Изощрённо и с капелькой горечи (18+)

— Хо-о… Мой Хо-о… Джин целовал и лизал ему шею, а Хосок, откинувшись головой на стену, мог лишь подрагивать всем телом от пронзающих его искр наслаждения. Весь год и три течки он думал об этих поцелуях, об умелом и ловком языке Джина, который ласкал так, что Хосок смог забыть о жестокости своего «бывшего» и всём том неприятном, что раньше приносил ему секс. Всего за ночь — единственную, но невероятную — Джин вычеркнул из его памяти опыт с Минсоком и навсегда поселил сладкое предвкушение и обещание радости при мысли о ласках. Сердце Хосока заходилось от восторга от мыслей о его губах, языке и руках, которые — как сейчас — обнимают так крепко, владеют и нежат одновременно, оглаживая спину и задницу, проходясь по напряжённому члену ладонью, чуть прихватывая, дразня. Хосок был распят перед Джином, колено старшего было между его ногами, и он не мог ничего — ни возразить, ни оттолкнуть, ни воспротивиться — только стонать, только согласно подставлять свою грудь в распахнутой уже рубахе под жадные губы Джина. И там где-то, на периферии сознания, уже маячило тёмной тучей настойчивое желание самому снять с себя всё, остаться перед ним — таким страстным, таким горячим — голым и… — Моя сладость, как же… как же я скучал… как же я безумно скучал по тебе!.. «Сладость… Он снова так… снова так называет меня… — завихрилось в укутанной туманом сладострастия голове. — Он снова меня хочет, Джин… Джини… хён… Скучал?.. Скучал, но если… тогда… почему… Неважно! Ах, не… важ…» — Хо, Хо, умоляю… — Горячий рот ласкал Хосоку соски, пальцы хёна уже вполне всерьёз сжимали ему задницу, но этот голос… он словно был у него самого в голове… — Останови… меня… Хо… И Хосок дрогнул, по спине у него прошло острой волной тепла, он выгнулся от укуса в шею, понимая, что Джина ведёт страшно, а потом с силой обнял хёна, не давая ему двигаться, и прошептал: — Надо остановиться, хён… Погоди… Пусти меня, слышишь? Нам надо остановиться. Ты должен… объясниться, слышишь? Прошу… прошу, хён-н… И Джин послушно замер в его руках, обнял за талию и заглянул в глаза. Его щёки были румяными, от бледности и следа не осталось, а взгляд был полон страсти и мольбы. Хосок кинул короткий взгляд на его приоткрытые губы — и Джин тут же снова приник к его губам. Поцелуй был страстный и короткий, а потом Джин отпустил его и, пошатнувшись, отошёл на три шага и опустился в небольшое кресло, что стояло у ночного столика. Хосок всё ещё стоял у стены, торопливо застёгивая дрожащими пальцами рубашку, и глаз не отрывал от него, ловя каждый взмах его ресниц и вздох его взволнованной груди. Джин смотрел в ответ так же — пристально, словно боясь упустить что-то в том, как нервно Хосок приводил в порядок потрёпанную их внезапной страстью одежду. Смотрел — и облизывал губы. Смотрел — и прожигал тело и душу своего любовника этим взглядом. Но Хосок уже упрямо сжал губы и вскинул подбородок. Он должен всё понять сначала, а уже потом решать, что делать дальше. — Что у тебя на самом деле с Ким Тэхёном, хён? — тихо и решительно спросил он, когда поправил и пояс, и складки на брюках и присел на постель, аккуратно укрытую небесно-голубым, в цвет стен и занавесок, покрывалом. Джин коротко и нервно усмехнулся. — Решил начать с главного? — тихо сказал он. — Что же. У меня с ним ровным счётом ничего. — Хосок нахмурился и уже было открыл рот, чтобы попросить не врать, но… — Он по альфам, Хосок. Адвокат Ким Тэхён — альфа, который никогда не рассматривал омег в качестве объектов своего желания. Он всегда был и остаётся исключительно по альфам. — Джин снова криво усмехнулся. — И это страшно не устраивает его родню, которая активизировалась в последнее время и стала слишком навязчивой. Они мучают его попытками затащить на свидания вслепую, его папа устраивает ему скандалы каждый раз, когда он приезжает домой на праздники. Тэхён их очень любит, но согласиться на то, чтобы они устраивали его личную жизнь по своему желанию, он не может. Так что… Джин закусил губу и медленно выдохнул, а щёки его снова