звёзды все принадлежат богам

***

      У Сатору обычно не возникало желания закрываться в собственной комнате и избегать общества близких ему людей. С первого курса, когда они с Гето и Иери провели достаточно времени вместе и хорошо узнали друг друга, чтобы зваться друзьями, он предпочитал крутиться возле них. Годжо, выросший в доме с кучей взрослых с холодными взглядами и вздернутыми подбородками, такими недоступными для него и не видящими в нем ребенка, нуждающегося во внимании и любви, надоедал им двоим своими рассказами и нелепыми шутками, нарушал личное пространство и всячески издевался. Лишь бы они смотрели. Лишь бы слушали. Лишь бы реагировали на его выходки. Злились или смеялись – неважно. Лишь бы он снова не чувствовал ту тревогу и страх от непонимания, что сделал не так и чем не угодил.       Ему были непонятны многие аспекты человеческих взаимоотношений, общепринятые правила, которые остальные, казалось, интуитивно знали, а он был единственным, кого не удостоили чести проинформировать об этом. Когда Секо впервые его обняла после одной из миссий, побитого и с расшибленной головой, он тревожно смотрел на нее и не понимал, куда девать руки и как расположить тело. То, что он испытал тогда – Гето ему подсказал – было эмоциональным ступором. Сатору не помнил, чтобы в его детстве кто-то из семьи обнимался, да и ему не доставалось никогда теплых заботливых объятий. Секо, как ему позже вновь объяснил Гето с его умиротворенной улыбкой и спокойствием на лице, испугалась за него и так выразила свое беспокойство и облегчение от того, что с ним все в порядке. Это значит, что она ценит тебя, Сатору, насмешливо произнес он, щелкнув его по носу.       Для него это все было в новинку. Если Сугуру Гето, всегда готовый пуститься в философские размышления, улыбчивый и весь из себя источающий энергию умиротворения и внутренней гармонии, принимал любой новый опыт как возможность углубить свои познания и расширить мировоззрение, то у него же это вызывало тревогу и фоновое беспокойство. Сатору воспринимал все новое как угрозу его стабильности. Он боялся, что не справится с неизвестным ему раннее, чем бы то ни было, что у него окажется недостаточно сил и навыков, чтобы справиться с этим достойно. Его тревожило, что остальные раскроют его неуверенность и недостаточность и отвернутся, если он допустит ошибку. С ним такое уже случалось, и то липкое чувство унижения и отвращения от обесценивающих взглядов взрослых ему точно не хотелось испытать вновь.       Сугуру был для него первым другом. Он был первым, кто посмотрел на него как на обычного человека, воспринял как равного себе и не строил ожиданий на его счет. Сатору, привыкший к угождению старикам из клана, это смутило. Он беспокойно вслушивался в интонации голоса Гето, вглядывался в брошенные в него взгляды, пытался найти скрытый смысл и разглядеть презрение или зависть. Ничего этого он не находил. Напротив, Сугуру испытывал искренний интерес к его персоне, расспрашивая о жизни в клане, приглашая на прогулки, тренируясь с ним. Все в поведении Гето он воспринимал тревожно и пытался понять. Он легко знал, как выглядит и звучит презрение, как ощущается чужая злость или зависть. Но уважение и интерес действительно беспокоили его.       За три года учебы и крепкой дружбы Сатору удалось выучить Гето Сугуру. Он улавливал любые его проявления и понимал, что означали вздернутая бровь, хмурый взгляд, дернувшаяся улыбка, напряженные челюсти. Знание этого успокаивало и позволяло Сатору чувствовать себя безопасно и комфортно рядом с Сугуру. Всегда знакомого и понятного ему.       Сатору проигнорировал входящий звонок от него, до этого не прочитав десяток сообщений, и отбросил телефон на тумбу.       Последние два месяца между ними происходило что-то, чему Годжо не мог подобрать слов для объяснений. Он не понимал, что конкретно изменилось, но чувствовал эти перемены. Гето и раньше позволял себе дружеский флирт, для понимания смысла которого Сатору понадобилось время. Но он всегда знал, что Сугуру был несерьезен в своих словах и действиях.       