Если никого и не было

Ванцзи недоумённо смотрит на свои покои. Цзинши выглядит совсем не так, как он помнит. Тут пыль и совсем нет жизни, как будто он не появлялся здесь месяцами. Тишина — привычная в Облачных Глубинах — почему-то неимоверно давит. В голове начинает что-то гудеть, заставляя хмуриться. — Брат, — тихо говорит он, оглядываясь на Сичэня. — Как долго меня не было? Что случилось? Тот улыбается. Сичэнь всегда улыбается, потому что он солнечный, как и мама. А у Ванцзи гул в голове превращается в белый шум, осыпающийся прахом на плечи, будто пыль на знакомые с детства полки. — Ничего. Ты скоро вспомнишь, после травмы, — он запинается, быстро облизывая губы. Ванцзи только сильнее хмурится, потому что перед ним будто совсем чужой человек, но с той же ласковой улыбкой. — После травмы такое бывает, твоя память пока слаба. Нужно немного подождать. Я оставлю тебя, отдохни. Ванцзи кивает и проходит вглубь комнаты. Пахнет… Он не знает. Ничем. Везде должно пахнуть хоть чем-то, а тут только пыль и неясная тоска, витающие в воздухе. Краем глаза он замечает отходящую половицу тайника. — Ничего, — говорит, глядя в пустоту маленького погреба. Это ощущается предательством и чем-то острым внутри. Ванцзи хочет приложить руку к груди, чтобы убедиться — бьётся, а не разбивается. Одно, а не миллион осколков. Он добавляет тише, возвращая доску на место. — Ничего… Уже в который раз обводит взглядом место, служившее ему домом, но внутри совсем ничего не отзывается. Ванцзи переводит взгляд на полку с книгами, осторожно цепляя один из фолиантов. Там между страницами лежит его собственный портрет с выведенными иероглифами имени «Лань Чжань». На обратной стороне дата. Прошло больше десяти лет. Ванцзи садится за стол и выводит кистью вопрос: «Если ничего и не было, где же я пропадал?»

***

— Ой, да тебе-то откуда знать! — юные адепты едва не нарушают правила, затевая очередной спор. Ванцзи смотрит на них издалека, чувствуя, как кролики задевают собой белые одежды. Он хмурится, когда в голове быстрой вспышкой мелькает «тебе нравятся кролики?». Ему нравятся, но кому было до этого дело? Мысли сразу же улетучиваются, стоит младшим Ланям подбежать. Они живые и похожие на солнечные лучи. — Хангуан-Цзюнь! Вы знаете, что такое любовь? — Желание защищать. Он уверен в этом ответе каждой клеточкой тела, только вот совсем не знает почему. Просто что-то внутри подсказывает, что это так. Любовь — желание забрать и спрятать. Но от чего прятать? И самое главное… «Кого же я любил?», — появляется рядом с первым вопросом на пергаменте. Белый шум из головы совсем не уходит, то и дело напоминая ему о гнетущем чувстве пустоты внутри. Всё вокруг кажется неправильным: тишина и стёртые в кровь пальцы; его собственный портрет и найденный в другом фолианте пион; переписанные торопливым почерком правила клана. Ванцзи чувствует внутри что-то уродливое, что-то до смерти печальное. Что-то, что утихает, когда он проводит пальцами на спине чёрного кролика, напевая неизвестный ему мотив.

