так странно и отчаянно любить

он помнит их первую встречу. многое после — забылось, стёрлось из памяти, как и следы от укусов, которые он оставлял. но первая встреча, когда казалось, что плывут они в самое светлое будущее, отпечаталась у Лëвы на подкорке. он, вообще-то, тогда не знал, что с ним произошло на той залитой солнцем палубе, а зачем это случилось, зачем случилось всё, что было после, не понимает и сейчас. только дороги назад у него уже нет. совсем мальчишка, хотелось бегать с рассвета и до заката с мячом, и команду хотелось, и побед, и чтобы все смотрели словно завороженные, когда он на поле. и чтобы Валера смотрел. обязательно бы смотрел, хотя ничего и не смыслит в большом футболе. он бы ему рассказал. если бы Валера захотел, он бы ему и про Дасаева, и про Пеле, и про Яшина рассказал, сам Лëва всегда ровнялся на Льва Ивановича в его целеустремлённости, упорстве и в вечной преданности команде. он помнит тот день, когда впервые пересëкся взглядом с Валеркой, за стёклами очков из-за солнечных бликов было толком не разглядеть его глаза. тот держался в стороне, и глупые лагерные страшилки его совсем не пугали, ну, или Лëве так казалось. не по годам серьёзный, не обращающий внимание на глумливые шутки. Лагунов был особенным, и Лëва это понял в тот день. в тот же день он понял, что иногда ты чувствуешь что-то, что не можешь выразить словами, что не поддаётся объяснению, что путает твои мысли и лишает тебя сна. а потом пробирается в каждое воспоминание, взамен вытаскивая из тебя всё то, что ты пытаешься закопать. это что-то было таким большим, таким настоящим. было так легко и правильно протянуть ему руку и предложить свою дружбу, не до конца понимая, что именно ты вложил в понятие этой «дружбы». глаза у Валеры были голубые. Лагунову, если честно, защита была не нужна, он сильный был, честный в своих суждениях, умел дать отпор. но так хотелось подставить ему плечо, протянуть свою руку и поддерживать. быть кем-то важным для него. рядом быть. но всё получилось иначе. футбол был, была и команда, и победа. и больному, зараженному мозгу она принесла радость, пусть и мимолëтную. чужая кровь тоже казалась вкусной. и умереть казалось правым делом. и Валера смотрел на него, Лëва помнит пристальный взгляд на себе. но от тёплого летнего неба в его глазах, которыми он смотрел на Лëву на палубе, не было ничего, остался лишь обжигающий лёд, режущий Хлопова живьём. Валера не знал, каково это — предать самого себя. Лагунов стал стратилатом, но сделал это осознанно, во имя чужого спасения пожертвовал собой. если бы только Лëва мог сделать для него то же самое. возьми своё сердце, зажги его смело, отдай его людям, чтоб вечно горело. Лëва часто думал, отчего он поддался так просто, почему оставил попытки бороться первым, дал слабину, ведь всё могло бы быть иначе. за три года у него было достаточно времени обдумать и понять, что если бы в тот вечер на футбольном поле стратилат и не сломил бы его волю обещаниями настоящей команды, то после он нашёл бы в нём другую боль. Валера не знал, конечно не знал всего этого. да и Лëва не понимал того, что с ним творится: что за жажда быть рядом с тем, кто тебя отвергает раз за разом, что за боль от так и не случившейся дружбы, почему осушенное сердце иногда так сильно вдруг заходится, что чувствуешь себя живее всех живых, а потом вновь замирает. а ещё порой к нему подбирались подлые, злые мысли: старался бы Валера его так же спасти, уберечь, защитить, если бы всё было иначе? бросался бы сломя голову к нему в случае опасности? будь они на одной стороне, протянул бы он ему руку в ответ? Лëва пытался отогнать от себя этот тихий, но такой настойчивый голос, проникающий в каждый уголок предавшего его сознания, так хотелось верить, что вся та боль, которую принесло с собой то нечто, что он испытывал к Лагунову, оправдана, что будь он самим собой, Валера бы не отводил поспешно взгляд, не убегал бы без оглядки. может быть, думал