Lacrimosa

Дождь в Фонтейне шёл с завидной регулярностью несколько раз в неделю. Без всякого намёка на грозу, ливень закрывал небо и землю, всё увеличивая главное озеро страны, несмотря на нестабильные осадки: иногда с виду сильный дождь был и самым коротким. Из древних, согретых памятью людей легенд, жители знали что виной был плач дракона. …Капли барабанили по тёмному зонту, накрывающего судью от дождя. Этот шум заглушал его шаги и присутствие на безлюдных улицах, смывал солёные следы на щеках и прятал… Верно, слёзы… Амплуа главного судьи и огромный храм закона на плечах не могли позволить подобного кроме как наедине с собой. По-другому дракон не умел выражать всё то, что копилось и буйствовало в его раненой душе. Весь мир ему казался длинной чередой дождливых дней, унылых лет и бесконечной цепочкой повторяющихся циклов. Каждый день Невиллет занимался одним: архивами, бумагами и вынесением вердиктов, не требующих сострадания к виновному. Наверное, это и научило его безукоризненно следовать честности суда. В этом был сам смысл правил — неотвратимость. Не так ли? Его галантная речь, продуманные действия всем казались фальшей и напускной вежливостью. Его обвиняли в высокомерии. В том, что главный судья и каратель Фонтейна — жестокосердное… нет, бессердечное существо, многие даже не сомневались. Что делать, если чувства уничтожали душу дракона, столь многого не знающего о них? Неопределённость в собственном внутреннем мире, соприкасаясь с эмоциями, всегда выливалась слезами. Раз за разом. Когда неопытного танцора впервые ставили на пуанты, он не выдерживал боли в неокрепших ногах и падал. Так и Невиллет, когда новые, неизведанные чувства разом врезались в сердце, ощущал себя самым слабым существом Тейвата. За сотни лет жизни он повидал невыносимое множество трагедий. Он день за днём и сейчас сталкивается с несправедливостью и абсурдом, сожалениями и отчаянием — человеческими творениями во всей своей красе. А ещё с их невозможными мотивами для того, чтобы множить эту темноту. Оказывается, кто-то просто желал лучшего для своего близкого. Кто-то пожертвовал всем, ради мести. Кто-то просто нёс своё правосудие на костях злодейства. А задача судьи — закрыв глаза на всё на это, на сотни индивидуальных причин, посадить нарушителя закона. Разве правильно это? Невиллет долго думал над «человеком». Над тем, как он создаёт законы, чтобы нарушить их. Чтобы отравить сородича злом, утопив в преступлении свою боль. Да что там человек! Если голова и сердце его движутся в настолько разных направлениях… То для чего людям суждено быть такими? Состоять из этого? Сначала судья игнорировал всё это, безукоризненно выполняя свой долг. А далеко от мира и людей пожинал горечь плодов — неудержимые эмоции, сожаление и слёзы, пока на улице об этом возвещал ливень. Он должен выразить своё почтение: люди не зря верили легенде, согласно которой причиной дождя были слёзы. Согласно которой детям было принято кричать: «Гидро дракон, Гидро дракон, не плачь!» в пасмурное низкое небо. Знали бы они, чьи конкретно слёзы подчиняют себе непогоду. «Извините, ребята», — вспоминая это, думает Невиллет. «Извините, что вам приходится мокнуть и чихать в летние дни. Но я ничего не могу с собой поделать». Сегодня он сам под этим дождём. С момента, как он начался, слёзы уже высохли, а глаза дракона налились слабостью. Но всё это превратилось в его собственную душевную непогоду. Мокрые улицы прохладны и безлюдны. Сейчас почти ночь, и в сумерках исчезла людская суета. Воцарились покой и печаль, устроившиеся во всех уголках города. Невиллет видит свою душу дождливым Фонтейном. Бесцельное скитание здесь лишь усугубляет боль, лишь усиливает мрак в сердце. Но эта меланхолия так привычна. Лишь в ней дракон чувствует себя хоть немножечко… человеком. Здесь, в тишине, созданной шумом ливня, он слышит лишь дождь — свой отчаянный плач и… Человеческий голос? Он наконец оборачивается, проходя мимо тихих домов и видит чей-то маленький силуэт. Сложно заметить кого-либо в пелене темноты, но чутьё берёт своё. Перед