***

— Почему ты здесь? — спрашивает Сичэнь, мягко улыбаясь. — Не пойми меня неправильно, я рад тебе. Просто такое проявление социальности — редкость. — Одному было страшно, — отвечает он с обычной храбростью. Почему-то кажется, что это странно, как будто Ванцзи не был один всю жизнь, как будто кто-то приучил его, что рядом должен быть человек. Каждый раз возвращаясь в цзинши, он находит взглядом пергамент, где запечатлён он сам, разглядывает написание собственного имени. Почему-то он совсем не помнит, кто его рисовал. — Какого куска моей памяти нет? — Последние тринадцать лет, если не ошибаюсь. Брат улыбается, но не так, как нужно. Это натянуто и лживо. Ванцзи вспоминает юных адептов, они улыбались подобно солнечным зайчикам, но он точно знает, что где-то должна быть улыбка шире. Но в Гусу так никто не улыбается. «Почему я умираю, когда нахожусь один?» Во снах ему приходит темнота и алая лента, развевающаяся на фоне пожарищ. Он почти готов назвать это кошмарами. Не из-за ощущения смерти, а из-за ломающей кости тоски. Он просыпается точно зная какова лента на ощупь. Знает, что она касалась непослушных волос, пахнущих лотосами и сыростью пещер. Знает так много всего, но это одно большое ничего, потому что каждый день ощущение дыры в его сердце становится соразмерно в тринадцатилетнюю пропасть в памяти. Лань Ванцзи бесконечно сильно хочется плакать, но он только перечитывает правила клана, проводя по незнакомому почерку кончиками пальцев.

***

Проходят дни, а память всё не возвращается, зато с каждым часом, проведённым с самим собой, Ванцзи остро чувствует нехватку чего-то важного. Где-то внутри скребутся и рычат, но он совсем не понимает почему. — Скоро зацветут лотосы, — говорит Сичэнь. — Со стеблями они вкуснее, — не задумываясь отвечает Ванцзи, глядя куда-то вверх. — Почему? — Я не знаю, — честно признаётся он. Это как с определением любви и алой лентой. Он не знает почему, но уверен на все сто, потому что, когда он так говорит, в душе перестают выть и драть, становится спокойнее. А лёгкие наполняются запахом лотосов, которым только предстоит зацвести. Глаза начинает щипать. Кто нарисовал его портрет? Кто спрашивал про кроликов? Кого Ванцзи любил? «По кому скучаю, никто ведь не уходил…»

***

— Почему ты это играешь? — спрашивает Сичэнь. Он непривычно хмурится и смотрит на пальцы Ванцзи, перебирающие струны. — Я не знаю, — честно отзывается тот, чувствуя как со словами просачивается отчаяние, накопленное за несколько месяцев. Лань Сичэнь смотрит уязвлённо, ища в лице брата что-то такое, что непременно пустит трещину его золотому сердцу. — Ванцзи… — он кусает губы и заламывает пальцы, совсем не походя на себя. Лань Ванцзи почти вздрагивает, когда понимает. — Ты знаешь её? Сичэнь кивает и говорит совсем тихо: — Это было так давно. Я не думал, что ты вспомнишь… — О чём, брат? — О сожалениях. И всего на мгновение. На одно незначительное мгновение, Лань Ванцзи видит яркую улыбку и дышит-дышит-дышит лотосами. «Лань Чжань!» Он чувствует как задыхается от боли, но совсем не помнит почему. Ненависть к себе вдруг сжимает душу чёрными пальцами, а сердце бьётся слишком быстро, выстукивая «забыть о сожалениях».

***

Он на этой тропе почти случайно. Просто решил удостовериться в безопасности юных адептов. Но в момент, когда слышится надрывающаяся флейта, мир Лань Ванцзи превращается в руины, а белый шум — о боги — затихает, оставляя вместо себя только этот звук. Мелодия, которая не давала ему покоя, которая крутилась на подушечках пальцев и согревала в холоде цзинши. Он чувствует, что его сердце только что разбилось, но это правильно. Впервые правильно. Лань Ванцзи сцепляет пальцы на тонком запястье человека в маске. Под ними бьётся пульс, рядом развивается алая лента, а в воздухе запах цветущих лотосов, которых никак не может быть где-то рядом. — Лань Чжань? Он теряется во времени. В голове этот голос отдаётся сотнями разных фраз. — Ты кто такой? — вырывается так быстро и хрипло, что Ванцзи сам на секунду теряется. — Я… Ему почему-то вдруг совсем не нужен ответ, потому что бесконечная серость глаз Вэй Ина заставляет содрогнуться.