Лëва, однажды его сердце перестало биться для того, чтобы не пробить грудную клетку. а ведь Лëва боролся, правда боролся с собой. пить кровь было единственной целью, тем единственным (единственным ли?), что приносит ощущение жизни тогда, когда она уже покинула твоё тело. он бы сказал, что ему было противно от самого себя, но на самом деле, как бы ни было это тяжело принимать, он этого совершенно не ощущал в ту олимпийскую смену. осознание накрыло после, опустошило его. но в те летние дни 80-го он чувствовал себя важным, нужным. иногда его истинная сущность, его разум и собственные мысли одерживали верх, и тогда то невысказанное нечто выплëскивалось наружу, обрушивалось на Лагунова. только Валера словно ходил под невидимым зонтом, в дождевике, в резиновых сапогах и в очках, в которые вместо стекол с диоптриями были запаяны тёмные пластины, чтобы он не понял, не увидел, не узнал, что чувствует Хлопов. его воспоминания о том лете были под запотевшим куполом — всё на поверхности, но так смутно, так блëкло. так беспросветно. он помнил улыбку, протянутую для рукопожатия распахнутую ладонь, сияющие глаза. помнил, конечно, и то, как пил кровь, от воспоминаний о металлическом вкусе подступали рвотные позывы. наверное, между тем, что просто и тем, что правильно, всегда будет легче выбрать первое, но Валера не был бы собой, если бы избрал лёгкий путь. гулко отдаётся в голове: «я не могу, чтобы мной управляли. для меня это может…хуже смерти». он был особенным с первой встречи, с первого слова, оставался им и после. всегда. так просто окунуться в забытье, оставить попытки, дать испить крови, но Лагунов противостоял этому. а Лëва был должен противостоять себе. жажда крови была так сильна, но было ещё нечто более сильное, чем заложенная стратилатом извращённая тяга. хотелось до содранных костяшек биться об стену, возведённую Валерой, так хотелось достучаться до него. останавливала вовсе не простынка-шалаш. пока борется Валера, должен был бороться и он. отгонять других кровопийцев, выгораживать перед старшей вожаткой, лишь бы Валера не уехал, быть той опорой, как хотелось на палубе, стать для него настоящим другом, который всегда придёт на помощь и выручит в беде. всё, как мечталось, но моменты света сменялись вновь густой тьмой с металлическим привкусом. «если ты борешься и тебе больно, значит, ты жив». так говорил старший брат Валеры. но ведь и Лëва боролся. и больно было. почему-то этого было недостаточно, чтобы почувствовать себя живым, быть живым. но одного коротко брошенного, холодного взгляда голубых глаз хватало, чтобы остывшее сердце занялось в груди огнём. а потом его сорвало. от обжигающей осквернëнную кожу святой воды было больно, очень больно. от солёных слëз, заливающих кровавое месиво на щеках, становилось только больнее, но он не мог остановиться. разум возвращался рваными кусками, не принося облегчения. хотелось выть, рычать, рвать и рыдать от того, с каким холодным расчётом Валера оставляет его тонуть. в жгучей речной воде, в неразделённых мыслях и невысказанных словах, в своём ледяном безразличии. Лëва неплохо умел плавать, но из такого не выкарабкиваются. он знал, что виноват сам, Валера бы обязательно его услышал, если бы их дорога не была залита чужой выпитой кровью. но как искупить то, за что он не в ответе? он так долго бился об эту стену, что готов был разбиться, но Валере и этого было бы мало, наверное. Лагунову не требовалась серебряная пуля, чтобы у Лëвы в груди зияла дыра. жгло в глазах, на щеках и почему-то в области мёртвого сердца. «я тебе даже ничего не сделал». знал бы Валера, чего это стоило. а дальше вновь темнота. он не может предать того, кому нужен. даже если вся необходимость лишь в том, что течёт по его венам. год — это так много, когда тебе двенадцать. год — это так мало, когда ты должен умереть. Лëва не успеет, не сможет ему сказать о самом главном. он будет долгими ночами прокручивать эти воспоминания: как слезы неконтролируемо