драконом предстал мальчик юношеских лет с мягкими светлыми чертами и такими же нежными глазами. Глядя в небо, то и дело вытирая льющиеся по щекам капли, он с надеждой и теплом просит облачную высь: — Гидро дракон, о, Гидро дракон, не плачь! Эту заветную фразу, так искренне прозвучавшую от кого-либо, дракон слышал впервые. Впервые был так сильно задет чьим-то теплом за долгую череду тоски и отчаяния. Ему действительно казалось, что таким образом парень хотел не просто остановить дождь. Как бы то ни было, юноша коснулся чужого сердца всего парой слов и парой добрых помышлений. Сердца «бессердечного» судьи Невиллета. Дождь стал слабее. Внезапно с этим дракон ощутил прилив сил, проникший в душу, и они заставили его двинуться к промокшему юноше. *** Фремине отчаянно пронзал глазами беззвёздное небо, когда его заслонила тёмная ткань зонта. — Сейчас и без дождя довольно холодно. Ступай домой. Фремине смутился от неожиданности, взглянув на судью, и даже побледнел. А прежде чем успел опомниться, Невиллет сунул в его руки свой зонт и пошёл прочь. С запозданием, но ответ юноши донёсся до него через затихающий дождь: — Не стоило, верховный судья. — Стоило, — ответил тот решительно, а когда Фремине попытался догнать его быстрый шаг, то совсем потерял из виду. Как бы Фремине не оглядывался, за какие бы дома ни плутал, больше нигде не смог найти его. И под стремительно утихающим ливнем он продолжал как мантру повторять: «Не плачь, не плачь»… *** Невиллет всю свою карьеру блюстителя закона пытался-таки разобраться, где соприкасаются закон и справедливость. Что же такое суд. Наверное, первой графой к порядку была его запись. Навык четкости ведения и исполнения. Просто держи в голове кодекс да не совершай ошибок, всё чётко, просто и равно для всех. Во всей этой картине со справедливостью и драматизмом читался горький абсурд: оперный театр не готов был стать залом заседаний. Как и судебные разбирательства никогда не должны были встретиться с искусством. В огромном холодном Эпиклезе сейчас только он один. Из-под пальцев льётся главная в памяти мелодия — гимн истинной скорби. Все эти годы, десятки лет, столетия, души Гидро дракона по-настоящему касалась лишь она, ему одному известная доселе. Старая, как мир, и вечная. Он знал её наизусть. Музыка одного божественного маэстро была той ниточкой, что помогала ему понимать человеческие эмоции и ощущать себя живым, думающим, чувствующим. И вот он снова в этой мелодии: потерянный, скорбящий. Настоящая скорбь льётся болезненными, мучительными и томными хроматизмами. Горе передаётся со всей своей глубиной в низких и высоких регистрах, то атакуя душу неизбежностью, то возвращая ей едва сверкающий из-за туч лучик надежды. Невиллет бережно перебирает клавиши на рояле, внимая каждому звуку, и в каждом же слышит свои чувства. Видит жесты. Видит эмоции. Это не объяснить и не передать словами, но он видит весь образ печали, словно… постановку на сцене. Вот бы все люди выражали свои переживания через музыку. Этот концерт — гробовое видение… Словно пророчество, к которому время ведёт Фонтейн. Мотив погружает его в неизбежность с каждым вздохом; в нотах сокрыта абсолютно вся боль главного судьи. Он переживает через неё все невзгоды, закрываясь от мира на большой сцене Эпиклеза, за тёмной крышкой рояля и пустым зрительным залом. Нисходящий мотив: один, другой. Слёзы скатываются по щекам и падают на лакированные клавиши. Вскоре квинта от средней ре становится влажной, пропитывается солью и сожалением. Невиллет играет уже в третий раз, но комок горечи никак не исчезает из его горла. Он думал, что Фонтейн постепенно утопал в его слезах. С каждым днём вода огромного озера казалась ему всё более солёной. И очень возможно, что был прав. В один момент открытая дверь в зал скрипит, и оттуда показывается светленький юноша. Невиллет на секунду переводит на него уставший взгляд и узнаёт малыша Фремине, с влажными волосами и одеждой. Судья знал, что ливень сейчас бушует не только в его душе и снова чувствовал себя виноватым. Хотя бы