1.
31 марта 2025 г., 10:00
***
— Я не понимаю, — растерянно сказал Хосок, глядя на Минсока. — Ты… Ты на самом деле меня здесь оставляешь одного? Здесь? — Ну, что в этом такого? — немного раздражённо спросил альфа. — Это дом моих родителей, а не замок с привидениями! Да, не Сеул, но ведь и не так далеко, чтобы так на меня таращиться! — Да при чём тут место? Мы же с ними совсем не знакомы! — Хосок на самом деле смотрел на него изумлённо, понимая, что его парень… то есть его вполне себе законный жених, серьёзен сейчас. — Как ты себе это представляешь? Ты хочешь, чтобы я остался здесь, а сам сваливаешь в город? — Это тоже город, — нахмурился Минсок. — И да, я оставляю тебя здесь. Ты их будущий зять, неужели ты не хочешь произвести на них хорошее впечатление? А я вообще-то в городе… то есть в Сеуле, не развлекаться буду! Меня так-то из только что начавшегося отпуска вызывают по срочному и весьма неприятному делу! — Но почему я просто не могу поехать с тобой? — Хосок на самом деле пытался понять — и не понимал. — Потому что я обещал им помочь! — уже откровенно разозлился Минсок. — У них же самый сезон! Ты видел их сад, их огород! Что тебе стоит? Заработаешь себе нехилых очков в их глазах, если покажешь себя хозяйственным и ответственным омегой, помощником! Неужели для тебя это неважно? — Да я с этим никогда не сталкивался в жизни! — всплеснул руками Хосок. — Я же танцор, Сока! Я на огородах и в садах никогда и не бывал! Я городской житель до мозга костей, я только опозорюсь! — Ты хотел дом за городом, — твёрдо сказал Минсок. — А там что же, не будет ни сада, ни огорода? — Я хотел цветы там выращивать, — растерянно пробормотал Хосок. — И то… немножко… для себя только… Минсок фыркнул и покачал головой. — Только папе моему это не ляпни, прошу. Цветы… Это смешно, Хоби. Очень даже хорошо, что ты здесь останешься, уму-разуму наберёшься. Ты же хотел побыть в настоящей семье, — сменил альфа тон на более мягкий, он присел прядом с растерянно хлопающим глазами Хосоком и приобнял его. — Ну? Малыш, давай, не капризничай. Поможешь здесь, пошуршишь по хозяйству и будешь для них самым желанным зятем, а не городским хлыщом, ни на что не способным… — Они таким меня видят? — вскинулся Хосок. — Да они же едва меня знают! Как можно так судить обо мне? Минсок нетерпеливо прорычал и встал. — Мне пора, Хоби. Не хочешь, чтобы они так думали, — убеди их в обратном. Меня правда ждут. Моя репутация дорогого стоит, я не могу терять таких клиентов, и ты это понимаешь. А тебе в Сеуле делать нечего. Здесь воздух и природа. Хоть бока поднаешь немного, а то худой, как щепка! — Ты сам говорил, что тебе нравится, — обиженно отозвался Хосок. — А теперь чего же? Минсок подошёл к нему и, потянув за руку, заставил встать, обнял и по-хозяйски, смачно поцеловал в надутые губы. — Мне нравится, но если ты чуть округлишься, это будет ещё лучше, я люблю, чтобы было, за что подержаться, понимаешь? — Мне не нравится, когда ты так говоришь, — нахмурился Хосок. — Это мне напоминает о твоих бывших, которых… — Мои бывшие не твоя забота, — оборвал его Минсок и стиснул крепче. — Ну же, Хоби. Улыбнись своему альфе на прощание. Давай… — Внезапно его голос стал ниже и глуше, а руки сползли на тут же поджавшуюся Хосокову задницу. — Сладкий… Я ведь просил не пользоваться блоками, пока мы здесь. — Его губы оказались на шее Хосока, а пальцы стиснули омежьи половинки. — Ты хотел… уходить… — попробовал вывернуться из его рук Хосок, но Минсок лишь сильнее прижал его к себе и стал откровенно кусать и вылизывать ему шею, оставляя на ней следы. — Не надо… Сок-а… Прошу… — заполошно