Очевидным признаком перемен были участившиеся, почти каждодневные, его выходки. Обычно Гето флиртовал с ним, когда Утахиме доставала их и подначивала Секо, нашептывая той гадости – он был уверен, что на другое она не способна – на ухо. Для него было привычным схватить Годжо за руку, когда к ним подходила компания девушек с целью знакомства. Сатору знал, почти ощущал: это шутка. Это никогда не переходило границы.       Или ему было удобнее именно так воспринимать происходящее, чтобы справиться со своими чувствами?       Впервые он ощутил эти перемены во время их обыденного киномарафона по выходным.       Они лежали на кровати Гето, задевая друг друга плечами, цепляясь иногда руками, когда кто-то тянулся к чипсам. Сатору убеждал себя, что это нормально – лежать с друзьями в одной постели так близко во время фильма: кровать узкая, куда им еще сесть? В конце концов они с ним близкие друзья. Ничего такого.       – Интересно, как ощущается любовь? – спросил Сатору, наблюдая за драматичной сценой признаний в чувствах. Так часто в мангах и фильмах он видел, как из той самой любви люди создавали что-то волшебное и всесильное, будто ощутив это, твоя жизнь превращалась в сказку, а ты сам – в непобедимого героя. Не было ли это попыткой обмануть себя и сбежать от проблем?       Ему никогда не признавались в любви. Много девчонок говорили ему о симпатии, какой он красивый, смешной и просто классный. Но никто не говорил ему о любви. Даже между родителями он не видел в детстве того, о чем читал и смотрел. Во взгляде отца на мать Сатору не видел восхищения и немого обожания – так в мангах и книгах обычно описывали. Они не обнимали друг друга по утрам и не оставляли целомудренные поцелуи в уголках губ. Никто не говорил и ему самому, как они любят его и благодарны за то, что у них есть такой прекрасный ребенок.       Для него любовь была тайной, недоступной и непонятной снова лишь ему одному.       – Ты никогда не ощущал этого что ли? – прошептал ему в ответ Сугуру, заинтересов анно поворачиваясь.       В его взгляде он видел какую-то надежду, которая обычно мелькала на заданиях, когда они пытались из последних сил спасти гражданских; когда у героев из фильмов и сериалов появлялся шанс на счастливый финал; когда они бежали на остановку, и Гето высматривал автобус. Еще та самая надежда была в его взгляде, когда они…разговаривали о всяких чувствах. Она присутствовала всегда, когда были они.       – Нет.       Сугуру приподнялся, задевая случайно его плечо.       – Ну…тогда выскажу свое мнение. Для меня любовь – это в первую очередь дружба, Сатору, – начал он, и Годжо заметил, как слегка порозовели у него скулы. – Пусть во многих фильмах, сериалах, книгах и мангах это описывают как какое-то нескончаемое желание, невероятное притяжение, напряжение, для меня любовь будет оставаться спокойствием. Я не представляю себе отношения с человеком, к которому я испытываю просто симпатию или влечение. Любовь – это близость, принятие и доверие в первую очередь.       Сугуру сосредоточился на своем рассказе, уйдя в себя и свои чувства. Его взгляд, как показалось Сатору, проходил сквозь предметы, не имея конечной цели.       – Мой партнер в первую очередь – мой друг. Человек, к которому я могу прийти, которому могу довериться, с которым можно говорить, шутить, философствовать. С которым не нужно стараться быть другим, потому что он видит тебя, принимает, ценит и любит не за что-то определенное. Не за пресс, к примеру, – Гето смеется, смущенно поправляя челку. – Наверное, это слишком нереалистично, да? Может, я просто напридумывал себе всякого, но, Сатору, я чувствую любовь именно так. – Он повернулся к нему, заглядывая в глаза с той же надеждой, которую Годжо все никак не удавалось понять. – Что ты думаешь на этот счет теперь?       Сатору не замечал, что не дышал во время монолога Сугуру, пока тот не обратился к нему. Щеки подозрительно щипало, как при смущении или чувстве стыда. И хотелось почему-то перевести тему, чтобы не отвечать.       – Тогда у нас с тобой, получается, любовь, Сугуру, – с опасением пошутил он в ответ.       