потому, что это дитя опять коснулись холодные острые капли. Мальчик подходит ближе к сцене и говорит лишь тогда, когда замирает пение фортепиано. — Я пришёл вернуть вам зонт, месье Невиллет. На улице снова ужасный ливень. Невиллет не находит что сказать ему, кроме благодарности, а юноша просто замирает на месте. Он осматривает судью в свете одного включённого прожектора и рояль, ставит чёрный зонт на одно из кресел и становится мрачным, как собственная тень. — Когда же это прекратится, — горько вздыхает Фремине, и сердце судьи замирает. Мальчик смотрит в пол, сжав рукой одежду на груди. Его непроницаемое лицо вдребезги раскалывают светлые печальные глаза. Невиллет жестом подзывает мальчика к себе. — Умеешь? — спрашивает и освобождает немного места справа от себя, на прямоугольной банкетке. Ставит на пюпитр когда-то записанную, чистую скрипичную мелодию, и чувствует, как Фремине садится рядом с ним. — Немного, — тихо отзывается он, поднимая глаза на ноты. И они, сидя плечом к плечу, начинают играть. Нежная мелодия прекрасно льётся в руках юноши, его бережное отношение к звуку делает своё дело. Медленный напев звучит ещё прекраснее, когда Невиллет впервые делит его с кем-то. Они делают синхронное придыхание, оставляя мелодию повиснуть над инструментом. И следующим чередом зал накрывает возвышенный мажорный лад — свет в конце тоннеля, — внезапно возникший в череде вечного отчаяния. В музыке неожиданно проскальзывает осязаемое тепло, когда тоненькие пальцы Фремине, задержавшись на нужных нотах, внезапно накрыли чужую изящную кисть. У дракона что-то искрами взорвалось в сердце от неожиданного прикосновения и от пронзительной, светлой, вышедшей из-за туч шестой ступени, надолго повисшей в воздухе. Влажная от клавиш и мягкая ладонь Фремине зажгла в его меланхоличной темноте маленький, но яркий факел. Ярчайший из всех, что возникал с ним за эти столетия. — Гидро дракон, не плачьте, — только и произносит полушепотом мальчик, когда заглядывает в чужие глаза. Полные новых слёз. Невиллет осекается. И через пелену собственных чувств, зашедших так непростительно далеко, различает блеск в чужих глазах. Они отрываются от фортепиано и, не успев ничего предпринять, Невиллет уже чувствует тонкие пальцы Фремине на своих щеках, мягко стирающие с них влагу. На педали еще звучал, медленно растворяясь, ре мажор. — Что за печаль может отравлять сердце несколько сотен лет? — с горечью спрашивает Фремине, вздыхает и вновь продолжает играть. За двоих. «Что за печаль?», — запоздало думает Невиллет. «Когда взгляду открывается жестокость». Он касается своих уставших глаз. «Когда всё кажется пустым, как тяжёлые белые облака в пасмурный день». И смотрит на аккуратное, сосредоточенное лицо мальчика за роялем. За тем, как он касается взглядом нот, а затем пальцами — клавиш. «Когда есть твёрдое убеждение в том, что в этом мире тебе не уготовано собственное место». Божественной красоты звуки наполняют пустой зал, сливаясь в шедевр композитора и его исполнителя. У Фремине просто золотые слух и руки. «Что за печаль?», — снова думает Невиллет. И понимает. Человеческая боль. Музыка постепенно стихает и растворяется, как будто её и не было. А скорбь остаётся. Руки Фремине, минуту назад колдовавшие над клавишами, сейчас обвивают шею судьи и зарываются в его волосы. Это так… тепло. — Месье Невиллет, — говорит Фремине и становится слышно, как катятся слёзы по его щекам. Так непривычно, так больно, так… неправильно. «Не плачь», — само собой появляется в голове дракона. А мальчик, словно околдованный, уже гладит его голову и заботливо нежит его опущенные рога. — Позвольте кому-либо беречь ваше сердце, — шепчет он не своим голосом. — Позвольте мне. Невиллет почти не двигается. Губы замирают, силясь что-то сказать, а сердце стучит с новой, неистовой силой. Одинокая слеза скатывается прямо на макушку прижавшегося к нему юноши. — Называй меня «Гидро дракон», — тихо просит судья, прежде чем крепко сомкнуть руки за его спиной. Чтобы не отпускать, пока улицы Фонтейна не покинет веками идущий ливень.