Семейный вопрос

             Курица уцелела, макароны были спасены и теперь, перемешавшись между собой, они тушились под крышкой. Антон набрался смелости, повернулся к дочери:       — С чего ты вообще вдруг решила спросить об этом?       Надя похлопала глазами.       — Волнуюсь за тебя, — выдала она с простотой ребенка.       — И именно на счет отношений дед-внук? Даже не то, что мой избранник — Темный, гад, злодей?       Надя хихикнула — видимо, она так совсем не считала. Как-то так повелось, что Темнейшего она совершенно не боялась, ни в детстве, ни сейчас. И тут только два варианта: или он скрывается хорошо, или Надя и правда не видит в нем угрозы, по крайней мере, для них. А чутье Абсолютной, тем более, ребенка, обмануть было практически невозможно. Приходилось верить. Возможно, это как раз одна из причин, по которой Антон в итоге сдался и ответил на ухаживания.       — Просто мы никогда не говорили об этом… — задумалась Надя. — Я знаю, что тебе с ним хорошо. И это главное. Но то, что он нам… родственник…              — Попробуй не воспринимать его так, — вздохнул Антон. — Он не принимал участия ни в моем, ни в твоем воспитании, как правильно тогда Арина сказала, на Волге не учил ездить, на дачу не звал, кабачки по осени не дарил — ну и какой из него дед тогда? — Надя хихикнула. — Да и много ему лет, Надюш. Многим Иным — много. Может и в Кеше его кровь имеется, — наугад бросил Антон. Хотя это, на самом-то деле, могло бредом и не быть. — Так что, кровь, конечно, много на что влияет, — Антон криво усмехнулся, помешивая макароны. — Но не в этом случае. Понимаешь?       — Понимаю, — кивнула Надя. — Какой он мне прадед, если он мне тоже папа!       Антон подавился, чуть не выронил крышку из рук.       Надя смущенно добавила:       — Но ты, конечно, папа номер один.