катились по щекам, как сложно было выдавить из себя хоть слово, как хотелось услышать, что он хорошо постарался, что он достоин победы — не над собой, в этом он облажался, но хотя бы в игре. но он не слышал этого, а Валера не слышал его. одна и та же палуба, одни и те же глаза, всё тот же Валерка Лагунов, держащийся поодаль от всех, и тот же Лëва Хлопов, бросающийся к Лагунову, как к последнему якорю, в этой сбивающей с ног волне. кем они были и кем они стали, всё это не так важно, самый главный вопрос, бьющийся в обессиленном разуме — простит ли его Валера за всё, что он сделал и делать не стал? посмотрит ли он когда-нибудь снова на него тёплым, самым первым, самым важным, тем самым взглядом, в котором жило солнце? «мы друзья?» где-то в горле застревает всё, что он хотел сказать, всё, что он не сможет выразить словами, безмолвным вопросом пробирается в его разбитые детские надежды и сталкивается с пронзительным, не прощающим слабости взглядом. это лето изменило их обоих навсегда. а потом три долгих года, калейдоскоп сменяющих друг друга картинок-воспоминаний перед глазами, бесконечное «почему»,» прости» и тишина в ответ. он столько раз мыслями, снами возвращался назад в то лето, что оно незримо продолжало жить с ним — в его вновь почти что ровно бьющемся сердце, в бесконечно изводящем его разуме. все дороги в конце концов возвращали его в роковое лето, когда на палубе он встретил то нечто, поселившееся в нём. пока он пил кровь у других, что-то бесплотное пожирало его самого изнутри. и даже когда стратилат перестал владеть его жизнью, то самое нечто оставалось в нём, продолжало питаться его мыслями, наполненными и лихорадочным счастьем и чистой, честной болью; чувствами, которые он не успел оформить в слова; выдернутыми из памяти взглядами, фразами и короткими изломанными прикосновениями. казалось, если не признаешься самому себе, то это ещё можно будет удержать. он уже не был тем двенадцатилетним мальчишкой с олимпийской смены, жизнь делилась на до и после, и он не знал, разделил ли её вкус крови на языке, или любовь — первая, последняя, вечная. и, конечно, безответная. Лëва узнал, что некоторые вещи оставляют шрамы, которые невозможно стереть. никаких «вместе и до конца» не было. были лишь воспоминания о несбывшемся, мечты о несбыточном и диафильм в голове с его глупой, неуместной и такой огромной, отчаянной любовью в титрах. он не знал, где теперь Валера, чем живёт, осталось ли хоть что-то, кроме кровавых пятен в его памяти, остался ли в ней он, Лëва, простой советский школьник, который больше всего на свете хотел играть в футбол и стать его другом. вернувшись в Буревестник, он попробовал заново обрести какой-то смысл, и когда Валентин Сергеевич дал ему шанс на искупление, Лëва иступлëнно вцепился в него. знал ли он, что сама судьба, в которую он прежде не верил, решит сыграть с ним свою последнюю, самую злую шутку, превратив его в человека, который должен лишить жизни того, кто заполнил всю его собственную жизнь, сам того не ведая? или безмолвно смотреть, как сделает это бывший лагерный доктор, который так же пытается найти прощение за всех тех, кого не смог спасти раньше? он натягивал тетиву арбалета, словно это были его собственные нервные волокна, пусть они уже лопнут, и он не должен будет делать выбор, который сделать никогда не сможет. он бы бросился к Валере, заковал бы себя цепями вместе с ним, ему не жалко было своей крови для Лагунова, но теперь он не мог к нему даже подойти. а Валера был всё такой же. пусть его трясло в присутствии Лëвы, пусть вены темнели под кожей, а глаза наливались багровым, это был всё тот же Валера Лагунов, встретив однажды которого он потерял всё на свете, или, может быть, всё на свете обрёл. донести бы до него хоть крупицу того, что копилось в нëм всё это время. во взгляде Валеры больше не читалось презрение, он, кажется, теперь не винил его, но Лëва лучше бы и это стерпел, лишь бы не видеть той пустоты, что