Как в новой сказке

      Дюха остановился перевести дыхание и ещё раз спросить себя: а оно ему точно надо? Лес впереди возвышался стеной; поле позади махало ромашками вперемешку с конским щавелем и нашёптывало заманчивые предложения воссоединиться с ним в порыве безудержного валяния. Как было вчера, и позавчера, и позапозавчера… а, нет, позапоза дед его запряг вытаскивать лук. Значит, как все эти одинаковые летние дни, кроме тех, что Дюха провёл жопой кверху в огороде.       И ведь дед так настаивал, чтобы он не ходил именно в этот лес… За грибами, мол, пили через посадки на ту сторону железки, внучек, ни в чём себе не отказывай! Найдёшь там обосранный подберёзовик и белый-перестарок, не бери, оставь лосям. Заодно зайди в соседнюю деревню, привет передай бабке Нюре, у неё по молодости была короткая юбка, а теперь только длинная бородавка на носу.       А когда Дюха спросил, почему нельзя, дед, главное, даже объяснить не смог. Только отмахнулся: нечисть там. А что за нечисть, почему она — это что-то плохое? Вон в сказках нечисть бывает и очень даже добрая. В сказках вообще всё показывалось очень круто, и Дюха бы не отказался побывать хоть в одной.       И вот теперь он стоял и… да, поджилки тряслись. Ещё и ладони почему-то стали мокрыми, пришлось их вытереть о штаны.       Деревенские пацаны тоже говорили, что в лес они не ходят. А они местные, наверное, что-то знали… правда, выудить подробности и из них не удалось. Дюхе в целом с ними было неплохо, водку пить вообще было классно, только шухериться от деда после приходилось. А то когда он наклюкался в первый раз, порвал штаны, перелезая через забор, а потом ещё и наблевал у калитки, дед угостил его хворостиной поперёк спины и пониже. Три дня потом жрал стоя, а спал на животе…       Да, неплохо. Но скучно. С ними-то и поговорить особенно не получалось на трезвую голову; а на пьяную-то какие разговоры?       Лес стоял. Небо закрывал. Поскрипывал слегка.       И Дюха тоже стоял. Не скрипел, к счастью. Но был близок к тому.       — Чёртов лес! — проворчал он в сердцах, тут же заозирался и добавил совсем по-дедовски: — Тьфу-тьфу.       Подумал, не плюнуть ли правда через плечо, но это было бы уже слишком. После этого он мог бы разворачиваться и идти присматривать себе местечко на кладбище — как раз по возрасту занятие. Дед себе уже облюбовал уголочек под берёзкой. Года два назад у него кобыла понесла, он с телеги летел вверх тормашками — ух, сколько б Дюха отдал за возможность там присутствовать и лицезреть всё собственными глазами! Он даже попробовал написать про это историю… добавить волков, например, чтоб пострашнее, а не просто испугавшаяся вороны лошадь. Но застрял почему-то, написал строчку и затупил зверски.       Вот тогда дед думал, что всё, помрёт. Но не помер, даже как будто ещё живей стал. Рука так точно потяжелела…       Дюха потёр поясницу, где блуждали ещё фантомные синяки. Снова вспомнил, как бежал по деревне от чёртовой шавки — почему-то у всех тут была дебильная привычка спускать на ночь собак с цепи, и неважно, добродушная там дворняжка или стозубый злобный монстр. За задницу, кстати, кусали оба одинаково, так что, наверное, и правда разницы между ними и не было…       На солнце набежала тучка, по земле побежала тень, и до Дюхи внезапно дошло, что он уже с полчаса стоит на одном месте пугалом, нервируя галок и мышей. И, значит, ведёт себя как самый дедовский дед на свете.       Он набрал полные лёгкие воздуха, выдохнул с хэканьем. Напомнил себе: сказка сама собой не создастся!       И сделал первый шаг под сень раскидистого дуба.       Потом ещё один и ещё.       Глаз зацепился за гордо торчащий прямо возле тропинки белый — крепкий, с толстой ногой, широкой коричневой шляпкой почти без единого изъяна. Рука сама собой дёрнулась его сорвать, пальцы уже ощупали землю вокруг… но в голове вдруг как лампочка зажглась: стоп!       Дюха же в сказку идёт. А в сказке его ждёт что? Правильно, испытания. Сорвёшь белый — навеки впадёшь в немилость лешего. А то и вообще помрёшь, не заметишь этого и дальше пойдёшь… так и будешь бродить, пока случайно не набредёшь на собственный выбеленный временем скелет.       Не-е-ет, Дюха не был дураком. Дурак бы что — дурак бы сорвал и обосрался.       Гордо вздёрнув нос, Дюха прошёл мимо белого.       Тропинка вела уверенно, почти не петляла, только иногда огибала особо толстые стволы деревьев. Дубы, берёзы, осины, ёлки, орешник, сосны — всё росло вперемешку. Островки хвоща чередовались с игривыми группками папоротника; а за очередным раскидистым кустом неизвестного происхождения вдруг открылась целая полянка мха. Дюха замер, раскрыв рот: до чего же зелёный ковёр выглядел мягким! Буквально манил: иди, ляг на меня, поспи… Я обниму тебя своими нежными листочками, убаюкаю ласковыми колыбельными, согрею теплом своих корней! Ты никогда больше не будешь ни в чём нуждаться, тебе уже никто не будет нужен, тебя никто не обидит!       — Если только кабан какой нассыт, — хмыкнул Дюха, но тихонько, чтоб никто не услышал, если вдруг что.       Полянка осталась позади. Табун отплясывающих на загривке мурашек Дюха, правда, тащил за собой, но это были хорошие мурашки: с каждым новым шагом он всё больше убеждался, что дед был прав. А сам он — ещё правее деда. Этот лес ждал его, и теперь ему уже не отвертеться: выдаст все свои секретики как миленький! Расскажет сказочку, которая изменит всю жизнь Дюхи! И никто и никогда больше не будет смеяться над его «дурацкими придумками»…       Орешник и рябина с двух сторон тропинки протянули друг другу ветки и переплелись, как возлюбленные в жарких объятиях; и одновременно образовали арку, словно проход в какой-то другой мир. Правда, по ту сторону вроде ничего необычного не виднелось, но Дюха замер снова. В горле резко пересохло, он сглотнул, поперхнулся, кашлянул, испугался слишком громкого звука и едва не дал стрекача.       Ну просто кроссовки как будто приросли к земле, поэтому он и не сбежал, позорно вереща.       В животе заворочался съеденный перед выходом обед, и Дюхе едва совсем не поплохело. Что он как… как баба какая! Дрожит листом осиновым, того и гляди заплачет. Тьфу, на месте той самой лесной «нечисти»…       Додумать мысль он не успел.       