Семь минут

Всё остаётся в старых страницах памяти навсегда,

Сквозь расстояния белою птицей я прилечу туда.

      Холодный ветер своими бесстыдными руками залезает под не по сезону тонкую куртку, щекочет шею, рёбра, позвоночник. Пальцы мало-помалу прекращают слушаться, и вводить пароль или писать что-то в заметках становится трудно. Тем не менее, Антон себе поблажку даже сейчас, когда спина стоит колом от досок скамейки, не даёт — ещё не все варианты перебраны, а значит отвлекаться нельзя.       В парке он ошивается ежедневно, по несколько часов дыша свежим воздухом, не отлипая при этом от экранов. «Улики» с двух телефонов заучены даже лучше, чем стихи в первом классе под надзором матери. По просьбе любого желающего он, наверное, сможет рассказать всё до мельчайших подробностей, параллельно озвучивая каждое умозаключение, к которому успел прийти за последнюю неделю. А таковых у него набралось не меньше десятка — и это только те, что полностью проработаны и прошли неласковую критику Чайкиной.       Когда раздаётся телефонный звонок, Тяночкин готовится в очередной раз доказывать Алине, что вовсе не устал, что отдыхает в достаточной мере, что продвижение имеется — плести такую пургу, в которую даже один раз из вежливости не поверишь. Даже увидев незнакомый номер Антон не оставляет мысленных потуг: у старосты наверняка есть вторая симка, с которой она звонит, условно, когда деньги на основной кончились. Старшеклассник принимает вызов и в прямом, и в переносном смысле, прикладывает смартфон к уху.       — Алло?       — Тоха, это ты?       Голос, искажённый «качественной» связью, знакомым практически не ощущается. Если бы не приятельское обращение по имени, Тяночкин бы без зазрений совести отправил номер в блок. Вместо этого он наспех пытается распознать собеседника не то ли по манере речи, не то ли по другим отличительным признакам, бесцельно перелистывая страницы рабочего стола на телефоне Саши.       — Артём, ты что ли? — наконец осмеливается предположить парень в ответ, выудив из памяти имя обладателя хотя бы отдалённо похожего тона. — Откуда у тебя мой номер?       — Ульяна дала, но не суть, — Антон почти что наяву видит, как юный барабанщик отмахивается от лишнего вопроса, ответ на который и так ясен. Слова проглатывают изголодавшиеся помехи, смешанные с каким-то многоголосьем на фоне. — Ты ж там искал своего этого... как его... Собакина, да?       Чужой мобильный, и без того потрёпанный жизнью, чуть не выскальзывает из моментально ослабевшей ладони на потрескавшийся асфальт. Сердце отзывается ещё скорее: стучит, затмевая собой любые другие чувства, уступая лишь шуму крови в ушах и сжавшемуся от волнения желудку. Одно только имя заставляет вздрогнуть, засуетиться. Тяночкин насильно успокаивает себя — попытки тщетны, но ему удаётся выдавить на одном дыхании:       — Да, да-да-да, Сашу!       — Короче, смотри...       Стук учащается, но Антон плевать хотел на дискомфорт, боль и головокружение. Любая мысль, любой факт, любое воспоминание — бесценный клад в его обстоятельствах. Старшеклассник уже было тянется к иконке приложения, в котором он безразборной кучей в один файл лепит каждую возникшую теорию, как получает конкретный маршрут.       —Ты собирайся быро и слушай, — курирует Артём, предполагающий, что знакомый безвылазно торчит в квартире.       Тяночкин же, словно по команде, подрывается с места. Как хорошо, что это ожидание ложно. Как хорошо, что в запасе оказывается то время, которое он мог бы сейчас впопыхах тратить на шнурки, куртку и пробежку от дома до самого по себе парка.       — В двадцати минутах от студии, вдоль парка, есть многоэтажки...       Из куртки норовят выпасть ключи от квартиры, оставшиеся в подкладке монетки, оба телефона стремятся встретиться с землёй, но на эти мелочи обращать внимания нет смысла. Антон не бежит — летит, одним лишь чудом не сбивая недоумевающих прохожих, оборачивающихся поглазеть, как долго продержится парнишка, раскрасневшийся не то от холода, не то активности, не то от эмоций.       — Там «Пятёрочка» есть, не пропустишь...       Облупившиеся высотки так насмешливо близко, если поднять к ним голову, и так далеко, если прикинуть, сколько сотен метров нужно ещё пробежать.       — В общем... я прям палю на этого твоего Собакина.       Но эти метры, стёртые в кровь из-за неудобной обуви стопы и стиснутые в тиски лёгкие и трахея — приемлемая цена за эту реплику. Себя не жалко. Уже вообще ничего не жалко ради цели. Ради человека. И пусть он даже замертво упадёт перед Сашкой, проедется лицом по бетонным плитам, но этого идиота за собой вниз утащит. Пусть это станет своеобразным ударом для профилактики.       Вниз утащит. И не отпустит. Не даст отшутиться, отвертеться, отбиться. Не позволит.       — Так что давай резче, пока не смылся опять.       — Спасибо, — выдавливает уже буквально на последнем дыхании Антон, заворачивая в нужную сторону. Яркий логотип бросается в глаза моментально. Красно-зелёный — контрастный, вычурный, выделяющийся на фоне серых блеклых стен.       Но сильнее выделяется лохматая белобрысая макушка, виляющая между частями толпы у входа в супермаркет. Она практически сливается с осветлёнными волосами девушек без шапок и с модными пальто похожего цвета, но Тяночкин уже не упустит его из вида.       Последний рывок даётся с трудом — тело такое точно припомнит в ближайшие сутки, — но Антон не хочет сдаваться. Где-то позади слышится звон мелочовки и оклик: «молодой человек, вы обронили!», но все эти копейки — сущий пустяк. Перед ним сейчас маячит шанс, который упустить он себе не даст.       И хвала всему высшему, что Саша никогда не был в ладах с физкультурой.

* * *

Говори, говори, говори от чистого сердца Говори, говори, говори, никуда мне не деться.

      В комнате Антона тепло. Тепло на кровати, тепло с кошкой у поджатых под себя ног, тепло в тонком домашнем свитерке, который Тяночкин когда-то прямо при Собакине окрестил любимым, тепло в крепких объятиях.       Больше не холодно. И не будет.       Слова рвутся вперёд, выпадают изо рта, как вкусная конфета с кончика языка. От деталей прошлого — как недавнего, так и совсем уж далёкого, — выворачивает наизнанку. Всё внутри будто занято акробатикой: беспокойно вертится, скачет, извивается. Бросается нагое наружу. Отчаянно показывает совсем свежие раны и белёсые шрамы на душе.       А Антон лицезреет и внимает. Внимает, пока по щекам текут собственные горячие слёзы, а по шее и ключицам — чужие. Гладит по голове, шепчет что-то заезженное, но, видимо, стреляющее на поражение — потому что Саша в его руках жмётся ближе, всхлипывает и наконец-то, наконец-то становится самим собой, обнажая то, о чём умалчивал с щемящей болью. Вопреки нескончаемому «я боялся, что ты отвернёшься от меня» в разных формулировках, Антон даже не думает о том, чтобы всё прекратить и выпроводить любителя злоключений восвояси. Нет. Думает он только о том, как много последствий повлекла за собой эта жуткая неделя.       Но жуткой она была, помимо прочего, из-за того, что была одинокой. Пустой.       А расхлёбывать всё они будут вместе. И страх перед ближайшим будущим отступает хотя бы сейчас.