Сатору ждал, когда Гето рассмеется и поддержит его глупую шутку, пофлиртуя ради выдерживания драмы. Но он этого не сделал. Вместо этого Сугуру помрачнел, шумно выдыхая. Брови резко опустились, взгляд стал более серьезным и отстраненным. Обычно держащий спину ровной, он сгорбился, нагоняя беспокойства. Даже Годжо, у которого было мало опыта в отношениях с людьми, почувствовал, что так явно не реагируют на то, что не имело значения и о чем никогда не думали.       – Хорошая шутка, Сатору, – Гето вяло улыбнулся ему, нервно поправляя челку. – Давай дальше смотреть фильм, ладно?       Он резко отвернулся к экрану ноутбука, складывая руки на груди. Сатору заметил, как взгляд Сугуру наполнился необъяснимой тоской, обычно накрывающей его, когда что-то или кто-то задевал его чувства.              Годжо объяснял себе, что причиной такой реакции могло быть что угодно. Он прокручивал произошедшее еще две недели в попытках унять зуд беспокойства. Сугуру всегда был достаточно скрытным, когда дело касалось его истинных чувств и намерений, предпочитая насмешливые взгляды и изощренные увиливания от темы. Он умело подбирал необходимые слова, которые вызывали у собеседника замешательство, переключая внимания с себя на других. Гето был мастером манипуляций не только в работе с проклятиями. Сатору знал, как друг оберегал собственные чувства, не раскрывая те почти никому и не подпуская никого, кто мог бы задеть их.       Между ними что-то изменилось, и недосказанность того вечера давила на него последующие дни. Тревога, поселившись у него под ребрами, пустив корни в животе, вынуждала его шутить еще больше, вертеться около Сугуру чаще, донимать того рассказами и вешаться на шею, пока тот стоически болтал с кохаями, не обращая никакого внимания на неудобство. Сатору своим поведением пытался заново завоевать его доверие, убедиться, что между ними еще было все хорошо, что Гето не собирался отдаляться и отталкивать его. Он пытался избавиться от тревоги, от ощущения, что наступает какой-то конец. Только вот Сугуру никак не реагировал, и давление от ощутимых перемен пробивало даже известную всем Бесконечность.       Следующие полтора месяца между ними случалось достаточно неловких моментов – возможно, только для Сатору, потому как Гето, казалось, избегал воспоминаний о том вечере, поддерживая свою стабильность – которые он так же списывал на ряд обстоятельств, отыскивая причины.       После миссии в Сибуе Сугуру уснул у него на плече в метро, пачкая фирменный гакуран своими слюнями. В другой ситуации с другим человеком Годжо бы скривился, отлепив от себя спящее тело. Прядь из пучка Гето выбилась, угрожая упасть тому на лицо и щекотать бледноватую в освещении здешних ламп кожу. Последние недели были тяжелыми для них из-за навалившихся миссий. Не помогала и возникшая между ними неловкость, которую он ощущал всеми фибрами души. Его друг заслужил крепкий сон и возможность избежать реальности чуть дольше.       Сатору аккуратно заправил темную прядь ему за ухо, пытаясь на разбудить умиротворенного Сугуру, наконец-то расслабившегося. Он наблюдал за спящим Гето, губы которого слегка шевелились от сонного бормотания. Благодаря совместным ночевкам Сатору знал, что тот, засыпая от усталости или после сильного стресса, мог разговаривать во сне. Обычно его бормотание было непонятным, либо не имело в итоге смысла, представляя собой набор случайных слов.       Он разглядывал пассажиров вагона, стараясь не цепляться за периодически возникающие тревожные мысли, когда услышал бормотание в плечо:       – Люблю…Сатору…       Годжо опасливо глянул на Сугуру, все еще спящего. Он чувствовал, как резко защипало щеки и запекло в области шеи, как обычно это происходило, когда он краснел.       Стоило напомнить себе, что Гето часто говорил во сне глупости, не имеющие отношения к реальности. Это казалось рациональным аргументом. То, что его имя и слово «люблю» стояли в одном предложении, он мог объяснить стечением обстоятельств. С такой же вероятностью Сугуру мог пробормотать, что любит Утахиме, и это не имело бы значения. Он относился к ней с уважением, изредка выходя из себя из-за ее вечных уколов.       