Откуда-то издалека, но совершенно точно с той стороны, куда вела тропинка, послышалось чьё-то пение. Или не пение… Кто-то словно изображал игру на гитаре голосом, а второй под это пытался изобразить что-то вокальное, но слов было не разобрать. Звук то и дело прерывался, но музыканты, видимо, не отчаивались и пробовали заново.       Справедливый довод, что раз там кто-то есть живой, то и с ним ничего не случится, наконец снял гири с ног Дюхи. Зажмурившись для храбрости, он нырнул под арку.              Найти певунов оказалось не такой уж и тривиальной задачей. Ладно пропадающий звук, так он ещё и блуждал! А лес как будто специально мешался — Дюха три раза навернулся, рассадив колено до крови, один раз чуть не выбил себе глаз, не заметив торчащую веточку, а уж сколько на его роже осело паутины… Однако он уже упёрся ослом — и не было той силы, что могла не дать ему повстречаться с теми, кто развлекался в чаще без него!       Откуда-то сверху десантировалась шишка — проскакала по нескольким веткам, отбивая чечётку, сделала сальтуху в воздухе и финишировала на Дюхиной макушке. Следом с ёлки зачирикала белка, и прозвучало это как-то издевательски. Словно мерзкая рыжая тварюшка захихикала, оценив собственную меткость.       Белке откликнулся дятел — выбил дробью что-то отчаянно похожее на азбуку Морзе. Третьим в дуэт вступил круглый паучара — правда, молча, но очень внушительно спустившись на паутине прямо перед носом Дюхи и помахав ему двумя лапками.       — На-на-на, на-а-а-а, на! Да ё-моё, не так! Дай сюда!..       Голос раздался совсем рядом, буквально за дубом через три берёзки от того места, где замер в неловкой позе Дюха.       — На-на-на… Тр-р-р, тр! Тр-р-р-ры! На-а-а-а, на! Во, понимаешь?       — Ну нет же, там не так надо, — возмутился второй голос. — Дай обратно! Сам увидишь, что так лучше!       Дюха, как был в полуприседе, бочком двинулся в ту сторону. Теперь-то они никуда от него не денутся!..       — Тр-р-р-р, тр-р-р-р, тр-р! Тр-р-ры!.. Слышишь?       Щелчок сломавшейся под ногой ветки услышал, наверное, и дед у себя в огороде, а не только двое певунов, к которым подкрадывался Дюха. Он диким прыжком (вот чтоб хоть раз на физре так сиганул, когда нормативы сдавал!) оказался возле дуба и, прижавшись к шершавой коре, осторожно выглянул, пока те не сбежали опять.       К счастью, парочка тоже замерла сусликами. И что это оказалась за парочка!       Дуб, видимо, в силу возраста и сопутствующей дурости вывел из-под себя все другие деревья, из-за чего под его ветвями образовалась уютная и практически ровная полянка. На неё кто-то притащил несколько брёвен, разложив их в строгом порядке друг за другом — как кресла в каком-нибудь театре; а чуть дальше царствовал огромный, нет, просто гигантский пень — похоже, от почившего брата-близнеца дуба. И именно на этом пне, где без труда могли поместиться и пятеро, стояли двое, будто на сцене.       Один повыше, тощий, босой, с совершенно дурацкой причёской: его чернявые волосы торчали в разные стороны толстыми иголками. Второй поменьше, немного потолще, в руках держал палку, к которой крепилось что-то тоже деревянное круглое… И сверху на эту конструкцию как-то примотали шесть травинок типа осоки. Очень длинной осоки. А ещё этот второй явно был завсегдатаем парикмахерских — потому что его блондинистая шевелюра неожиданно местами зеленела. Дюха слышал от девчонок в классе, что так модно на западе, но встретить такое в деревенской глуши… Ну кто бы мог подумать?!       Убедившись, что пацаны не планируют удаляться с импровизированной сцены за несуществующие кулисы, Дюха вышел из своего укрытия, миролюбиво подняв руки ладонями от себя.       — Привет, — закинул он удочку. — А чего вы тут делаете?       Не то чтобы это была хорошая фраза для знакомства… но не просить же телефончик парикмахера? Тем более что своими волосами Дюха был вполне доволен. Ну и что, что лохматый, зато даже староста из параллельного «а» от него вздыхала.       Мама, конечно, считала, что это стоило рассматривать как укоризненные вздохи, но папа поддержал и сказал, что это так выражается восхищение.       — Привет, — ответил зелёный, торопливо пряча свою палку за спину. — Мы, э-э-э, так, готовимся.       Второй (то есть первый, игольчатый) насупился недовольно, стрельнул глазами туда-сюда и недружелюбно поинтересовался:       — А чё ты тут делаешь?       Дюха подошёл поближе, изображая непринуждённость — типа ему просто стоять надоело, а вон то брёвнышко в первом ряду выглядит так симпатично… Пристроив задницу (без особого комфорта, кости тут же поздоровались с торчащими сучками), он предпринял вторую попытку завязать разговор:       — А к чему готовитесь?       Пацаны растерянно переглянулись. Игольчатый подвигал бровями (его иголки тоже покачнулись в такт), а зелёный в ответ пожал плечами. Наконец, о чём-то между собой договорившись, они синхронно, как будто долго репетировали, шагнули к краю пня и уселись там, свесив ноги.       Ну, в случае с длинным игольчатым — поставив ноги на землю.       — У нас концерт, — сказал зелёный. — Надо готовить репертуар.       — И зрители нам тут не нужны, блин, — добавил игольчатый.       Дюха почесал в затылке. Его дипломатические идеи иссякли, не успев толком начаться; но что-то в этих двоих было такое, что совсем не хотелось разворачиваться и идти дальше шататься по лесу. В конце концов, всякие там нечисти могут и подождать, они вроде как бессмертные, а вот задружиться с кем-то помимо деревенских…       — А может, и нужны, — вдруг возразил зелёный. — Мы же с тобой никак не можем договориться, как лучше…       — Как я сказал, ё-моё, что тут договариваться!       — Да ты не слышишь сам, что там криво?!       — Это ты, блин, криво играешь, у меня там всё ровно!       — Да у тебя уши хвоей забились! — Зелёный выдернул из-за спины свой странный инструмент, в котором Дюха вдруг с изумлением узнал гитару, и изобразил, что дёргает струны, озвучивая их голосом: — Тр-р-ры, тр-р-р-ры! Тыгыдым! Тыгыдым! Вот так!       — А из твоих тина болотная торчит, ё-моё.       Но последнюю фразу игольчатый выдал уже без прежнего напора. Он беззвучно пошевелил губами, наверное, повторяя услышанное. Пропел под нос себе своё «на-на». Опять нахмурил брови. Зелёный наблюдал за этими метаниями с лёгкой улыбочкой, явно уже празднуя победу.       — А настоящую гитару вам родаки взять не разрешили? — влез Дюха.       И, как всегда, сделал это очень вовремя. Очень, блин, уместно. Потому что пацаны, только что расслабленные и настроенные на творческий лад, резко повернулись к нему — и под их взглядами стало как-то холодно, даже поёжиться захотелось.       — Ну, я имею в виду… мои мне тоже не дают из дома выносить. Мама боится, что разобью… А там как разобьёшь, скорей ей что-нибудь долбанёшь, это ж Урал…       Собственные оправдания прозвучали жалко, но Дюха всё равно выбрал позориться до конца. Шутка, конечно, вышла совсем не смешная, да и ощущения подсказывали, что всё, пора сматывать удочки и бежать за тем белым, чтоб больше никогда ни с кем не встречаться и не переживать снова такой кошмар. Он упёрся ладонью в бревно, чтобы оттолкнуться и встать…       — Ей долбанёшь, — повторил игольчатый… и заржал. — Ей долбанёшь, понимаешь, да! — проговорил он с трудом, перемежая слова безудержным смехом. — Все думают, что гитара разобьётся, а она сама разобьёт!..       Дюха неуверенно улыбнулся, посмотрел на зелёного, ища поддержки. Тот сидел с кислой миной, но хотя бы перестал метать молнии взглядом. Игольчатый потыкал его локтем в бок, сложился пополам, хохоча, будто услышал самую лучшую шутку в своей жизни. Зелёный покивал и отодвинулся немного в сторону, ещё и гитару свою опять отложил подальше — опасался, видимо, что дружку взбредёт в голову воплотить в жизнь услышанное.       — А ты забавный, — отсмеявшись, вынес вердикт игольчатый. — Ладно, можешь остаться.              Спустя полчаса Дюха узнал, что все, абсолютно все песни парочки звучали одинаково — зелёный имитировал музыку, игольчатый накладывал на неё «на-на», «ля-ля» и даже «ду-ду». Нет, в целом звучало даже прикольно, но чтобы это слушать всерьёз, требовалось сходить к бабке Насте за водкой не раз и не два.       А второе открытие оказалось ещё более внезапным: у игольчатого отсутствовали передние зубы! Как будто выпали в детстве и не отросли заново. Дюха прикинул возраст — вроде бы они должны были быть ровесниками, ему зимой стукнуло пятнадцать, уже считай что взрослый; к этому моменту в жизни уже точно все молочные зубы должны поменяться. Но игольчатый по этому поводу не загонялся, гримасничал, даже подчёркивая свой недостаток. Хотелось спросить, как так вышло-то, но что-то (вероятнее всего, остатки недомененной во втором классе совести и мамины наставления) мешало спросить прям так в лоб.       Тем более что пацаны упорно игнорировали все вопросы.       Они охотно обсуждали свои песни, даже допустили Дюху до критики аккордов; но стоило спросить про них самих, как их поражала внезапная глухота или становилось необходимо срочно проверить, как будет звучать новый пассаж с выподвертом.       А звучал он, конечно, ровно так же, как все предыдущие, но просто начинался с другой согласной.       — Блин, — вздохнул Дюха, — может, пойдём ко мне? У деда точно валялась старая гитара на чердаке, так будет проще… Тут недалеко. Через лес, потом ещё поле, ну и…       — Нет, — помотал башкой игольчатый. — Надо на сцене, понимаешь?       — И скоро должен прийти наш друг, — добавил зелёный. — Он обидится, если нас тут не будет.       — Он тоже может пойти! — Дюха даже вскочил на ноги. — Да чего вы, до вечера ещё куча времени! Соглашайтесь, хоть послушаем, как на самом деле ваши песни звучат!       — А так непонятно, что ли? Ну давай я ещё раз покажу…       Застонав, Дюха спрятал лицо в ладонях. Почему всё было так сложно?..       Игольчатый, набравший уже побольше воздуха, чтобы выдуть что-нибудь про ля-лю-ляй, замер с приоткрытым ртом, видимо, поражённый реакцией на свои слова. Дюха махнул ему рукой — мол, да пой ты, куда деваться, — и упал обратно на бревно; однако то совершенно коварно вдруг накренилось на одну сторону, и Дюха шлёпнулся задницей на утоптанную землю, неловко дрыгнув ногами в воздухе.       Он ожидал новый взрыв смеха, ну потому что, конечно, ржачно вышло, хоть и больно, копчик, кажется, отбил, но его почему-то не последовало. Когда он собрал свои конечности в кучку и смог обернуться, выяснилось, что игольчатый стоит поникший, с видом побитой собаки, и даже его иглы как будто резко погрустнели и обвисли.       Зелёный спрыгнул с пня, протянул руку Дюхе, помогая встать.       — Ты это, прости, — пробормотал игольчатый и даже слегка покраснел. — Я не хотел.       — Да я сам навернулся, — удивился Дюха. — Ты-то тут при чём?       — Да, при чём тут ты? — с нажимом повторил вопрос зелёный.       Игольчатый смутился ещё больше. Он хотел тоже спрыгнуть вниз, чтобы, наверное, подойти к Дюхе, но умудрился запутаться в своих длинных конечностях и полетел носом вперёд. Зелёный среагировал быстро, шарахнувшись в сторону, а Дюха замешкался и почему-то шагнул вперёд.       После третьего близкого знакомства копчика и твёрдых поверхностей встать оказалось в разы сложнее, к тому же пришлось ещё выбираться из-под тяжеленного игольчатого, который больше мешал, чем помогал, хоть и со всей искренностью и энтузиазмом. Когда все трое наконец заняли устойчивое положение в пространстве — прямо на земле, использовав брёвна как опору для спины, игольчатый непонятно сказал:       — Давай уже расскажем, ё-моё. Ну сил никаких нет.       — Чтобы он от нас сбежал? — хмыкнул зелёный.       — Ты посмотри на него! Не сбежит.       — А чё, нам врать всё время? Он и сам поймёт.       — Ну если ещё не понял…       — Да чё ты гонишь вообще! — Игольчатый повернулся к Дюхе. — Ты же понимаешь, да?       — Н-нет, — честно ответил Дюха.       Что они хотели — или не хотели, блин — ему рассказать, было совершенно неясно. Почему из-за этого он должен был — или не должен — сбежать — неясно вдвойне. И втройне неясно — а фиг ли они его обсуждали прямо при нём?!       — Если сбежит, я догонять не буду, — фыркнул зелёный. — Сам лови.       — Ты не сбежишь? — Игольчатый посмотрел на Дюху сурово, сдвинув свои лохматые брови к переносице.       Дюха пожал плечами и помотал башкой, но его сурового собеседника это не удовлетворило. Две иголки над самым его лбом встопорщились сильней и даже как будто наставились прямо на Дю…       Его иголки что?!       — Не сбегу, — с трудом, словно забыл родной язык, проговорил Дюха, завороженно уставившись на излишне самостоятельную причёску.       — О, начало доходить, — себе под нос прокомментировал зелёный.       — Ну, мы это… Мы не люди, вот.       Выдав эту новость, игольчатый тревожно посмотрел на своего зелёного товарища, потом на всякий случай чуть отодвинулся от Дюхи — то ли чтобы тому удобней драпать было, то ли чтобы ему самому сподручней ловить.       