поселилась в этих глазах. и снова роится в голове с назойливой настойчивостью: смог бы он заполнить эту пустоту хоть как-то, или ему навсегда останется смотреть на него издали, провожая взглядом, пока Валера бежит кому-то навстречу, кого-то спасает и запускает в своë сердце, не потерявшее человеческой природы. словно сжалившись, прочитав его самые потаённые мысли, которыми Лëва ни с кем не делился, которые он запирал под замок, но не мог удержать от самого себя, отец Глеб дал Валере оберег. на первый взгляд, простой обтëсанный камень, но для Хлопова будто бы самоцвет, выпавший из самого священного Грааля. и уже так не хотелось задаваться вопросом, как распознал незнакомец в нём то, что случилось три года назад, почему так заботливо протянул оберег, позволившей призрачной надежде всколыхнуться в его израненном сердце. и вот уже он может к нему прикоснуться, протянуть ему свою руку, ещё раз попробовать дотянуться и зажечь то летнее солнце в бесконечном небе этих глаз. «я рад, что мы с доктором ошиблись, и ты — не тот, кого мы ищем», — произносит вслух, а в мыслях: «ведь я уже нашёл в тебе всё, что искал». он будет бороться снова и снова, столько, сколько потребуется, без тени сомнения отдаст всё, что у него есть. он не говорит этого Валере, ведь сам никогда не верил пустым обещаниям, да и одними словами не выразишь всё то, что бьётся в нём с новой силой. тысячи осколков его невысказанных чувств режут изнутри, но он потерпит, ещё немного, ещё чуть-чуть, и пусть его «немного» уже растянулось в три года, он выдержит, не отступит, и однажды Валера действительно услышит его, однажды он сомкнëт в своей руке ладонь, которая тянулась к нему на палубе, и больше, возможно, её не отпустит. «просто не отворачивайся от меня», — крутится в голове. и он тащит Лагунова в сырой осенний лес, постепенно поглощающий Буревестник, где всё началось. хочется хоть немного побыть с ним, только они вдвоём. пахнет мокрой землей вперемешку с влажной хвоей, запах свежести и гниения путается при вдохе, и Лëва краешком сознания успевает подумать, что это и про его так некстати существующую, ненужную любовь. а ведь и правда было проще, когда сердце не билось, теперь оно как будто бы спешит отбить ритм на жизнь вперёд в присутствии Лагунова. тут и обереги не спасут. наверное, оно что-то пытается донести до него вместо Лëвы, который задыхается в собственных мыслях и внезапной беспомощности. он знает, что должен сказать, и он мог бы это сказать, но разве Валере это нужно услышать… он лучше всех понимает, что за груз в себе несёт Лагунов, и сверху докинуть всего того, что в нём накопилось, он сейчас не может позволить себе. а ещё, конечно, очень страшно. перед глазами невольно выскакивает непрошенное воспоминание, как Валера смеряет его на прощание холодным молчаливым взглядом, а потом просто исчезает из его жизни на три года, оставляя с бесконечным чувством вины и прочими чувствами, которые наложили не меньший отпечаток. или, может, тот просто отвернëтся, убежит, сделает вид, что ничего не было, и только и останется, что провожать его взглядом, ведь Хлопов знает наверняка, что сам он обречён на эту любовь бесконечную, безграничную, безнадёжную. «мне бы сил не хватило всё это внутри сдерживать… бороться с этим», — сам не уверен, что именно вкладывает в эти слова, пока подсознание предательски подбрасывает ему картинки всего того, что было, и того, что могло бы быть, но так и не случилось. по крайней мере, Валера не отталкивает его, как в то далёкое лето, не спешит вернуться к остальным, лишь бы не оставаться наедине. они ещё какое-то время обсуждают то, с чем им было уготовано встретиться в Буревестнике, а кто-то тактично умалчивает, с чем ещё он столкнулся, правда уже в одиночку. в наступившем молчании каждый из них остаётся один на один со своими мыслями, страхами. олимпийские кольца светят неоном где-то поодаль, и одно из них, нервно подрагивающее, словно подстраивается под возникшее