Дикие тропы

В двенадцать он обращался почти каждую ночь, шёл в кабинет отца, водил носом по ковру и по гобеленам, ворошил бумаги на столе, жадно втягивал родной истончающийся запах. Дверь пытались запирать, но капитан Рут ахнул, увидев своего юного господина, разбегающегося на четырёх ногах и влетающего лбом в крепкие дубовые доски так, что петли начинали гнуться и поддаваться. То был первый раз, когда капитан решился ослушаться приказа герцогини — с той ночи дверь оставляли открытой. Лекарь говорил, пройдёт с возрастом. Другой, постарше, победнее одетый, которого привела Нэн, добавил: когда юный тан научится владеть собой, когда его чувства перестанут брать верх над разумом. Разумеется, того лекаря больше в замок не приглашали: герцогиня Мирабелла не желала ничего слышать о «демонском наследии», и о том, как сырыми осенними ночами её супруг порой выходил из спальни и возвращался на рассвете, пропахший листвой и древесной корой, вслух не вспоминала ни разу. Герцогиня желала воспитывать детей в смирении и послушании. После того, как однажды она оставила старшую дочь без ужина, ночью в спальню просунулась кабанья морда, и герцогиня несколько секунд не могла исторгнуть из пересохшего горла ни звука. Она отступилась. Уезжала в Агарис, в монастыри, приглашала к себе церковников из ордена Истины. Дети росли словно бы сами по себе, и порой слуги и стража могли видеть, как три девицы, подхватив юбки, носятся по двору за кабанчиком, и под окнами то и дело мелькает полосатая спинка. К Лаик и впрямь начало проходить, Дик обращался всего несколько раз в месяц. Ему, откровенно говоря, было любопытно, происходит ли нечто подобное с другими потомками старинных родов… хотя бы как обходится Спрут, например. Или у этого скользкого создания чувства вовсе никогда не пересиливают разум? Так или иначе, разговоров об этом никто не заводил. Унары тихо проводили ночи в своих кельях, и, если кто из слуг и проведал о непростой природе некоторых молодых дворян, Арамона, как видно, о том ничего не узнал. Труднее стало у эра. Алва имел привычку не спать порой по полночи, а, превращаясь, Дик с особой остротой чувствовал сладковато-терпкие запахи из-за резной двери, и от низких мелодичных звуков уши сами собой привставали, вслушиваясь, и Дик шёл на голос. Когда он в первый раз толкнул носом дверь, Алва не вскочил, не вскрикнул, не засмеялся. Даже не сказал ничего, так и продолжал перебирать струны, напевая, и вытянул ноги — будто для того, чтобы Дику было удобнее пристроить морду поперёк обтянутых бархатом колен, потереться, разморенно похрюкивая. Потом Алва говорил. Дик мог бы разобрать, если бы сосредоточился, но в зверином облике не хочется будить в себе человеческое, сложное, неподатливое. Ведь есть тепло, есть запахи, сулящие покой и безопасность, есть знакомые мягкие пальцы, зарывающиеся в шерсть, мягко почёсывающие спину. Дик приходил ещё. Человеком ему, бывало, становилось неловко и досадно, и он пытался придумать, как будет защищаться, если Алва начнёт насмехаться над его визитами в кабаньей шкуре. Мишенью для сарказма Алвы Дик по-прежнему оказывался не раз, по множеству причин, но никогда — по этой. В Варасте Дик вздохнул было с облегчением. Ночью можно было выбраться из лагеря, дать себе волю, промчаться берегом реки, зарыться носом во влажную землю, отыскивая коренья и жуков. После пришлось окунуться в войну по-настоящему, и звериная сущность внутри Дика то обмирала, пугаясь выстрелов, то рвалась вперёд, кусать, рвать, чуя кровь. Алва вытаскивал — мягким, бережным словом, хлёсткой насмешкой, щипком за локоть, тёплой ладонью, поглаживающей затылок. Дик держался, усмирял в себе вепря, чтобы выпустить после победы — сметающим бегом, ликующим рёвом. Въезжая в столицу, гарцуя на верной Соне, единственной из всех лошадей не боящейся его, Дик был уверен, что совладал с собою и больше уже не обратится в вепря помимо своей воли. Но в ту ночь, когда Рокэ с отстранённым видом подносил к губам бокал вина, в котором растворились две гибельные крупинки, Дик вздрогнул, услышав пронзительный, отчаянный визг — поросячий визг, как уверяла некогда Айри, хихикая и уворачиваясь от тычков — и понял, что это кричит он сам, лишь врезаясь Рокэ в ноги, сшибая его на ковёр, расплескивая тёмно-красные брызги. Дик уезжал на следующий вечер. Рокэ был с ним спокоен и любезен, вручил запечатанное письмо, туго набитый мешочек золота и дал провожатых. «Я полагаю, герцог, вы осознаёте, что для ваших бывших друзей вы из удобного орудия превратились в весьма заманчивую мишень. Не стоит облегчать им заботы. Поезжайте в Сэ. Графиня Арлетта узнает из письма всё, что нужно, а если вы, паче чаяния, оброните его по дороге, объяснитесь с ней сами. Графиня умна и наблюдательна, она поймёт, что вы говорите правду. Думаю, в скором времени кто-то из её сыновей приедет к ней повидаться, и вам не придётся маяться скукой… Что ж, полагаю, на этом всё. Вопросы? Нет? В таком случае, можете отправляться». Дик поклонился и вышел, и уже несколько часов копыта Соны гулко стучали по тракту. Хуан сказал, скоро постоялый двор, можно остановиться на ночлег. Почему бы и нет — Дику всё равно, хоть скакать всю ночь, хоть ворочаться на соломенном тюфяке, не смыкая глаз. Дику душно и скучно, и совсем не тянет обратиться в вепря, внутри вместо жаркого звериного азарта и покалывающего любопытства одна горечь. И откуда бы ей взяться, эр Рокэ жив и он, герцог Окделл, не отступился от него, вот только что теперь будет с Катари, с эром Августом… но вовсе не их имена горчат на языке, не из-за них хочется тронуть повод, повернуть Сону назад — или скакать вперёд быстрей, так, чтоб пыль столбом, чтобы и мыслей не было о возвращении. Резкий звук заставляет встряхнуться, поднять голову. Поначалу, вглядываясь в ночное небо, Дик не различает ничего в безлунной черноте, но звук доносится вновь — раскатистое «карр!» — и, не успев засомневаться, растеряться, Дик протягивает руку, и ему на плечо слетает большой, тяжёлый ворон, складывая крылья и вновь распахивая, будто стремясь укрыть. — Эр Рокэ, — выдыхает Дик чуть слышно. — Эр, вы… это правда вы? Вы прилетели проводить меня? Ворон молчит, поблескивая синим глазом. Дик поворачивает голову так, чтобы потереться щекой о мягкие перья.