Но Дюха бежать и не думал. Он смотрел на иголки, которые, видимо, почуяли свободу и теперь всячески подёргивались, как уши у нервничающего кота. Ну будь их у кота не два, а сразу сорок два. Если бы не это, Дюха, наверное, заржал бы и потребовал прекратить придуриваться и пытаться его надуть; но он точно был уверен: никто и никогда не умеет шевелить волосами. Это же не уши, в конце-то концов!       Он потянулся рукой, намереваясь сразу выяснить — твёрдые ли эти иголки или мягенькие, как и положено волосам, но спохватился и одёрнул себя. Может, они вообще ядовитые?       — Потрогать хочешь? — сразу понял игольчатый. — Трогай.       И даже наклонил голову, чтобы Дюхе было удобнее.       Иголка оказалась не мягкой и не твёрдой. На ощупь она больше всего напоминала… волосы мамы, когда та приходила после каких-то там своих официальных мероприятий на полночи, будила маленького Дюху и целовала его пахнущим алкоголем ртом в щёки, лоб, подбородок… Такая же твёрдо-мягкая, немного упругая. Дюха погладил иголочку пальцем — и тут же удивлённо ойкнул: та намоталась на палец в ответ и погладила его.       — Я пока не много чё могу, — принялся смущённо оправдываться игольчатый. — Мой дед, вот тот да-а-а-а… Прикинь, чё чудил — он мог по деревьям лазить, держась бородой и усами! Все ваши, кто видел, в обморок падали от такого!       — Какой ещё он волоснёй мог цепляться, история умалчивает, — опять влез с комментариями зелёный, как будто обиженный, что всё внимание достаётся не ему. — Но ты, дружище, его точно переплюнешь.       Игольчатый довольно гыгыкнул — похоже, такая мысль его грела. А Дюха наконец нашёл в себе силы оторвать от себя иголку, хотя её прикосновения были очень приятными; чтобы не полезть опять, он на всякий случай зацепил большие пальцы за карманы штанов.       — А если не люди… То кто вы? — спросил он то, что, по-хорошему, давно стоило разъяснить.       На мгновение над их полянкой повисла тишина, и Дюха успел испугаться, что сейчас от него снова отмахнутся. Но тут зелёный кашлянул и сообщил:       — Ну вот этот ручной — сын лешего. А я — болотника. Не водяного, тот за другое отвечает! У нас топь есть, она в чаще. Из пруда образовалась. Вот мы там всем заведуем.       — Лешачок я, да, — кивнул игольчатый. — Но я не как он, мой… Я другой. Не зови меня лешим!       Информация в голове укладываться отказывалась; хотелось взять её, помять и растянуть, чтобы всунуть в спинной мозг. Болотники, лешие… То есть дед не врал и не придумывал, а это вот и имел в виду, когда предупреждал о «нечисти»?       — А третий наш, который опять опоздал на всё на свете, — продолжил зелёный, словно ничего необычного не происходило, — он самый дурной. Его мамка — Лихо Одноглазое, если слышал о таких.       — Он, кстати, прикольно стучит по старой коре! — радостно добил Дюху игольчатый. — На концертах. Вот с ним ва-а-аще всё как надо.       — Через раз на третий, потому что одноглазым неведомо, что такое попадать по цели… — не смог удержаться от язвительной ремарки зелёный.       На этом количество информации превысило допустимый максимум, она вспенилась и подняла над собой крышечку, благополучно вытекая из кастрюльки.       — Стоп. Стоп-стоп! — взмолился Дюха. — Я ничего не понимаю. Почему одноглазый? Почему у него мама, а у вас отцы? А где ваши мамы? Они кто… — Он запнулся, выдумывая новые формы слов. — Лешая и водянница?       Зелёный расхохотался, но не обидно, скорее как будто услышал хорошую шутку. Игольчатый улыбнулся уголком рта, продемонстрировав клычок, и Дюха сообразил сразу две вещи: во-первых, продолжать называть их прозвищами было как-то странно, во-вторых, его ужасно интересовала судьба пропавших зубов.       Но вперёд, конечно, хотелось узнать ответы на предыдущие вопросы.       — А ты чё, думаешь, мы прям рождаемся, чтоб у нас были мамки с папками? — уточнил игольчатый. — Не, понимаешь, мы просто появляемся. Щёлк — и есть ещё один. Поэтому и вот, ё-моё, любой нас узнает. — Он задрал рубаху и продемонстрировал абсолютно гладкий живот.       — Ну кроме таких вот дурачков наивных, — добавил зелёный.       — У вас нет пупков?!       Дюха уставился на зелёного, но тот сделал вид, что не замечает его пытливого взгляда, и тактически спрятался за своей гитарой. А вот Дюха зато разглядел то, что до этого упустил: то, что он принял за ботинки, таковыми не являлось. У зелёного были скорее ласты, и ходил он, как и игольчатый, босиком. Да и одежда обоих… Она напоминала людскую, но всё-таки отличалась. Длинный плащ на игольчатом — вроде бы кожаный, но из какой-то такой тонкой кожи, что в магазинах не встречалась; да и у фарцовщиков такую вряд ли можно было достать. Светлую рубашку на зелёном сшили из ткани, но какая швея вместо ниток использует тонкие стебельки?       — Нету, — подтвердил игольчатый. — Мы одного вида с нашими… ну… предками, так вы их называете? Но и только.       — Не только. Новых появляется много, но только один может стать наследником… Леший есть в каждом лесу. Но он не вечен, однажды он совсем истончается и покидает мир, а какой-то другой встаёт на его место. Наш выбрал вот его на замену себе.       Зелёный потыкал пальцем в своего дружка. Дюха повернулся и увидел, что тот скорчил недовольную рожу.       — Не хочу. И не буду. Пусть засунет себе!.. — не договорив, он махнул рукой и отвернулся в сторону.       — А мне должно достаться болото. Не самое плохое место, лягушек буду дрессировать, хор из них соберу.       — А я для другого создан! — завёлся вдруг игольчатый. — Я петь буду, ё-моё! И вечно буду жить в своих песнях! Понимаешь?       Дюха, как ни странно, понимал. Его мать тоже доводила этим дурацким выбором профессии, всё нудела, что экономисты всегда при кормушке, а у него от этих циферок и зубодробительных формулировок законов всё внутри узлом скручивало. Он вообще подумывал тайком подать документы в художку… но оказалось, что туда бесплатно нельзя. А как можно зарабатывать на жизнь историями, вообще понять не получалось. Книжки-то печатали всё прошлых веков, а куда податься новым? В журналы? Так их читали такие люди, что лучше тогда уж вообще не издаваться!       — А у вас имена есть? — спросил Дюха, сворачивая поезд мыслей в депо.       Зелёный с игольчатым переглянулись и синхронно пожали плечами.       — Это ваше, людское. Нам-то к чему…       — Но мне же надо вас как-то называть!       — Называй, — разрешил игольчатый, — придумай и называй, блин.       Дюха открыл радостно рот, но так и замер. Блин — лучше и не скажешь. Что придумать-то? Ёжиком обозвать игольчатого? Слишком примитивно… Лешачком поименовать? Вроде как глупо… Предложить человеческие имена? Но они же не люди, как можно называть их Петями, Ванями и Кириллами? Это всё равно что кошку прозвать Марфой Васильевной вместо Муськи.       Сдаться и расписаться в собственном бессилии? Такого Дюха позволить себе не мог. Он лихорадочно перебирал разные слова, но все сразу же и отметал. Не подходит, не о том, не звучит, неприятно отзываться…       — Идея! — Его озарило. — Давайте я буду просто называть всякие штуки, а вы меня остановите, когда услышите подходящее? — Дождавшись одобрительных кивков, он развернулся всем корпусом к игольчатому. — Начнём с тебя. Ёж… — Дюха сделал паузу на всякий случай, но даже иголки на башке игольчатого не заинтересовались. — Кочерга. Оглобля. Дрын. Дуб. Мачта? Нет, явно не то… Бумеранг? Стрела? Блин, опять бабское!.. Нож. Топор. Хотя ты же лесной… Забор. Двор. Порог. Ухват. Горшок.       — О!       — Горшок?..       — Классно звучит. Мне нравится!       Дюха непонимающе моргнул. Он вообще случайно его назвал, просто ассоциации поползли по этой колее, дурацкая память зачем-то подсунула содержимое кухни в старом доме прабабки. Но игольчатый… Горшок так довольно улыбался, что объяснять ему значение слова казалось святотатством.       — А мне, пожалуйста, чего-нибудь поизящнее, — попросил зелёный.       — Ну… — Дюха чувствовал, что выдохся уже на первом заходе. — Так. Омут? Хотя ты вроде там жить должен… Лягух?       — Допустим, ква, — скривился зелёный.       Да, этому угодить каким-нибудь простым словечком не получилось бы. Дюха покопался в памяти — может, там отложилось чего красивое из того, что в школе проходили? Какой-нибудь эон, пассат, вольфрам, конденсат… Пектораль, ё-моё… Или эта штука была женского рода? Что-то там училка по литературе им затирала, но Дюха разве слушал? Он стишок в этот момент сочинял. Матерный.       — А хочешь, ты будешь… — Дюха зажмурился, надеясь только на внезапное озарение. — Будешь… Бу… Ба…       — Буба? — недоверчиво хмыкнул Горшок. — На него похоже!       — Ни за что! — запротестовал зелёный.       — Балу.       Имечко всплыло в башке случайно. Вроде бы так звали какого-то медведя из книжки, которую ему ещё в детстве читали, и там ещё другие звери говорящие были. Но тех Дюха бы не вспомнил и под угрозой немедленного расстрела, а это само собой на язык прыгнуло.       Зелёный задумчиво молчал, только пальцы поглаживали гриф гитары. Горшок выглядывал что-то в кроне над их головами и тоже не спешил высказываться. Дюха затаил дыхание — если и это мимо, то с вариантами у него будет совсем голяк. В голове вообще как будто одинокий шарик перекати-поля мотался, а всё полезное куда-то растворилось.       — Согласен, — вынес вердикт зелёный, то есть теперь Балу, промучив Дюху целую долгую минуту.       — У нас ещё друг есть, — вдруг напомнил Горшок. — Он, кстати, скоро придёт.       Дюха закатил глаза.       — Поручик будет.       Перекати-поле и герой стрёмных анекдотов — отличная всё-таки компания собралась у него в мыслях. К его счастью, возражений не поступило, но анекдоты всё-таки пришлось рассказывать, потому что Горшок стал допытываться, почему именно это слово. Как ни странно, ржали лесные обитатели с них как порядочный восьмой класс средней общеобразовательной школы; и чего дед боялся?..       — А я Дюха. Андрей.       — Будем знакомы, — хмыкнул Балу.              — А я, короче, однажды решил, что точно стану круче деда. Вот этого, — Горшок потыкал пальцем в сторону своей причёски, — ещё не отросло, а по деревьям скакать нравилось. Ну я и повис на ветке, держась зубами… Сначала, понимаешь, круто вышло, а потом что-то хрустнуло. И не ветка, блин. Вот они. — Он в очередной раз оскалился, демонстрируя пустоту там, где у всех обычно располагались передние резцы. — И обратно не отрастают, гады…       Дюха засмеялся, живо представив себе, как Горшок длинной глистой болтается на суку. Сам он, конечно, и с тарзанки в пруд прыгал, и в сено с крыши нырял, а зимой — в снег с гаражей, но до такого додуматься…       — Ты только не повторяй, — вдруг сурово сказал Горшок. — Тебе не надо.       Ответить Дюха не успел: зашуршали ветки, и из ближайших кустов вынырнул ещё один пацан, тот самый Поручик, видимо. Невысокий, тощий, с вытянутым лицом — как будто половина обычного человека; но всё-таки с полным комплектом глаз и прочих парных частей тела.       — Какие нелюди! — поприветствовал его Балу. — Заходи, дорогой. Мы тебя решили исключить из группы, берём вот этого, — он кивнул на Дюху.       — Не понял, — оторопел Поручик. — Он же человек.       — Зато знаешь как стукать умеет! — Горшок закинул руку Дюхе на шею, притянул его к себе поближе. — Заслушаться можно. А ещё у нас теперь есть имена, прикинь! Тебе тоже отложили, хоть ты и…       — Как сюда попал человек? — не слушая славословия Горшка, перебил Поручик. — Вы вообще чем думаете?!       Тишина, воцарившаяся в их маленькой компании, была определённо не хорошей. Дюха невольно поёжился, хотя от бока Горшка, к которому он до сих пор прижимался, шло тепло; но вот его рука вдруг показалась тяжёлой, будто пудовую гирю на плечи положили.       Поручик хмурился, и от этого взгляда внутри заворочался какой-то мерзкий червячок — от него захолодели руки, на ногах встали дыбом волоски, а затылок вообще словно сжала когтистая лапа. Ну вот и всё, так его и съедят тут, а скелетик прикопают в лесу…       — Выключил! — рявкнул Горшок так резко и громко, что вздрогнули вообще все, включая деревья. Иголки у него на башке встопорщились и заострились сильнее, чем до этого; брови сошлись к переносице и едва ли не слились в одну злую галку.       Августовская жара снова обрушилась на Дюху. Холод пропал, как не бывало, а от противного ощущения внутри осталось лишь недовольное ворчание голодного живота.       — Ты не бойся, — обратился Горшок к Дюхе. — Вот мамка его опасная, ух и крута она, блин, всех гоняет. А этот ещё не до конца вырос. Только пугать и может, ничего не сделает. Не сделает, понял!       Последняя фраза явно адресовалась уже Поручику. Тот стушевался, потупился, разве что ножкой не шаркнул, изображая раскаяние.       — Но и правда, — вмешался Балу, — ты тут откуда, Андрей?       — Меня к деду на лето сослали, — признался Дюха, не очень понимая, из-за чего весь сыр-бор. — Но вообще я в городе живу.       — Откуда ты тут, — повторил Балу, выделив голосом последнее слово. — Вот прямо тут, на этом месте.       — Ну как… Зашёл в лес, услышал ваши голоса, пошёл на звук. А как вы сделали, что он всё время перемещался? Я задолбался бегать, если честно.       Лица у Балу, Горшка и свежеприбывшего Поручика стали сложными; хотя куда ещё больше-то? У Дюхи появилось странное ощущение, что прямо сейчас они общаются, просто молча, чтобы он не подслушивал. Он повертел головой, но ни одна светлая мысль в ловушку не попалась. Да что же происходило-то?!       — Там забор. И таблички. Ты их что, не видел?       — Там поле, — возразил Дюха. — Какие заборы в поле?       Невидимые провода невидимого телефона опять невидимо загудели. Вообще-то это было обидно — знать, что тебя обсуждают, но не иметь доказательств, чтобы их предъявить и потребовать общаться вслух. Не детскими же поговорками угрожать…       — Ладно, допустим, ограждение ты не увидел, — сказал Поручик, присаживаясь перед ним на корточки. — Но ты же должен был знать, что это заповедная зона, куда нельзя просто так ходить?       По спине опять пробежали мурашки — как-то так этот… Лих? Лихо? Как-то он смотрел, что предчувствие надвигающихся больших проблем — с большой буквы — становилось физически ощутимым. Бери лопату и греби полной мерой.       — Ну дед чего-то такое говорил. Что типа опасно.       — И почему ты дедушку не слушаешь? Он поумней тебя будет.       Дюха задохнулся от такого несправедливого наезда. Да если бы он сюда не пришёл!.. Так бы и прыгали на пне как идиоты, а у него тут, между прочим, уже целый план созрел, где нормальную гитару взять и бубен. И вот фиг он теперь с кем им поделится…       — Эй, ты чё, перестань, — Горшок заворчал, как разбуженный невовремя медведь. — Ща другое важней. Дюх, — он потыкал пальцем ему в плечо, — рассказывай, как ты нас нашёл.       — На голоса пошёл, говорю же, — буркнул Дюха, всё ещё обиженный, хотя от заступничества Горшка, конечно, в груди захорошело.       — Подробно. Чё видел, чё делал. Ел чё-нибудь? Ломал ветки? Это очень важно, понимаешь?       — Да ничего я не ел, я тебе не лось, чтобы грибы жевать сырыми…       Дюха и не думал, что настолько хорошо запомнил свой путь по тропинке через лес. Ему, конечно, помогали наводящими вопросами, но он выложил как на духу всё — и пожаловался заодно на паутину, мстительно уточнив, что вот её-то как раз порвал. Трижды. А то и больше!       — Это пусть, — пробормотал Горшок, мыслями где-то далеко, — с ней у папани тёрки, он ещё и спасибо тебе скажет… Какая тропинка? Тут никто не ходит, кроме нас, а нам они не нужны…       Дюха принялся описывать тропинку — ну только слепой мог бы её не увидеть! Широкая, утоптанная, хоть на велике по ней едь, очень удобная… Но почему-то пацанов это ничуть не вдохновило, и они все помрачнели. Даже не похвалили, что он не сорвал тот белый, не пошёл полежать на полянке. Зато, когда он рассказал про арку из двух деревьев, Поручик вообще схватился за голову и пробормотал что-то не очень приятное. Для самолюбия Дюхи.       — Папаня, — вздохнул Горшок, как будто это что-то объясняло.       Балу покивал:       — Больше некому.       — Выведем, чё.       — А даст?       — Если не налажал…       — Говорит, что не налажал. Я ему верю.       Горшок произнёс это так, что возражать никто не посмел. Поручик поджал губы и отошёл куда-то за пень, Балу, расслабившись, снова начал напевать себе под нос свои партии. Дюха подождал разъяснений, но они где-то заблудились: Горшок с отсутствующим видом изучал листву у них над головами. А может, птичку какую заметил.       Резкий переход от горячих обсуждений к полному равнодушию сбивал с толку. Разве не что-то плохое случилось из-за того, что Дюха смог их найти? Если тут правда «заповедная зона», как заявил Поручик, наверное, ему и правда не стоило соваться? Вот почему дед сразу не объяснил по-человечески! Сидел бы сейчас себе на завалинке у дома, смолил бы сигаретку тайком, горя не знал.       И Горшка тоже не знал.       Да и Балу с Поручиком. Хотя без этих можно было бы и обойтись…       Пока они трепались, солнце успело существенно продвинуться по горизонту. Тени начали сгущаться — пока только с намёком, не в полную силу, но уже предрекая, что до наступления сумерек остаётся всего ничего. Август — не июнь, где ночь-то всего на пару часов приходит; тут уже всё серьёзно. А если встать совсем рано — попить сходить или отлить — можно даже и побелевшую траву увидеть. Но это, конечно, уже ближе к сентябрю.       А пока стояло седьмое августа, раскалённая земля дышала жаром даже по вечерам. И как только Горшок не упарился весь в своём плаще до пят?.. Дюхе и в шортах жарковато было до сих пор.       — Значит, так.       Горшок наконец отмер, встрепенулся, помахал иголками, требуя к себе внимания.       — Я иду первым. Дюха за мной. Вы… Балу и Поручик, вы сзади. Делаем кольцо, чтобы спрятать.       — Да он благоухает на весь лес, — проворчал Поручик из-за пня.       — Мы его спрячем, понимаешь? Только…       Горшок наклонился, повозил пальцами по утоптанной земле, словно чего-то уронил и теперь искал. Дюха всмотрелся — вроде же ничего не падало, да и как можно потерять что-то на ровном месте?       Вдруг там, где секунду назад прижималась подушечка длинного среднего пальца Горшка, что-то вскочило — как прыщик, маленькое, круглое, коричнево-зеленоватое. Оно посидело, чуть раскачиваясь, набухло сильней — и выстрелило вверх ростком. Тот тоже задумался на мгновение, прежде чем развернуться в лопушный листочек; за первым ринулись наверх его собратья, и каждый превращался в округлый листик с тонкими светлыми прожилочками, наливался цветом от салатового до тёмно-зелёного, отклонялся от центра и ложился, чтобы уступить место следующему.       Дюха открыл рот от удивления — раньше думал, что это просто фразочка такая, чтоб весомость придать, но тут сам превратился в дурачка, ведь прямо на его глазах из ничего вырос подорожник! Как тут не обалдеть?       Горшок тем временем деловито выбрал самый большой лопушок, оторвал осторожно у самого корня и протянул Дюхе.       — На, наклей. А то правда воняешь.       