задышал Хосок. — Как я потом… Сока-а-а… Ах!.. Минсок впился ему в шею сильнее и повалил на постель. Хосок попытался оттолкнуть его, бормоча, что альфе пора, что не надо, чтобы их кто-то слышал, потому что все рядом, дом небольшой, но Минсок, как и всегда, когда хотел его, ничего уже не слышал. Он не стал раздевать Хосока, лишь, дёрнув, оторвал пару пуговиц на любимой рубашке омеги, чтобы добраться до его ключиц, да сдёрнул до колен лёгкие летние штаны вместе с боксерами. — Будь тише, — прохрипел он дрожащему от непонятного, томного недовольства омеге и, повернув его сведённые ноги чуть вбок, вошёл в него, уже потёкшего от грубых ласк, но недостаточно сильно, чтобы не было больно. Хосок вскрикнул и жалобно застонал, и Минсок тут же, навалившись на его ноги чуть сильнее и прижав их к груди омеги, накрыл его рот своей ладонью. — Я сказал быть тише, — хриплым шёпотом приказал он. — Ну… Ну же… — Он двигался всё глубже, рывками, а Хосок мог лишь постанывать от того, что было больно. Всегда было больно вначале, потому что Минсок не очень любил подготовку, и Хосоку иногда казалось, что именно его реакция на эту боль возбуждала Минсока больше всего. Вот и сейчас глаза альфы сверлили его с горячим вниманием, словно не могли оторваться от искажённого болью лица. Хосок знал, что чуть позже будет хорошо, так что пытался расслабиться, однако отчего-то сегодня не получалось. Он не хотел. Он не хотел этого секса, он был в панике от того, что ему предстояло в этом месяце в доме родителей альфы, и ему совершено было не до желаний Минсока. Однако Минсоку было на это наплевать. — Да расслабься же, сладкий, — недовольно проурчал альфа. — Давай, Хоби… детка… Хочу тебя глубоко… как ты любишь… Он задвигался резче, и Хосока продрало судорогой от того, как остро и неприятно ему было. Однако он испугался, что смазка вообще перестанет течь, и тогда Минсок может его и порвать, как было у них в самом начале. Так что он сосредоточился на затыкающей его рот руке — ему нравилось такое проявление властности альфы — и на толчках в своё тело, прикрыл глаза — и расслабился, принимая член целиком. — О, да-а-а… детка, — прорычал Минсок и ловко повернул его на живот, утыкая головой в подушки, как делал часто. — Приподними задницу, Хоби, — приказал он. Хосок покорно приподнялся, и альфа снова вошёл в него и сразу, ухватив за бёдра, стал с силой, мощно насаживать на себя. Быстро стало хорошо, потому что Хосок вообще-то был не против вот такого грубоватого секса: это легко подводило его к оргазму, и можно было просто ждать, пока насытится Минсок. Тот не очень любил возиться с его обмякшим телом, поэтому начинал долбить активнее в погоне за наслаждением и быстро кончал. В этот раз оргазм всё никак не доставал до Хосока, но Минсок ждать его не стал: забившись на бешеной скорости, он, как и всегда, хрипло и громко простонал и кончил. Как обычно, не потрудившись выйти из тела омеги. — Сколько раз можно просить… — утомлённо простонал Хосок. — Я люблю внутрь, — весело отозвался Минсок. — А ты помоешься и примешь таблеточки. Это же нетрудно, для удовольствия своего альфы разве нельзя постараться? Сил спорить в очередной раз у Хосока не было. Он лениво поднялся и медленно побрёл в ванную. По дороге Минсок его снова притормозил, чмокнул в губы и шепнув: — Ну, не злись, отлижу тебе в следующий раз, как только приеду, ладно? — и шлёпнул по заднице. Хосок поморщился: было неприятно, отозвалось в поясницу. Всё-таки сегодня Минсок был слишком груб. Но возмущаться он не стал. По опыту знал: напрасно.***