напряжение. под натиском воспоминаний, навеянных самим местом, сдаётся, кажется, даже Валера, в его бездонных глазах отражается что-то, что Лëва, пытающийся поймать взгляд в наступившей темноте, не может прочитать. осыпавшиеся промокшие листья чуть слышно шуршат под ногами, и когда звук внезапно практически исчезает, Хлопов замирает. обернувшись, он видит Валеру, остановившегося на шаг позади и вглядывающегося в него всё тем же непроницаемым взглядом. «Валер… случилось что-то?» — голос звучит обеспокоенно и взволнованно слишком, но Лëва тут же думает, что по отношению к Лагунову «слишком» быть не может, по-другому-то просто никак. «тогда в лагере, три года назад, почему ты от Бекли меня спас? потому что сам меня укусить хотел? но ведь стратилату без разницы, от кого кровь к нему попадает. я теперь… сам это знаю. так почему остановил его?» — у Валеры во взгляде сквозят и горечь, и настойчивость, но остаётся что-то ещё, чего Лëве не распознать. думать становится сложно, безудержным потоком одномоментно врываются самые яркие, настоящие, его собственные, не созданные стратилатом, а наперекор ему возникшие воспоминания, в каждом из которых был Лагунов. это доли секунд, но Лëве кажется, что проходит примерно целая вечность, пока он наконец собирается с мыслями, чтобы попытаться вразумительно ответить. он думает, что если сейчас промолчит, уйдёт от ответа, что-то придумает на ходу, то потеряет всё, чего и не было никогда. однажды он уже не успел. «потому что этого я не хотел, а не стратилат. ну, чтобы тебя укусил Бекля, или ещё кто. не хотел, чтобы тебе было больно. не от укуса, конечно, он-то казался приятным. просто хотел тебя защитить, когда соображал хоть что-то. от того, что стало с остальными, со мной. и от самого себя тоже. я надеялся в эти моменты, что мы правда сможем быть… друзьями», — получается как-то сумбурно и рвано, слова даются с трудом и не стремятся связываться в единое целое. голос не звучит так твёрдо, как хотелось бы, но глаз с Валеры он не сводит, выдерживает его взгляд. «но почему у других ты пил тогда кровь? почему только со мной себя мог перебороть?» — Валере этого ответа недостаточно, он всегда был настойчивым, не мог успокоиться, пока до истины не докопается. вот и теперь, думает Лëва, будет сверлить ему между рёбрами, пока сердце его разбитое наружу не вытащит. а оно так колотится, что само будто выпрыгнуть ему навстречу собирается. и Лëва не сможет его уже удержать, пусть лучше выпрыгивает, чем продолжает его изводить. «пиявцы же теряют собственную волю, как только сердце остановится, поэтому не могут и не хотят противостоять стратилатовской жажде крови. знаешь, ведь самое страшное, что всё это нравится, кажется, что стратилат исполнил твою мечту. я вот получил команду, победу», — Лëва пытается говорить ровно, но вдоль позвоночника пробегают мурашки. здесь, в этом лагере, он пил человеческую кровью, кровь своих товарищей. они-то об этом не помнили, но зато в своих снах сам он видел всё, что он делал три года назад. а теперь об этом Валере рассказывает. он мотает головой, отгоняя проступающие перед глазами картинки, и продолжает: «бороться со стратилатом можно, только если сердце бьётся по-настоящему. моё иногда билось». от хлынувших эмоций, которые он так долго прятал в себе, в горле становится совсем сухо, и голос начинает предательски срываться, но он уже не может остановиться. чувствуя, как его давно уже не вампирское, живое сердце летит булыжником куда-то в область желудка, сжимает леденеющие руки в кулак. напряжённый Валера так и стоит, как вкопанный, словно если шевельнëтся, то всё вокруг рухнет, пока Лëва смотрит ему прямо в глаза с какой-то странной болезненной решимостью. «вся проблема в том, что моë сердце только рядом с тобой… если о тебе думал, билось. тут уж кому как повезло», — Лëва горько усмехается своим мыслям и замолкает, переводит взгляд куда-то себе под ноги и устало выдыхает. повезло же ему так влететь. а