***

      На самом деле, было кое-что, что Антона в этой всей ситуации даже устраивало. Например, его карт-бланш на свинство.       — Представляешь, что мне сегодня ребенок заявил, — начал Антон, ставя разогреваться ужин в микроволновку — Надюша заглянула после школы да и побежала домой, предварительно съев все мороженое из запасов отца. Точнее, обоих отцов...       — Что же? — поинтересовался Завулон, обнимая одной рукой своего человека со спины, а другой пытаясь дотянутся до салата.       — Что я твой внук.       Завулон на секунду завис.       — Удивительный вывод. Она мозгами действительно в тебя, — покивал Завулон, за что получил предупредительный локтем в бок. Хихикнул, поспешил загладить вину поцелуем в шею — но каким-то быстрым и напряженным, будто то, что Антон сейчас сказал, заставило Завулона подобраться.       — А ещё она спрашивала про наши отношения.       Завулон сделал над собой большое усилие, чтобы не подавиться салатом, обнял Городецкого со спины уже двумя руками, будто боясь, что тот куда-то убежит.       — Так?       Антон вытащил тарелки из микроволновки, попытался выпутаться из кольца чужих рук. Кольцо не размыкалось, а наоборот, сдавило сильнее. Городецкий со смешком поставил на стол тарелки, чтобы те не разбились, аккуратно извернулся в чужих руках, придерживая их так, чтобы маневры вообще были возможны. Только оказавшись полубоком, Городецкий втянул Завулона в поцелуй — это всегда помогало Темному расслабиться.       Чужие руки погладили по лопаткам, пояснице, пробрались под футболку.       — Но-но! — отстранился Городецкий, хотя вернее было сказать, откинулся в чужих руках — кольцо так и не разомкнули, так что ему пришлось выгнуться в спине, чтобы разорвать поцелуй. — Мы пришли к выводу, что херовый из тебя дед. Самогон не варишь, с авоськой не ходишь, кабачки и те с дачи не привозишь. Ужас! — Городецкий оставил неловкий поцелуй в уголке губ, и наконец вырвался из захвата рук. Романтика — романтикой, но обед по расписанию!       — С самогоном не ко мне, с авоськой сами ходите, а кабачков я вам куплю, если надо, — отрезал Завулон, закидывая в себя еще немного салата и ставя его на стол вслед за тарелками.       — Вот-вот. Кроссворды не разгадываешь, единственное, что в тебе деда выдает — ты встаешь с утра пораньше. Только не на автобусах кататься на рынок, а на работу. Это, кстати, тоже нужно исправлять.       — Работу или автобусы? — не понял Завулон.       Антон задумался.       — Можно и то и то. Зато какое романтичное свидание будет. Представь: пять утра, мы с тобой одни в автобусе едем на рынок за скидками, — попытался держать лицо Антон, даря ещё один поцелуй — это был откуп за испорченные нервы.       — Едут как-то два гея в автобусе, — фыркнул в поцелуй Завулон, позволяя Городецкому дальше издеваться.       Они считали, это честно. Антон может позволить себе смеяться над этим и доводить других до белого каления, это заслужил и он, и остальные. Завулон — в первую очередь, за ложь. Кто сказал, что Светлые не умеют мстить? Это, конечно, может и так — но люди в этом плане имеют преимущество.       Сначала это было нервное, а уже потом Антон нашел в этом отдельный кайф. На годовщину он подарил Завулону пояс из собачей шерсти, на день святого валентина — меховые тапочки, потому что «здоровье в нашем возрасте надо беречь, дедуля, а ты босиком щеголяешь», а на свой день рождения вручил кружку «лучший дедушка».       Как тогда исказилось лицо Завулона, Антон не забудет никогда.       Впрочем, больше эту кружку Городецкий не видел — Завулон спрятал её от греха подальше где-то в глубинах своего кабинета, а кофе продолжил пить из кружки Антона — старой и потрескавшейся, зато уже родной.       На Новый год Завулон старался увозить Антона заграницу — подальше от шуток про Деда Мороза, которые лились просто невообразимо огромным потоком в течение Новогодних праздников.        Ещё Городецкий пытался как-то приспособить шутки про «dead» и «дед», но у него получилось сделать это только в отношении шуток про себя, что Завулону категорически не понравилось. После небольшой, но внушительной ссоры, Антон согласился так больше не шутить.       Какое-то время Антон уговаривал Завулона купить ему девятку, потом — съездить вместе в санаторий. У Завулона дергался глаз, но он терпел, отрываясь за все в постели — там, слава Богу, Темный отучил Антона шутить про это в первый месяц.       Но тот отыгрался — когда на каком-то выезде Дозорных, где были сотрудники обеих контор, а Антон (конечно же) случайно оказался рядом с Завулоном, он прилюдно прочитал своему «дедушке» лекцию о том, как правильно оплачивать кофе с банковской карты, что её достаточно просто приложить, что это безопаснее и вообще, удобнее, чем носить кошелек и считать мелочь — а то такой возраст! руки трясутся, пальцы не двигаются, да и вообще, вдруг кто захочет у бедного дедушки украсть кошелек — все-таки мир жесток, Москва — особенно. А то вот так выхватят из рук и ищи-свищи потом.        Завулон слушал это с каменным лицом, пока Гесер и другие сотрудники Дозора прятали усмешки за покашливанием или в сигаретном дыму. Впрочем, досталось и им. Портить настроение всем вокруг своими шутками, когда у самих в жизни происходит какой-то пиздец — у Городецких семейное.       Антон тоже хихикнул в поцелуй, а потом отстранился — есть хотелось слегка больше, чем целоваться.       — И вообще, как так получается, что готовлю я, а не ты? — спросил он, насаживая на вилку мясо. Пояснил на вопросительный взгляд напротив: — Ну у тебя разве нет… — Антон помахал в воздухе рукой. — Инстинктов?       — Инстинктов? — чуть не подавился Завулон.       — Разве бабушки и дедушки не желают накормить своих внуков до упаду? Когда ты приготовишь мне блинчики?       Глаза Темнейшего опасно блеснули.       — Антоша, если у меня и есть желание что-то запихнуть тебе в рот, то точно не что-то съедобное, — улыбнулся он милой улыбкой, беря чужую руку в свою. Эффект это произвело должный: Антон закашлялся. — Тебя иначе не заткнешь.       — Хорошо, только ты предупреждай меня, когда будешь это делать, а то я на автомате и откусить могу.       — Не волнуйся, я тоже. Так что в твоих же интересах не кусать, что ни попадя.       Антон поднял удивленный взгляд:       — А ты-то как? Я думал, ты снимаешь вставную челюсть во время секса.       Стол немного дернулся, когда под ехидный смех Антона Завулон пнул его ногой. Антон вернул тому пинок и забрался на стул с ногами, чтобы уменьшить риск нового нападения. Возмутился:       — Это насилие над детьми!       Завулон фыркнул.       — Ты не ребенок.       Антон трагично помотал головой, продекламировал:       — Сколько бы тебе не было лет, для своих родителей и прародителей ты все равно останешься ребенком.       Завулон со стоном уронил голову на ладонь под звонкий смех, аккуратно переплел пальцы, отдаваясь этому ощущению полностью, стараясь отпечатать в своей памяти навсегда этот день. Когда родные ещё не так сильно дрожащие пальцы сжимали его ладонь, когда в русых волосах только несколько седин, когда Антон еще смеется так просто и беззаботно — красиво и завораживающе, как никогда не смеялся, пока был Иным.       Впереди у них есть ещё немного времени для этого, и это главное.