Только вот почему-то ему не чувствовалось это случайностью. Сатору пытался отпустить мысли о произошедшем, когда будил Сугуру с порозовевшими скулами и такого уязвимого и потрясенного. Он молчал всю дорогу от остановки до техникума, пытаясь заглушить беспокойство и отмахиваясь от тревожных мыслей.       Почему же это имело слишком много значения для него?              Сугуру, казалось, получал извращенное удовольствие, смущая его и вынуждая краснеть. Он прижимал его в шутку к стене, нашептывая всякие глупости на ухо, перед их дорогими кохаями. Возможно, объяснял себе Годжо, Гето нравился вид злющего Нанами и застывшего в ступоре Хайбары, неловко дергающего друга за рукав, чтобы поскорее уйти. Когда они переодевались, и Сатору засматривался чисто случайно на мышцы друга, Сугуру всегда ловил его взгляды и подмигивал в ответ, хитро улыбаясь. Что, нравлюсь?, шептал он ему в ухо, проходя мимо. Когда Утахиме выходила из себя и бросала язвительные комментарии насчет того, какие они мерзкие, Гето притягивал его за талию к себе, измученным голосом заявляя, как его это ранило и насколько ему необходимо утешение.       Сатору, никогда не сталкивающийся с похожими чувствами, объяснял себе, что, наверное, это нормально – задерживать дыхание от близости, краснеть от действий друга и испытывать неловкость.              Они играли в карты вместе с Секо. Хайбара напросился к ним после первой партии, притащив заодно Нанами. Тот явно не выглядел довольным происходящим, но на уговоры однокурсника согласился. Чуть позже к ним присоединились Утахиме, удобно устроившаяся на плече Иери, и отчего-то довольная Мей. Обычно она была просто спокойной, и Сатору этим напоминала Гето своей вечной умиротворенностью.       – Чего это ты такая довольная, Мей? – поинтересовался Сугуру, хитро улыбаясь.       Он умело тасовал карты, раскидывая по очереди каждому. Сатору завороженно наблюдал за тем, как быстро двигались его пальцы, мешая карты между собой, и как ловко он доставал их из колоды, чтобы отдать игроку.       Кто-то пихнул его в бок, отвлекая от наблюдений. Повернув голову, он увидел злорадствующую Утахиме и довольную Секо, играющую бровями. Извращенки.       – Получила хороший перевод за миссию, – протянула Мей, довольно улыбнувшись. Любовь этой женщины деньгам ее же когда-то и погубит, недовольно подумал Годжо. – Мы же играем в карты на деньги? Я планирую увеличить свой доход за сегодня.       – Эээээй, мы так не договаривались, – обиженно проворчал Хайбара, складывая руки на груди.       Сатору растянулся в улыбке, глядя на такого наивного кохая.       – Она же не в серьез, просто шутит, – успокаивал его Нанами, поглаживая по плечу. Сбоку послышалось вопль Утахиме о том, какие они милые.       Он недовольно вздохнул, потирая переносицу.       – А почему это мы не выиграем, Мей? – хитро спросил Гето, склонив голову набок. Челка предательски качнулась следом, привлекая внимание Годжо.       Сатору редко находил парней с длинными волосами привлекательными. Обычно они не умели подбирать правильную длину и стрижку, чтобы та подчеркивала черты их лица, и волосы были похожи скорее на гнездо. Сугуру Гето же с его бесящей своей лаконичностью челочкой напротив чертовски шло. Он часто собирал волосы в пучок, делал высокие хвосты. Все его прически открывали острые скулы, точенную линию подбородка, островатые черты лица, подчеркивая его естественную красоту, на которую, скрепя зубами, признавался Годжо, велись многие девчонки. И не только они.       – Секо, он снова пялится. У моих глаз останется травма… – Утахиме ткнула его в ребра, продолжая жаловаться на то, какой он мерзкий. Иери шикнула на нее в ответ, продолжая наблюдать за разворачивающейся картиной.       Сатору тревожно подумал о том, что сейчас должно произойти что-то нехорошее. Интуиция редко его подводила. Он чувствовал незначительные изменения в окружающих его людях, в самой атмосфере, возможно, благодаря обостренному восприятию.       Впервые ему захотелось, чтобы все его чувства и шесть глаз ошибались.       – Гето, ты планируешь обыграть меня? – Мей накрутила прядь волос на палец, улыбаясь в своей игривой манере. – Поведешь Годжо потом на свидание на эти деньги?       Он шумно выдохнул, ощущая, как щеки снова заливало жаром. За последние недели чувство неловкости и стыда стали ему привычными и в извращенном понимании успокаивающими. Это нормально, убеждал он себя, так реагировать на подобные ситуации. Секо рядом присвистнула, Хайбара и Нанами замерли, а Утахиме разве что не хрюкала от смеха. Один только Сугуру довольно улыбался, продолжая тасовать карты.       – А ты что, завидуешь, Мей? – лукаво ответил Гето. – Извини, но ты не в моем вкусе.       Мей подняла брови, насмехаясь улыбкой и взглядом над ним.       У Сугуру дернулся уголок губ, как обычно это происходило, когда он нервничал, но пытался не подавать виду. Для других это, вероятно, было незаметно, но для Сатору, который проводил с ним почти все свободное время и успел изучить поведение друга, его переживание было явным. От самого его тела исходило напряжение.       Или это он, Сатору, себе все придумал, наделяя поведение Гето желаемым смыслом?       – Продолжайте, пожалуйста! – завопила Утахиме. – Мне нравится, как этот полудурок краснеет. Годжо, обычно я тебя не выношу, но смущенная версия тебя мне явно по душе, – обратилась она к нему, пихая локтем в бок. Может, пора начинать использовать Бесконечность рядом с ней, чтобы избежать синяков?       – Гето-кун что-то слишком активный сегодня, – заметила Мей, разглядывая выпавшие ей карты. По ее лицу, в отличие от самого Годжо, никогда не удавалось узнать, довольна она или разочарована. – Может, Годжо-куну будет неинтересно твое предложение? Вон он бедный краснеет от твоих выходок.       Сугуру фыркнул, вставая с места. Он задорно улыбнулся Мей, обходя ее, и уселся рядом с ним, закинув руку ему на плечо.       – Сатору, свет моих очей, – обратился он, драматично сводя брови к переносице, – Они не верят нашей искренней и чистой любви! Позволь мне доказать их неправоту!       – Целуй его в знак чистой и светлой любви, Гето! – Секо-предательница засмеялась, хлопая в ладоши.       Сатору нервно сглотнул. Взгляд Гето был полон веселья вперемешку с той самой тихой надеждой, от которой его уже воротило. Если бы у него была возможность выбирать техники, он бы не отказался от возможности читать мысли или чувства людей. Ему бы хотелось знать точные причины подобных взглядов и не придумывать себе ничего, что могло разрушить его стабильность.       Прежде, чем он успел отшутиться, ему на ухо завопили:       – Да он же выглядит как преданный своему хозяину пес, Мей! – Годжо подумывал спросить у Секо, не успела ли напиться Утахиме до этого. Больно активной она была. От ее воплей ему на ухо у него гудела голова. – Они точно тайно встречаются и разыгрывают тут нас просто! Они же говнюки!       – Утахиме-семпай, ай ай ай, – наигранно возмутился Сугуру. – Ты обвиняешь нас во лжи и не веришь нашим зарождающимся чувствам? Это предательство.       Ему было явно весело. Только вот для Сатору это все было чем-то вроде публичного унижения и высмеивания.       – Ты манги что ли перечитала, Утахиме? – грубо обратился он к ней, сбрасывая чужую руку с плеча. – Ты начинаешь переходить границы. Достало.       Сатору вскочил с дивана под встревоженные взгляды Сугуру и его тихое «У тебя все хорошо? Это просто шутки». Возможно, для других друзей флиртовать и разыгрывать подобные сцены было приемлемым и обыденным занятием. Может, никто из них не наделял чужие слова и взгляды скрытым смыслом, избегая после мыслей об этом. У него не было достаточно опыта в плане дружбы, да и Сугуру с Секо были его первыми за всю жизнь друзьями. Но для Сатору это было больше едва выносимым. За годы учебы в техникуме он понял одно насчет человеческих взаимоотношений: может существовать сотни вариантов норм, негласных правил, но единственное, что имеет значение, – твои чувства от этого.       – Играйте сами, – пробормотал он, извинившись перед Нанами, которого случайно задел ногой.              