Валере кажется, что он упустил и продолжает упускать какую-то простейшую истину. ему ведь и Игорь рассказывал, как Вероника его тогда от смерти спасла, вытолкнув за борт в реку, куда вампирам был путь заказан. значит, действительно пиявцы могут при определённых обстоятельствах преодолеть волю стратилата, хоть и ненадолго. значит, и у Вероники билось сердце… из-за Игоря? пазл собирается слишком просто. Игорь пытался спасти Веронику, а она — его. потому что любовь сильнее жажды крови. Валера смотрит на притихшего, опустившего плечи Хлопова долгим взглядом, а в голове вспышками загорается осознание. не потому ли в тот день Лëва, забинтованный и несчастный, не мог остановить слëзы, сидя возле его кровати под утро. его далёкое, совсем тихое «спишь?» вонзается в сознание, и Валере почему-то становится больно за того ребёнка, от которого он столько времени прятался под простынкой, пока стратилат обращал всё новых жертв, продолжал прятаться и после. Валера многого мог не понимать, но то, что вампиры обычно не сидят в слезах перед теми, у кого просто крови выпить стремятся, было очевидно. то звучал голос не стратилата, а Лëвы, хотевшего быть рядом с ним, несмотря ни на что. Лëвы, ищущего его глазами после игры и, вновь не находя в нём поддержки, зло бросающего ему вслед, что он так и остался одиночкой. Лëвы, разбитого, но отчаянно устремляющегося на подгибающихся ногах к нему на палубе, ищущего прощения и всё ещё видящего в нём что-то такое, чего не видел, кажется, больше никто. «сделай мне хоть в сто раз больнее…» — и он сделал. теперь он это видит отчётливо. всё это время, пока он считал, что он один, пока он пытался найти что-то, ради чего стоит продолжать бороться, рядом был Лëва, не желавший от него отворачиваться, что бы ни случилось. он не требовал от него ничего взамен, терпеливо ждал и был готов протягивать ему свою руку вновь и вновь, если бы Валера хоть раз подал ему свою в ответ. в голове не хотело укладываться всё, что он вдруг разом понял, всё, что ему ещё предстоит понять. их с Лëвой всё ещё разделяет один короткий шаг и долгие часы разговоров, которых у них ещё не было никогда, но всё же это уже не та пропасть, по краям которой они застыли прежде. Хлопов дышит тяжело, словно отдал себя всего без остатка в тех словах, что произнёс пару минут назад; бесконечно бездумно расстëгивает и снова защëлкивает клëпку на куртке, всё так и смотря куда-то в сторону рассыпанных листьев и хвои, но сквозь них. пока Лëва смотрел на него, Валера теперь это осознаёт, было ощущение того, что так и должно быть. сталкиваться с тем взглядом, которым он в него вглядывался, было странно, но он бы соврал, если бы сказал, что чувствовал себя неуютно под прицелом этих внимательных глаз, которые так много хотели бы ему рассказать. хочется преодолеть хотя бы этот шаг, и чтобы Лëва снова взглянул на него так, как не смотрит больше ни на кого. так, как не смотрит больше никто. и он делает этот шаг навстречу. протягивает руку, словно для рукопожатия, впервые вместо Лëвы, впервые ожидая, чтобы тот ответил ему. он не вкладывает в это действие что-то определённое, в мыслях всё ещё путаница; просто хочется почувствовать, что Лëва здесь, с ним. он не знает, что ждёт их дальше, но пусть в этом «дальше» они будут рядом. Лëва от неожиданности несколько раз моргает, переводя взгляд с подступающего тёмного леса на вытянутую, подсвеченную неоновыми бликами ладонь Валеры. Буревестник уже не тот, каким запомнился им три года назад, когда что-то важное ускользнуло от них. он холодный, неприветливый и непривычно тихий, а они уже не те дети, которые так легко могли бы стать друзьми, которые тянулись друг к другу в солнечный день на пароходе. то лето уже не вернуть, но они могли бы создать что-то новое вместе. Лëве в это очень хочется верить. Валера смотрит, напротив, почти не моргая, и поднявший теперь взгляд до уровня его глаз Лëва в них снова теряется. и, конечно, протягивает руку в ответ.