Конфетка

Чимин знал, что из этого не выйдет ничего хорошего, но Сокджин так упрашивал, что проще было согласиться, чем объяснить, почему нет. «Ах, ты у меня так одинок, Чимин-и. А друг Джун-и так одинок, Чимин-и» — пиздеж и провокация, и стоило сразу это учитывать в построении планов на вечер. С тех пор, как Сокджин примерил на безымянный палец кольцо, в нем проснулся гнусный сводник, ничтожнейший из людей, подлый амур в обличье улыбчивого человекоподобного. Сокджин пытался всех осчастливить, и нигде от него было не спастись. Чимин сразу все понял: — Когда? — В шесть. В восемь он все еще сидел один. Из бара смотрели жалостливо и даже в какой-то момент принесли к кофе несколько шоколадных конфет на блюдце. Блюдечко было крохотное, чашка кофе — третья. Чимин закинул конфету в рот. Небо обожгло фейерверком вкуса, и выхоложенное ожиданием сердце тут же согрелось, забилось чаще, затрепетало птичкой. Чимин подозвал официанта и попросил: — Дайте мне все, что есть, — пудрово-нежным от прилившей любви голосом. Вечер был скрашен, и каждая конфеточка, минуя желудок, летела прямиком в душу, взрывалась искорками в голове, и отзвуки этого вкуса Чимин по-кошачьи перебирал пальцами. Простой алгоритм: протянуть руку, ласково погладить темно-шоколадный бочок и подхватить указательным и большим — здесь следовало сделать паузу и глотнуть кофе, дабы очистить вкусовые рецепторы и подготовить себя к почтительнейшему приему, — и вот теперь можно поднести к губам божественный дар. Чимин оглянулся и облизал испачканные в шоколаде пальцы. Близилось к девяти. К половине десятого он чувствовал себя хорошо. Никому никогда не было так хорошо, как Чимину к половине десятого, поэтому, когда кто-то присел за столик и строго на него посмотрел, он сразу все понял, но совсем не расстроился. — Приви-ет! Чимин помахал рукой и улыбнулся, полный блаженного жара, согревающего живот изнутри. Пьяно икнул и сразу же захихикал в ладошку — до того глупый получился звук. — А ты от Сомджуна? Накджина? Имена перепутались, и Чимин решил, что один раз как-нибудь сможет пережить проявленное непочтение. — От этих же, да? Парень напротив вздохнул. — Ты почему не ушел? У тебя совсем никакого самоуважения? Чимин захихикал. — А ты в первый раз, да? Низ-зя уходить, или Сомж-жун расстроится. Парень попросил счет и рассчитался по QR-коду, почти не глядя. Потом все-таки посмотрел: — Это ж со скольких-то тебя так развезло? Тридцать штук? Тридцать штук! Чимину много не надо. Но и мало не надо — он человек расчета. И по его расчету сейчас было в самый раз! К несчастью, кофе просился наружу. — Ой! — удивился Чимин, привстав, — качается. И счастливо улыбнулся. Парень помог ему дотопать до туалета и открыл дверь, как настоящий джентльмен, но вместе зайти отказался. Чимин справился сам. Вернулись в зал, он оставил на чай, спрятал руки в джинсовой куртке, одиноко висевшей на спинке кресла, помахал на прощание и вышел, поддерживаемый со спины. От чужой ладони расходился приятный, совсем не конфетный жар. Парень был симпатичный. Чимин был пьян. Он хотел ночных приключений и не знал, говорила ли это в нем пьяная вишня или безвыходная тупая тоска, сладко спавшая в трезвости и поднимавшая голову только в моменты искренней уязвимости, когда все наносное слетало — и оставался только Чимин. — У моего лучшего друга черный пояс по карате, — шепнул он тихо. И осознал, что зашел не с того конца. Исправился: — К тебе или ко мне? И тут произошло чудо. В ночи стало ослепляюще ярко, радуга потрогала пряди волос его спутника, солнышко поцеловало в макушечку, с неба упали ангелы и запели на все лады. Чимин по-детски протер глаза кулачками, но видение не исчезло. Парень напротив смеялся, и его растаявший умиленный вид… Чимин заставлял таять всех, а тех, кто не поддавался, топил Тэхен, но еще никогда чужая улыбка не трогала его внутри и не выдирала что-то прижившееся и больное, не растягивала щеки в ответ. — Как тебя зовут? — уточнил Чимин. Это знание требовалось ему не для справки. — Юнги. — Юнги, женись на мне. В квартире было душно и тихо. За стеной о чем-то шептались соседи. Чимин распахнул окно, и с разметавшимся по комнате ветром ворвался далекий окрик старухи, кошка которой снова сбежала на улицу. Он прикинул в уме и поморщился. Разница между ним и этой старухой год от года становилась все призрачнее. Не успеет он оглянуться, как все, что в нем есть хорошего, — это тело — станет дряблым и сморщенным, покроется сеткой лет и ослабнет. «Vanitas vanitatum et omnia vanitas…» — говорили в художке. «…praeter amare Deum et illi soli serve». Чимин обернулся к Юнги. Перламутровая ночная хмарь спрятала его, и только белый свитер светился перед самым лицом. Чужие пальцы приподняли подбородок Чимина, и мгла заглянула в глаза. Глаза напротив блестели. — Ты уверен? Чимин не дал себе времени на ответ и, привстав на носочки, потянулся к губам. Опустил веки. В груди расцветало, растягивалось радужной пленочкой мыльного пузыря от края до края ключиц и вниз к