Рассвет

Дин не в порядке. Совсем. Это Сэм понимает почти сразу же, едва сентябрь подходит к концу. Он понимает это настолько быстро, насколько яростно Дин пытается все скрыть. За своим вечным мачизмом, за коркой гиперболизированной маскулинности и плоскими шуточками, в которых баба — только Сэм. А вот Дину Винчестеру — все нипочём. Даже ад. Даже сорок лет в аду. Плюнуть и растереть. Дин не в порядке. И ему нужна помощь. Но, черт уже разок побрал его старшего брата — да вернулся назад, если Дин признаётся в слабости. Если хоть намёком, хоть взглядом даст Сэму понять: он не вывозит. Ни единому смертному не дано вернуться из ада. Тут даже нет смысла продолжать «целым и невредимым», потому что обычные люди из ада не возвращаются. Никогда. Из ада нет выхода, одни лишь бесконечные круги нисходящей спирали, тонущие в криках агонии и ужаса. А Дин Винчестер вернулся. И ему все ещё страшно. Снова и снова он не спит. Забытьё мертвецки пьяного в счёт не идёт. Если спит, то недолго — раз за разом Сэм слышит как старший вскидывается на постели вырванный из лап кошмара случайным шумом в комнате. Как давится криком, а потом рвано дышит, озираясь в темноте, как от липкой испарины блестит в бледном уличном свете его лицо, искаженное страхом и все ещё неверием: я выбрался. Я — там, где мой дом. Где маленький брат. Сквозь частокол ресниц Сэм видит, как брат озирается вокруг, пытаясь прийти в себя — глаза дикие, ноздри трепещут. Еще мгновение спустя Дин словно ломается, натянутая до упора пружина лопается где-то внутри — и он весь съёживается, становится меньше, оседает, поникнув на постели. Судорожный вдох и выдох тоже хорошо знакомы Сэму. И, в общем-то, он рад брызнувшему из глаз старшего облегчению. Подай он сейчас голос — спугнет приближающийся катарсис, а Дин… Дин слишком увлёкся построенной между ними стеной: я — старший, я — неуязвим. Сэм все равно спит. Сэм не слышит. Сэм не знает. Сэм упускает ещё одну возможность приблизить исцеление единственно близкого ему человека. Потому что Дин не справляется в одиночку — и не хочет это признавать. Спиной Сэм почти чувствует вороватый взгляд старшего. Так происходит раз за разом, ночь за ночью: Сэм знает сценарий наизусть. Сейчас Дин уже выровнял дыхание, почти успокоился, без пяти минут смирился. Встанет, хлебнёт тёплого пива, что ещё оставалось с вечера, снова ляжет и будет просто таращиться в потолок до самого рассвета, лишая себя сна и отдыха. Будто наказывая. Так продолжается уже несколько недель, и Сэм всерьёз беспокоится — за Дина, за себя. Потому что как Дин сможет в случае чего прикрыть его? Охотник должен высыпаться, должен быть начеку. Дин больше похож на бледную тень себя. Сэм слышит, как босые ноги шлепают по комнате по хорошо изученному маршруту — от кровати до стола и обратно. Вот только возвращается Дин не к себе. Когда за спиной матрас жалобно стонет под весом ещё одного тела, Сэм не знает, что делать. Дин не вывозит, ему нужна поддержка. Но что если важнее в ней — дать старшему возможность сохранить лицо? Сэм едва не выдаёт себя, когда между голых лопаток устраивается лоб брата — как он и думал, холодный и все ещё мокрый. Дин дрожит. Нет, не так. Дина трясёт. И вот Сэм сам ощущает всю боль, что Дин притащил с собой на свет божий с того света. Свою, чужую, ту, что с таким удовольствием дарил своим жертвам. Когда Дин прижимается к нему, Сэм бросает все силы на контроль дыхания. Спящие люди дышат особенно легко, и бухающее набатом сердце усложняет задачу. Ладонь Дина, прижатая к самой груди Сэма слева, тоже не делает миссию проще. Глупое сердце выдаёт его с головой. — И давно ты не спишь? — бормочет Дин куда-то между лопаток. — Я хотя бы изредка сплю, Дин, — Сэм уклоняется от ответа. В голосе тревога, а не укор. Старший больше не говорит ни слова, не двигается, не дрожит. Они лежат в позе ложки и молчат. Боль струится сквозь каждое место соприкосновения их тел. Сэм переполнен ей, как рот его переполнен вязкой стылой слюной. Он только-только собирается с духом, чтобы вывести Дина на искренний разговор, как, прислушавшись, понимает одно: дыхание брата выровнялось. Дин спит. И сквозь потрепанные лоскуты занавесок в комнату робко заглядывают первые рассветные лучи. Они справятся. Они смогут.