Он подождал реакции, но Дюха настолько впечатлился увиденным, что даже не понял, чего ему только что было сказано. Тогда Горшок вздохнул, поплевал на листок и сам прижал его к дюхиной коленке — в том месте, где уже успела запечься кровь. Точно, он же навернулся и разодрал кожу, совсем забыл…       — Вот это было круто, — выдавил Дюха, кое-как справившись с обалдением.       — Ерунда, — отмахнулся Горшок и поднялся во весь свой немалый рост. — Поручик! Ты там дохлую мышь хоронишь, чё ли?!       Тот не ответил, но почти сразу его макушка появилась над пнём.       — Нашёл, — провозгласил он, — свой инструмент. Раз в этом ансамбле больше не нуждаются в моих услугах, то торжественно передаю…       Выйдя целиком из своего укрытия, он протянул Дюхе две гладких палочки — лишённых коры и отполированных едва ли не до блеска.       — Э, мы же пошутили, — стушевался Горшок.       — Не-не, я не умею! — отнекнулся Дюха. — Я разве что могу вам чего-нибудь нарисовать. Или попробовать написать стихи…       — А ты умеешь?!       Горшок распахнул глаза так широко, что иголки отъехали назад. Балу тоже заинтересованно встрепенулся, а Поручик крепче вцепился в свои палочки и сделал шажочек вперёд.       — Ну я пока не пробовал именно стихи, — смутился под взглядами Дюха, — но, мне кажется, должно получиться. Я рассказы пишу. И иногда комиксы, одноклассникам нравятся.       — Напиши нам текста! — радостно завопил Горшок. — Блин, чё ты раньше-то молчал. Очень выручишь. Заколебался петь рыбой…       — Это я придумал, — гордо пояснил Балу. — Рыбы, правда, всё равно говорят, но вы их не слышите. Очень похоже.       Дюха улыбнулся в кулак. Надо же, его идею приняли с куда большим энтузиазмом, чем он мог себе вообразить. Те самые одноклассники, если по правде, чаще игнорировали его тетрадки, если только он не начинал рисовать их портреты или шаржи на учителей, вот тогда у него случался действительно аншлаг. А что до историй — так они и для уроков ни фига не читали (Дюха исключением не был), на переменках предпочитали листать газеты и спорить из-за каких-то пустяков.       — А почему вы сами не придумали себе тексты? — спросил он, чтобы разбавить градус восхищения.       — Не получается, — просто сказал Горшок.       — Нам не дано, — поправил его Поручик. — Ты и этого не знаешь?..       Осознавать себя тупым Дюхе не нравилось, но с появлением Поручика к нему определённо зачастило это ощущение. С этим пора было что-то делать.              Провожать Дюху пошли ровно так, как Горшок и предлагал. Тот, правда, вовсе не шёл впереди, прокладывая ледоколом курс, а всё время пытался свернуть себе шею — и всё потому, что трепался не затыкаясь, видимо, вдохновлённый тем, что его не перебивали. Не видеть реакции на свои слова ему не нравилось, так что он то и дело оборачивался, убеждался, что процесс идёт, данные загружаются, рот открывается всё шире. А Дюхе только и оставалось, что мотать на ус и молча офигевать от того, как много, оказывается, от него в этой жизни скрывали.       Во-первых, «нечисть» правда существовала. И не в количестве трёх штук (плюс трое старших, с которыми нельзя было пересекаться даже случайно), а несть было им числа. Они прятались в лесу, в прудах, в полях, в горах, даже в домах — и большинство предпочитало никогда не показываться людям на глаза; однако другая часть совершенно спокойно сосуществовала с человечеством и вела с ним свои дела.       — Да ты видел наших, сто пудов! — эмоционально объяснял Горшок. — Было что-нибудь странное? Не совсем объяснимое, понимаешь?       И Дюха вспомнил: тот случай на физкультуре в началке! Его одноклассник Паша, выпендриваясь, залез по канату под самый потолок спортивного зала, а потом обнаружил, что слезть не может. Физрук натаскал матов, разложил их, рассказал, что делать, чтобы спуститься; но Паша сидел наверху, вцепившись намертво в канат, и только ревел как дурак. Остальной класс разогнали по углам, чтобы не подходили и не мешали, но они всё равно всё видели — и в момент, когда Паша вдруг разжал руки, потому что устал, дружно ахнули. А дальше произошло… вот как будто их общий «ах» создал волну воздуха, которая и подхватила тщедушное тельце, замедлила падение и позволила физруку его поймать. Паша отделался сильным испугом и освобождением до конца четверти. Учителя, вопреки ожиданиям, даже не похвалили и не наградили, но тот отшутился, что не уволили — и то хорошо.       — Точно наш, — согласился Балу. — Воздушник какой-то… Много вариантов, не скажу, кто именно.       Дюха, уже рассчитывавший на открытие века, немного подсдулся. Но Горшок не дал ему времени расстраиваться — паровоз его мыслей летел вперёд, игнорируя все развилки и препятствия на рельсах.       Нечисть, которая приходила к людям, делала это на определённых условиях. Во-первых, они должны были сразу зарегистрироваться — получить документ, а также куратора для прохождения испытательного срока. Во-вторых, за допуск к благам им приходилось платить — и вовсе не деньгами.       — Ну вот типа этого вашего учителя. Хочешь быть там — будь полезным.       Им разрешалось использовать свой дар, с которым они появлялись на свет, для помощи людям. Тут влез Поручик и начал приводить примеры: домовых охотно брали в домработники и служащих кухонь ресторанов; мавок приглашали работать в больницы и дома престарелых; всех лесных гнали облагораживать пространства в городах; водяных одинаково привечали и в работе спасателями, и аниматорами в бассейнах.       — А нечисти это зачем?       Горшок хмыкнул и расписал: не всем нравится круглогодично морозить задницы на чистом воздухе, иногда хочется поспать в тёплой кровати, а утром не думать, как умыться, если река вдруг замёрзла. Все достижения человечества — электричество, радио, телевидение, телефоны, автомобили, самолёты, — всё было недоступно для нечисти. И, конечно, работало это и в обратную сторону, никто из людей не мог заставить проснуться дремлющее глубоко в земле зерно, чтобы вырастить целое поле пшеницы за сутки. Или договориться с течениями и ускорить доставку груза по воде втрое. Или лечить насморк прикосновением.       — А я бы пожил в лесу. Это гораздо лучше, чем ходить в школу… — пробормотал Дюха, рисуя себе в голове идиллическую собственного быта в роли… ну того же лешего. Сказка ведь!       — По тебе заметно, — хмыкнул Балу. — Без обид.       — А почему нельзя просто взять что-то у людей себе? Или просто переехать в город. Ну вот вы, например, могли бы и правда группу собрать…       — Потому что вы, люди, этого никогда не допустите, — огрызнулся Поручик.       