Родители Минсока не были плохими людьми, вовсе нет. Разве можно обвинять кого-то в том, что он думает, будто никто в мире не достоин их обожаемого чада? Хосок был уверен, что нельзя. У него самого не было семьи, и он никогда не знал такой любви — безоглядной, абсолютной, нелепой и, наверно, прекрасной в своей слепоте. Может, поэтому и думал всегда, что своих детей будет любить вот именно так, как любили Минсока. Однако после трёх дней в доме Кваков уже не был в этом уверен. Казалось, папу Минсока, Квак Чанмина, не устраивало в Хосоке всё — начиная от его происхождения (о котором тот не стеснялся упоминать, откровенно говоря о том, что омегу с такой нулевой родословной, конечно, мог взять в женихи лишь очень добрый и снисходительный альфа), до его фигуры — слишком тощей, слишком длинной для омеги, со слишком большими руками и без приятных выпуклостей. Хосок вставал в пять (хотя весь год до отпуска мечтал, что летом будет высыпаться и наконец-то отдохнёт), враскоряку стоял на огороде, выпалывая траву, или поливал помидоры, которыми были засажены какие-то немыслимые, по его расчётам, площади. Едва чуя ноги, он ползал медленной мухой вечером в оранжерее, перетаскивая тяжёлые кадки с какими-то там любимыми Чанминовыми цветами ближе к лампам. Будущий же свёкрушка в это время не стеснялся тяжко вздыхать о том, что, будь Хосок покраше да поухватистее, так и ничего бы для счастья больше и не просил бы он у бога. — Ну, да не нам с тобой жить, верно? — «спохватывался» он, ловя тоскливый и обиженный взгляд Хосока, который иногда уже просто не мог сдержаться. — А ты не смотри, не смотри так! Ишь, глазищи выкатил. Я только для твоего блага стараюсь! Понимаю, что ты не знаешь, но это и есть семья, Хосок! Когда люди разделяют нужды и дела друг друга, когда заботятся друг о друге и помогают во всём! Когда есть старшие, которые знают эту жизнь и руководят младшими, дело которых — с благодарностью принимать советы, молчать и делать, что велят, чтобы стать настоящей семьёй в будущем! «Я совсем не так представлял себе семью, — с тоской думал Хосок, глотая возражения и тяжёлые вздохи. — Я думал, что семья — это любовь, а забота предполагает взаимность. — Он рассматривал свои пальцы, за две недели потерявшие ухоженный вид из-за постоянного соприкосновения с землёй, грязью и водой. — Я был глуп? Нет, нет… Я просто хотел себе потрясающее лето с любимым, который познакомит меня со своей семьёй, мы отпразднуем помолвку и уедем в Японию на две недели, и я увижу, наконец, Нэбута мацури… Я хотел слишком многого. В конце концов, я ведь знал, что семья — это ответственность, разве нет? Вот, наверно, это она и есть. Хорошо, хорошо. Надо просто потерпеть. Приедет Минсок — и всё будет так, как я планировал». Уговаривать себя становилось всё труднее. Минсок всё не ехал, заканчивалась третья неделя, а он отделывался короткими звонками, в течение которых только жаловался на то, как ему там одиноко и трудно, и показно радовался тому, как здорово сейчас Хосоку, который на свежем воздухе и со свежими деревенскими продуктами жирует и ни в чём себе не отказывает. Хосок натужно улыбался, мямлил, что соскучился и хочет увидеться, пусть бы и в Сеульской жаре, и прятал новые царапины, которые получил, сражаясь с зарослями малинника. Но печально было даже не это. Печально было то, что, что бы он ни делал, Квак Чанмин был им недоволен. Потому что он всё делал «не так, как положено», «не так, как делают хорошие хозяева», «не так, как делают омеги из приличных семей». А если он пытался хотя бы заикаться о своих желаниях и нежелании, всё заканчивалось упрёками его за «дерзкий» характер. Так