Однажды в детстве он, разозлившись на одного из родственников за оскорбления в его адрес, ушел к себе в комнату, хлопнув дверью, и прокричал, что ненавидит их всех. Для обычного ребенка это, наверное, обыденное дело: проявлять злость в окружении взрослых, потому что с ними должно быть безопаснее и можно проявляться без страха. В доме клана Годжо ему было запрещено грубить, неуважительно смотреть на кого-то из старших, злиться, обижаться и множество других правил. Сатору запретили любые чувства, которые создавали проблемы другим. Став более взрослым, он столкнулся с удивительным осознанием: дети, которым запрещали чувствовать, вырастали и продолжали подавлять свои эмоции, лишь бы быть удобными для остальных. Или они просто не знали, как обращаться с этими чувствами.       Возможно, убеждал он себя, это нормально – злиться на выходки окружающих, которые не нравятся тебе, и открыто выражать свое недовольство: я ведь тоже человек, как и они. Обычно Сатору избегал открытых проявлений чувств, какими бы те ни были, позволяя окружающим воспринимать его как безответственного шута. По его наблюдениям, такое поведение редко вызывало негативные реакции у окружающих, позволяя ему располагать и удерживать как можно большее количество людей вокруг себя. Он позволял себе более глубокие чувства в одиночестве, где его точно не могли отругать, осудить или наказать. Как в детстве.       Сатору нервно сжимал край футболки, представляя, как в его комнату врывается Гето и закатывает скандал, выставляя его виновным в пустой драме. В его сознании мелькали яркие картинки с презренным взглядом, в голове шумел воображаемый голос друга, наполненный осуждением и неприязнью. Быть шутом было удобнее как минимум потому, что своими чувствами он не создавал проблем близким. Для него было бы понятным, если бы к нему стали относиться холоднее за глупую, такую несдержанную выходку. Ведь никто из них ничего не сделал, верно? Это он, Сатору, исказил все своими чувствами.       В дверь комнаты негромко постучали. За дверью стоял Гето, и даже не включая технику, он различал, как мялся у двери его силуэт, занося руку для нового стука и резко опуская. Многие завидовали ему из-за техники шести глаз, позволяющей видеть и воспринимать все в мельчайших деталях, только Сатору хотелось иногда просто не знать, не видеть, не ощущать и не узнавать.        Когда силуэт за дверью уверенно поднял руку, Годжо открыл дверь. Удивленный Сугуру застыл.       – Заходи, – Сатору отошел, пропуская его в комнату.       Гето выглядел взволнованным и потерянным в своих движениях, взглядах. Годжо не мог точно указать на эти изменения, но всегда улавливал малейшие колебания в поведении окружающих, особенно близких ему людей. Даже атмосфера вокруг Сугуру перенимала его нервное настроение, и Сатору сам неосознанно затревожился от этого.       Гето остановился у кровати, поворачиваясь в его сторону. Ему часто удавалось распознавать надежду – по крайне мере Сатору чувствовал это именно так – во взглядах Сугуру, когда они оставались вдвоем и делились душевными историями, тоску, от которой внутренности сжимало в приступе тревоги. Гето был человеком, который редко испытывал вину. Не по причине бесчувственности, а потому, что редко его действия приводили к тому, чтобы он испытывал что-то подобное по отношению к другим людям. Сатору так казалось. Его взгляд, полный вины и непонятного Годжо страха, он бы хотел больше никогда не видеть. Лишь бы не чувствовать себя так же паршиво от осознания, что сам стал его причиной.       – Прости меня, Сатору, – пробормотал Сугуру, шумно выдыхая. – Я перешел границы в своем поведении, и ты имеешь право злиться на меня.       – Я…– он остановился, тревожно подбирая правильные слова.       В семье они никогда не обсуждали чувства, не разбирались в возникших конфликтах и недомолвках, замалчивая каждый свою обиду. Сугуру поначалу заставлял его разговаривать об этом всякий раз, когда между ними что-то происходило, и Сатору пытался не показывать, что его могло что-то задеть или обидеть. Твои чувства важны для меня, пойми, твердил он, но я не могу знать о них, пока ты не расскажешь.        – Просто скажи мне: зачем это?       – Ты о чем?       – О всех этих зажиманиях у стен, флирте, фальшивых признаниях в любви. Может, это нормально для тебя, для других, но…Я не понимаю, что это значит, и не хочу наделять каким-то искаженным смыслом, чтобы не разочароваться, Сугуру. Я не хочу портить все своими чувствами, черт возьми.       Он закрыл глаза руками, тяжело выдыхая. Сатору не нравилось оказываться в ситуациях, где он не имел контроля, не понимал чего-то и мог неправильно воспринимать вещи. Ему хотелось всегда все знать, быть уверенным в себе, своих силах, в том, что он видел. В случае с Сугуру он чувствовал себя уязвимым и потерянным, и от такого непривычного для него состояния воротило. Хотелось сбежать и в то же время разобраться со всем, чтобы не прокручивать тревожные мысли и сценарии по кругу, вгоняя себя в клетку беспомощности и отчаяния.       Люди часто прятались. Дети закрывали глаза, и фантомные монстры из их воображения не могли их достать. Закрывая уши во время ссор, взрослые избегали неприятных слов в свой адрес. Сатору тоже хотел научиться прятаться. Сколько бы он не закрывал глаза, не хватался за голову в надежде не видеть, не слышать, не воспринимать происходящее так остро, все шесть глаз предательски заставляли его наблюдать за реальностью, временами слишком невыносимой, чтобы оставаться в ней.       Сугуру бережно убрал его руки от лица. В его взгляде все еще был страх, и Сатору сам ощущал исходящую от него неуверенность, возможно, та мешалась с его собственной. Оба тяжело дышали, погрузившись в молчание.       – Я…– начал Гето, нахмурившись. – Сатору, как бы правильно объяснить, чтобы ты понял…Мне не хотелось задеть тебя или унизить, и…И…прости, пожалуйста, меня заранее.       Сугуру схватил Сатору за руку, притягивая ближе, и неуверенно коснулся его губ. Щеки предательски запылали – он точно знал это – а в груди отчего-то стало тепло. Ему много кто признавался в симпатии, девчонки часто пытались поцеловать его, когда сам Годжо останавливал их, чувствуя себя более, чем неловко, предлагая оставаться просто друзьями. В подростковых мангах и фильмах первый поцелуй преподносили как нечто прекрасное и долгожданное, когда герои шли к этому целый сюжет и наконец наступила приятная развязка.       Сатору хотелось, чтобы его первый поцелуй был с особенным для него человеком. Чтобы он никогда не жалел об этом опыте, вспоминая только с улыбкой, даже если в его жизни этого человека больше не будет. Он неумело пытался ответить Сугуру, не зная, куда деть руки, как наклонить голову и что вообще нужно было делать с губами. В поцелуй он почувствовал, как Гето улыбнулся, обнимая его за талию, прежде чем отстраниться.       Сугуру довольно улыбался ему, смотря с какой-то особой нежностью, которую ему не удавалось разглядеть раньше в его взгляде. Они тяжело дышали, все еще стоя слишком близко друг к другу.       – Я бы никогда не задел твои чувства намеренно, Сатору, – прошептал Гето, упираясь головой о его лоб. – Все это имело для меня значение, но…Мне тоже было страшно понять тебя неправильно, увидеть в твоем поведении то, чего там могло не быть. Я дорожу тобой, ведь ты и есть тот человек, который помог узнать мне, что значит любовь. Бояться – это нормально. Это значит, что ты ценишь то, чего опасаешься потерять.       Сатору прижался ближе к нему, укладывая голову Сугуру на плечо.       – Ты украл мой первый поцелуй сегодня, знаешь ли, давай отложим серьезные разговоры…       Гето хрипло засмеялся, поглаживая его по спине.       – Я знаю. Почувствовал по тому, как ты отвратительно целовался, – Сатору возмущенно вздохнул, отстраняясь. Сугуру довольно улыбался, насмешливо разглядывая его.       Возможно, новый опыт не всегда был плох, даже если в моменте вынуждал чувствовать неуверенность, бояться и прокручивать самые страшные сценарии. Может быть, конец чего-то одного означал возрождение и начало нового этапа.       – Я ведь чувствовал тогда, что ты не просто о любви болтал. Возможно, я идеален даже в интуиции, – горделиво заявил он, все еще неумело прижимаясь к губам Сугуру в поцелуе.