, злых взглядах и надменных фразах, которыми он мучил растения.  Но когда он увидел Азирафаэля в свадебном костюме, окруженного самыми красивыми розами, которые он когда-либо выращивал, он захотел поблагодарить их.  Во время празднования не танцевали, по крайней мере, новобрачные. Но если бы кто-то заглянул в окно принца той ночью, его взору бы предстали принц, положивший голову на сгиб плеча того, кто совсем недавно променял место садовника на титул консорта. Принц и его муж покачивались из стороны в сторону, крепко обняв друг друга, медленно двигаясь по комнате под одним им известную мелодию, затем они вновь соприкоснулись губами, покраснев, и отправились в постель, простыни на которой были уже изрядно помяты.  Вот, что он мог бы увидеть.  Летом вернулись дожди, и урожай был обильный.