Горшок замотал башкой:       — Не, Дюх, так не выйдет. Не так всё просто, понимаешь?       Нелюбовь и недоверие между людьми и нечистью были, разумеется, абсолютно взаимными. Одни по старой памяти боялись, что их сожрут, вторые — что ими воспользуются и обманут. Конечно, перспектива первых выглядела страшней, и потому когда-то давно волшебный народ пошёл на уступки. Произошло это несколько веков назад, но те договоры действовали и поныне.       Кроме того, существовали и другие ограничения, естественного, так сказать, толка: в лесу розетку не устроишь, в пруд не проведёшь телефонный провод. Да и не могли нечистики понять, как всё это работает, как не могли и объяснить, как работает дар у них.       — Там, — Горшок неопределённо махнул рукой, — работать надо. А мы не хотим. Мы хотим музыку делать, понимаешь? А не пахать на вашего брата.       Социальный договор между представителем нечисти и человечеством подразумевал обязательную отработку своего дара, причём по строго определённым направлениям. То есть нельзя было, будучи лешим, прийти и заявить, что пойдёшь в музыканты. Над тобой просто бы посмеялись и отправили в дворники.       — А это несправедливо! Все должны сами решать, чё им хочется! — По тому, как Горшок начал горячиться, было понятно, что тема им обдумана уже не один раз. — Никто не должен указывать. А как же свобода выбора? Свобода личности?       — Наступит анархия, — сказал Балу.       — И чё, это плохо, чё ли? — насупился Горшок.       — Люди так не умеют. Им обязательно нужен тот, кто укажет, куда идти и что делать. Правильно, Дюха?       Слова Поручика неприятно царапнули, но не признать их справедливость было бы сложно. Сколько раз Дюха слышал, как родители на кухне ругались, что-де нынешний президент страны слабый, а нужен такой, который всех соберёт и поведёт за собой. А ещё они всё время жаловались вслух на своих начальников, но почему-то не хотели ничего с этим делать…       — Анархия всем только лучше сделает, — заупрямился Горшок. — При анархии мы сможем сами выбирать, чё нам делать. А так на нас только зарабатывают! Э… эксплуатируют, вот!       — Недавно кто-то словарь обронил, а он нашёл и выучил, — снисходительно фыркнул Балу.       — Я и без словарей до всего своим умом дошёл, — Горшок воинственно растопырил иголки, — а вы всё никак не поймёте! Самовыражение — вот чё важно. А не соответствовать тому, чё от тебя ждут.       Дюха угукнул. Он вообще ещё не закидывал мысли так далеко в будущее, но слова Горшка звучали… логично. Его и так все подряд муштровали — мать с отцом, воспитатели в детском саду, учителя в школе, дед на даче, бабка, когда приезжала к ним в гости… И всем было буквально всё равно, чего хотел Дюха. Он слышал только «делай как надо», «всё должно быть вовремя» и «взрослые знают лучше».       — Вот Дюха понимает! — радостно воскликнул Горшок.       — Не самый, конечно, надёжный союзник… Учитывая его осведомлённость…       Укол все благородно пропустили мимо ушей, но Балу явно и не рассчитывал на попадание в цель, просто манера у него такая была — плеваться ядом, чтобы не забывали, какой он остроумный.       — Но как вы собираетесь делать группу?       Горшок пожал плечами:       — Сделаем. У меня точно получится. Потому что я этого реально хочу, понимаешь?       Дюха прикусил нижнюю губу, решаясь. Предложить или нет? Он вроде бы уже согласился помочь текстами… но ведь этого же было недостаточно. На чём будет играть Балу, если гитару ему не дадут? По чему будет стучать Поручик, если барабаны можно достать только в городе? На какой сцене будет скакать Горшок, на старом пне посреди леса?..       — А хочешь… — начал было Дюха, но тут последние деревья перед ними расступились — они вышли на опушку.       — А вы сомневались, — горделиво подбоченился Горшок. — И ничего-то мне папка не смог сделать!       Дюха зажмурился от слишком яркого закатного солнца — оно било прямо в глаза. Как софиты, когда выскакиваешь из тёмной кулисы, а тебя встречает полный зал народа, и они начинают кричать, визжать, верещать на пределе своих лёгких, чтобы поприветствовать тебя и обозначить: они ждали, они надеялись, они ближайшие полтора часа будут любить тебя больше, чем родителей, чем парня или девушку, чем господа бога.       Горшок чуть-чуть приплясывал, гордый собой; но всё равно держался так, чтобы не пересечь невидимую черту, обозначающую границу леса. Дюха ему улыбнулся — и тот сразу же радостно оскалился в ответ.       Он, как никто другой, заслуживал, чтобы встретиться со своей публикой.       Сделав глубокий вдох, Дюха выпалил:       — Я завтра принесу вам гитару. Настоящую. Она акустическая, так что, думаю, будет работать и в вашем лесу.       — Ты текста напиши, — напомнил Горшок. — Твои текста будут крутыми, я знаю. Напишешь?       Дюха закивал. Конечно, напишет. И принесёт. И они ещё и вместе всё споют! А однажды выйдут на сцену перед стотысячной толпой, и услышат, как она поёт вместе с ними.       — Тогда встретимся завтра вот тут, хорошо? — попросил он. — Я приду.       Горшок отсалютовал ему всеми иголками.       — Ну пока, — помахал рукой Балу. — Ты только не трепись о нас особо.       — А табличка вон, — дотошно указал Поручик. — Почитай на обратном пути.       Дюха всмотрелся: метрах в пятидесяти от них действительно торчала какая-то палка с прибитой доской. Он её видел, но подумал, что это кто-то поле своё пометил…       — Текста напишу. Никому не скажу. Всё прочитаю! — выпалил скороговоркой Дюха.       Отвернулся — иначе бы так и пялился на беззубую улыбку Горшка — и припустил через траву навстречу солнцу. Лес всё ещё возвышался тёмной громадой, но теперь Дюха его не боялся и знал: он вовсе не страшный, а сказка, которая скрывается в нём, совершенно точно добрая.              Дома Дюха нашёл почти чистую тетрадку — первые листы пришлось вырвать, на них дед записал какие-то свои непонятные цифры, — и вывел наверху страницы: «Парень и леший». Подумал чуток, пририсовал карандашом в уголке игольчатый силуэт. Подумал ещё, дорисовал чуть ниже ушастого пацана.       — Будет тебе анархия, — пробормотал себе под нос.       — Чего лопочешь, Андрюш? — крикнул дед с печки. — Свет гаси, спать давно пора!       Но спать Дюхе было некогда. Он писал текста. Самые лучшие, ведь они были для Горшка.