было и когда он наивно заикнулся о своём нежелании вставать на следующий день в полпятого, чтобы попасть на, как ему торжественно сказали, «знаменитый рынок под Ухваге». Не то чтобы Хосок был против похода на этот чёртов рынок, но он не понимал, зачем надо было вставать так рано, ведь все три недели он стабильно не высыпался и просто мечтал о передышке. Ему снисходительно объяснили, что самые свежие и лучшие продукты там бывают в первые часы торговли, потом их разбирают, так что успеть надо едва ли не к открытию. А рынок — «особый, отличный, фермерский» — был в нескольких километрах от городка Килихо, в котором и жило семейство Квак. — Твоё дело, милый мой, слушать старших и не дерзить, — поджав губы, сказал Чанмин в ответ на его разочарованное удивление. — Минсок сделал доброе дело, привёл тебя в наш дом. Я понимаю, что там, где ты рос, уважение к старшим, возможно, и не было главным, но у нас семья старых традиций, мы чтим их, и послушание старшим — одна из главных. Его лицо, как обычно, выражало надменность и обиду одновременно, и Хосок, робея, поклонился и тихо извинился. Да, он своё место знал. Мальчик из детдома, единственным достоянием которого была его чистота и наивная доброта, как однажды в полупьяном состоянии признался ему Минсок. Таким он и должен был показаться его родителям, несмотря на то, что чистоту его Минсок забрал уже через неделю их знакомства, почти силой. Но потом так добр был альфа, так ласков, задарил такими щедрыми подарками, занежил таким сладким вниманием, что Хосок смягчился и всё постарался забыть, простил и согласился быть его парнем, а потом и женихом. И был просто счастлив, когда Минсок сказал, что на лето отвезёт его к родителям, чтобы познакомиться и начать уже предметно говорить о свадьбе. Однако отношения со старшим поколением Квак как-то не складывались. Они косились на Хосока, отец, Квак Доджо, был грубоват, шутил насчёт чуть вытянутого лица Хосока, а сам откровенно оглядывал его плечи и задницу, что Хосок с дикими смущением заметил пару раз в зеркало. Папа же был недоволен тем, что омега не умел вести хозяйство, что никогда ничего не растил полезного — кактусы на подоконнике не считаются, конечно. И — да — больше всего его смущало происхождение Хосока. Непонятно от кого происхождение. Хосока оставили в доме малютки при церкви, подбросили, как в какой-то старой дораме, в коляске, без записки, без каких-либо опознавательных знаков, как ненужного щенка, в надежде, что найдётся кто-то, кто приютит. Нашлись только люди из приюта. А потом — Минсок. Приютил, пригрел, приручил. Как щенка. И сейчас родители его и смотрели на него как на безродного псину. Полезного, если будет послушно лаять и служить, но в целом хотелось бы породистую колли или весёлого послушного пуделя с родословной, а не вот это вот всё. Об этом и думал Хосок накануне поездки на рынок, тоскливо жмуря глаза и стараясь не плакать. Он не был нытиком — нытики в детдоме выживали с трудом. Он был вполне себе оптимистом… кажется. Любил свою работу — и с удовольствием учил детей танцевать, ставил шикарные номера, которые занимали первые места на конкурсах, и не раз получал награды и срывал овации. Однако сейчас, лежа на мягкой постели в богатом доме Кваков, он ощущал себя, как когда-то давно на жёстком матраце в детдоме — лишним в этой жизни. И это… Это заставляло его тихо и жалобно поскуливать в подушку и судорожно вытирать жгучие слёзы дрожащими пальцами. Не надо было плакать. Опухшие глаза утром вызовут массу недовольных вопросов от Чанмина, а отвечать на них Хосоку было нельзя. Просто — нельзя.