солнечному сплетению. Чимин переплел руки на шее и подался вперед. Пузырь лопнул, и влажный жар расползся внутри, стек в живот, Юнги подхватил под бедра и устроил на подоконнике. Губы у него были соленые и мягкие. Чимин прижался теснее, охваченный каким-то пугающим заполошным желанием оказаться на расстоянии кожи. Он чувствовал голод тела и стыд от того, как жадно касается и отзывается на прикосновения. Скрестил ноги сзади, вжимаясь теснее, залез под свитер руками и схватил Юнги за бока. Стройный, но трогательный — ущипнул сильнее и оторвался. — Я сниму, можно? Юнги осоловело кивнул, и Чимин с пониманием захихикал. Теперь, когда он привык, он видел перед собой мягкие черты лица и ласковый подбородок. Губы краснели и блестели мокро. В глазах ни единой мысли — сплошная тьма. Чимин потянул вверх края, но старался не очень. Все снова стихло. Кожа под пальцами была влажная и пушистая от волосков. От пупка вниз темнело. Чимин сглотнул. — У тебя есть татуировки? — спросил он, подняв край до солнечного сплетения. Голос дрогнул. — И пирсинг. — И пирсинг, — повторил отупело. И трусливо опустил свитер обратно. — Я не готов. Юнги хмыкнул и, закинув руку за плечо, слитным красивым жестом обнажился по пояс. Чимин услышал тонкий постыдный писк. Возможно, свой — он не был в этом уверен. Рукава свитера прятали рукава. — Ты из якудза, да? Чимин нервно хихикнул, трогая сложное переплетение. В темноте не было видно, что именно, но выглядело красиво. Цветочные веточки на груди почти соприкасались и сразу же расходились. Соски не проколоты. Чимин выдохнул. — А где пирсинг? Юнги красноречиво ухмыльнулся. Чимин потряс головой. Юнги дернул бровью. Чимин распахнул глаза. Юнги подмигнул — и в этот раз писк точно издал Чимин. — Так ты женишься на мне? — уточнил он дрогнувшим голосом и, чтобы чем-то занять руки, потянулся к резинке штанов Юнги, и развязал шнурок прежде, чем понял, что делает. — Ты уже спрашивал. Чимин поднял глаза и безмятежно, насколько мог, улыбнулся. — И каков будет твой положительный ответ? Подмигнул. — Я чертовски хорошо делаю минеты. И в противовес своим же словам притерся через штаны, зажмурившись. — Период рассмотрения вашей заявки составит несколько месяцев, — буркнул Юнги, прикусывая губу. — Уверен, вы сделаете для меня исключение. Чимин снова потянулся за поцелуем. Вкус растягивался, как липкая карамель, жар оседал на плечах. Сильнее стыда и жажды было желание чувствовать, пережить момент во всей полноте. Чимин гладил чужой живот, зачарованный жесткостью волосков под большим пальцем и холмиком складочки на боку. Юнги через джинсы сжимал его бедра в каком-то обличительно фетишистском порыве, и еще никогда любование и обладание не казались Чимину такими чувственными. Время от времени не хватало воздуха, когда он вытягивал себя из поцелуя, чтобы посмотреть на Юнги, и видел, что тот тоже на него смотрит. — Кровать? — с надеждой спросил Чимин, но Юнги покачал головой. — Ты все еще пьян. — И вовсе нет! Юнги погладил его по щеке. — Хотя бы просто поспи со мной, — попросил Чимин хрипло. Он очень устал. Дурацкий день и дурацкое одиночество. Юнги отошел и протянул руку, чтобы Чимин мог спрыгнуть. Прижал к себе и долго не отпускал. Долго-долго, пока им обоим не стало неловко. Чимин понял, что он прощается. Вырвался из объятий, неловко пожал плечами и поковылял к спальне. В легкие, органы грусти, не поступал кислород, или что-то не так шло иначе, отчего Чимину казалось, что он задыхается. — Дверь захлопывается. Он обернулся, когда смог подтянуть вверх уголок губ. — Что? — Если ты захочешь уйти, пока я буду в душе, просто захлопни дверь. Дверь захлопнулась, едва Чимин переступил порог спальни. Утренняя спальня полнилась сладчайшим звуком ремонта. Арии, выводимые соседским сверлом, уже на вступлении вызвали у Чимина зубную боль, и он сам на несколько секунд, позаимствовав вдохновения у Эвтерпы, вплел свой стон в рвущее душу ламенто. Однако для жалобных песен он был слишком зол, под рукой больше не было пьяных конфет, чтобы согреть его ледяное сердце. Чимин натянул на задницу первые попавшиеся штаны и спустился вниз на этаж. Вежливо постучал в дверь. Ему открыл какой-то неприятный мужик, пышущий счастьем и бодростью в это непристойно раннее утро (полдень), поэтому Чимин, нисколько не смущаясь, объяснил ему, что нормальные люди в это время спят и что если он не прекратит, то его лучший друг… — Имеет черный пояс по карате, — донесся из-за спины знакомый голос. — Конфетка, тебя слышно с лестницы. Вчерашний знакомый держал в руках бумажную коробку из дорогущей кондитерской и подставку с двумя стаканчиками кофе. Божественный аромат долетал через коридор. Юнги вообще выглядел хорошо, но Юнги с едой выглядел так хорошо, что сердечко Чимина забилось чаще без всяких конфет. Может, вчера у него сформировался рефлекс. Юнги — пьяная вишня, Юнги… — Женись на мне, — захныкал Чимин. Солнышко спустилось на землю и одарило его своим божественным благословением, любовно чмокнуло в лобик. Юнги смеялся.