О Боже, позволь мне стать твоим мученником!

В помещении мрачно падали тени, закрывая от красивого мира искусно спрятанное уродство. Резной медный ключ запер дверь на замок изнутри. Кто помнит те двери, что и изнутри, и снаружи открывались ключом... Девятнадцатый век. Старинная изысканность переплеталась с изветшалой бедностью. Железные, слегка погнутые прутья кровати, с которой раньше слышались неистовые крики, веревки стирали в кровь запястья, когда прикованный пытался вырваться, постепенно умирая от ужасных пыток. Он террорист, грешник, дьявол во плоти.

«..Не суди книгу по обложке...»

Пока взгляд отстраненно направлялся в стену напротив, пальцы по-привычке перебирали деревянные бусы четок. Он не носил их, лишь находил успокоение. Бусины постукивали друг об друга в такт словам молитвы на родном языке. Русская церковная речь журчала весенними ручейками. Если назвать Николая Гоголя - первым светлым радостным ландышем, а Ивана Гончарова - последним блестящимтающим снегом, то Фёдор будет просыпающейся сырой землей - страшной, темной, некрасивой. Под ней ползают черви, поедающие эту землю и пропускающие ее буквально через себя, в землю прорастают цепкие холодные ветвистые корни, медленно высасывая из нее все соки, земля грязная, мокрая, склизкая. Она будет медленно затягивать вниз, словно в зыбучие пески при каждом шаге, не давая оторвать ногу и пойти дальше, раздражающе всхлипывая от касаний. Неприятное сравнение? Что там неприятное, оно отвратительно и мерзко. - ...аминь.

«..Отвращение к мухам легко превращается в симпатию к паукам...»

Огонек свечи пошатнулся, колыхаемый произнесенным на выдохе словом. Тени тяготили падшую душу вниз, утягивали ее из тела в пол. Безразлично черное сердце словно медленно стекало вниз по стенкам груди, оставляя неприятный, тянущийся холод. Холодно, ему всегда холодно, холодно изнутри и никакие слои одежды не могут его согреть. Рассечь грудь ножом, прямо в кровоточащие легкие впихнуть мех, чтобы он раздирал при каждом вдохе и выдохе внутренности, заставлял задыхаться и грел вечно замерзшее тело.

«..Говорят, что здесь зимой бывает так холодно, что смех застывает в горле и душит человека насмерть...»

Руки дрожали над свечой. Больно. Очень больно. Мелкие ранки опаляло пламя, оставляя ожоги. Это искупление грехов. Чтобы не попасть в ад, он должен гореть заживо. Но и рай его тоже не ждет. Врата никогда пред ним не откроются. Он должен истребить всех эсперов. Они оскверняют Всевышнего. Пред ним все должны быть равны. Никаких способностей. И он не исключение, просто ему следует умереть последним, чтобы успеть уничтожить всех остальных. Шестая заповедь - не убий. Это ради всеобщего блага.

«..Благими намерениями вымощена дорога в ад...»

На пол с режущим слух звоном падают пустые гильзы, дополняя оглушающие звуки выстрелов в стену. Аморально. Непростительно. Лишить жизни невинных людей, даже тех, кто верит в него. Нет... Нет, невинности не существует. Грех рождения есть у всех, кто появился на свет. Грех обладания силою, что не должна быть подвластна человеку - один из самых непростительных грехов. Судить их будет не он, а Бог. Если эсперам суждено выжить то ему суждено умереть первым.

«..Все люди грешны, всеми правит грех...»

Руки касаются смычка, виолончель издает звуки, которые, кажется, настолько отвратительны, что можно упасть на под в обморок от головокружения. Струны словно стали острыми лесками, они режут слух и воздух своим трусливым и оттого словно агрессивным дрожанием. Темное дерево в изогнутой форме виолончели эхом отдает звуки, могущественно вонзается в исцарапанный пол тонким шпилем и всем своим весом держится на нем. Ранки, уже было спрятанные за ожогами, снова появляются от прикосновения к разрезающим струнам, пальцы кровоточат. Словно мел противно скрипит, с нажимом проезжая по мокрому шершавому фарфоровому покрытию с нанесенной поверх эмалью. Этим вечером никакой музыки, только бессмысленная какофония, пытка музыканта и простого слушателя.

«..Музыка - это разум, воплощенный в звуках...»

Воск медленно тает, раскаленные капли вязко расплываются по подсвечнику. Подрагивающая в свете тень медленно опускается на пол, на колени, изуродованные сухие пальцы скользят по столу из темного дерева. Рассыпанные по полу красные гранулы впивались в ноги, из-за них воздух отравлял тошнотворный запах крысиного яда. Тело сползало на пол, извиваясь от боли, оно с глухим звуком упало спиной на стену и слилось с тенью. Как отвратительно и мерзко. Костяшки пальцев побелели от напряжения, ногти больно впивались в запястья, локти, плечи, раздирали их, оставляя за собой длинные красные полосы. Жесткая, колючая сизалевая веревка, на которой висел крест с распятием, натирала до раздражений и боли шею, удушая своей тяжестью.

«..Вся нравственность выходит из религии, ибо религия есть только форма нравственности.» - Фёдор Михайлович Достоевский, записная тетрадь, 24 августа, 168 страница.

О, Боже, позволь мне стать твоим мученником!