стали бледны. — Хорошо, — тихо сказал Хосок. — Но… что от этого получаешь ты? Я же понимаю правильно: у вас с ним сделка? Джин медленно кивнул, а потом на лице его отразилось страдание. — Всё верно, всего лишь сделка, Хо. Я… — Он снова рвано выдохнул. — А мне нужен альфа, чтобы выиграть апелляцию, которую подал Квак Минсок, чтобы получить частичную опеку над моим Сондже! Мне нужен муж, Хосок. Потому что я не хочу… — Он запнулся и с силой сжал губы, а малина, которая вдруг снова заструилась в комнате, обрела горьковатый, отчаянный оттенок. — Я не могу позволить этому мерзавцу приблизиться к моему сыну! Он настаивает, он измучил меня своими приставаниями, он никак не желает уйти из моей жизни! Если бы ты знал, как я жалею, что напомнил ему о себе! Если бы только знал, как я сожалею! Я не могу позволить, чтобы такой, как он, вошёл в нашу жизнь и имел возможность забирать у меня Сондже! Он только мой, мой! Я не могу, не могу! И столько боли было в этих словах, что у Хосока сердце в клочья разнесло, а от одной мысли о том, что Минсок делал всё это время хёну, его тряхнуло, и он кинулся к Джину, склонился над ним, обнял его плечи и заглянул ему в глаза — влажные, огромные, прекрасные… — Ни за что, — прошептал он, — ни за что не отдавай! Делай, что хочешь, хён, но ни за что не отдавай ему Сондже! Хочешь, я помогу, если смогу, хочешь — просто… Я всё сделаю для тебя, всё! Прости, прости меня, хён! — Он покаянно помотал головой и потянул на себя Джина. Тот встал, пошатнулся, и Хосок подхватил его бережно и нежно, обнял и с силой прижал к себе. — Прости, что подумал… Просто ты… я не могу больше вот так — без тебя… — Я думал, что не нужен тебе, — зашептал ему Джин, стискивая его в ответ. — Я ждал, что ты хотя бы весть подашь о себе, хотя бы как-то намекнёшь, что простил или простишь… со временем. Так ждал! Боялся думать о тебе — и думал постоянно! Но ты молчал, и я… — Он рвано задышал Хосоку в шею. — Я был в отчаянии, но ничего не мог сделать! Ты отказался, ты выбрал не меня, а свободу, ты уехал, а я думал, что ты ошибся, что мог бы дать мне шанс, что у нас было что-то важное, но… Ты молчал, Хо. И, если бы не Чимин, я бы даже и не знал, где ты и что с тобой. Ты исчез из жизни всех, кто мог хоть что-то о тебе знать, а я… Как безумный, я всё надеялся, что однажды понадоблюсь тебе, что ты сможешь простить и просто придёшь однажды в мою поганую жизнь, но ты молчал, Хо… Ты просто… Хосок сжимал его в объятиях и чувствовал, что сейчас умрёт — от чувств, что разрывали его, от боли, что была в словах Джина, от осознания того, как ему самому сейчас больно и страшно — страшно, что всё это могло бы так и продолжиться, если бы не свадьба Пак Чимина! — Я ждал, что ты… что мы как-то… я хотел, чтобы ты сам… ну… — Слова путались у Хосока в голове и на языке, он мог лишь чувствовать всем телом его тепло — и дышать им, дышать и дышать… — Хён, я так скучал, я так ждал тебя, я дурак, дурак, но я испугался, что это я тебе не нужен, раз ты оставил меня, раз бросил. — Я не бросал! — хрипло и громко выдохнул Джин. — Нет, нет, разве я мог? Тогда, там, в домике, я уже был болен тобой, я был сломан тем, что мог думать о тебе иначе, чем как о своём лю… я… Хо! Это неправда, Хо! — Я был глуп, так глуп, хён! — Хосок прижимался губами к виску и щеке Джина и страстно вжимал его в себя. — Хотел, сто раз хотел спросить о тебе у Чимина, но он тоже ни разу не говорил о тебе, я думал, ты забыл меня, я думал, что раз так — и ладно, может, ты будешь счастлив без меня, что я не имею права, раз вот так ушёл… Я… Прости меня… Прости меня, хён! Он, как безумный, стал целовать Джину шею, а потом уткнулся в неё носом и рвано завсхлипывал. А Джин всё гладил и гладил ему спину и плакал, резко выдыхая и содрогаясь всем телом. — Ты… Это ты меня прости, Хо… Столько всего навалилось, я затеял переезд в Сеул, а потом этот… Он преследовал, он столько мне нервов вытрепал, меня Намджун дважды у него едва отбил… — Хосок отпрянул и с ужасом ахнул, но Джин снова дёрнул его на себя и задышал ему в шею. — Всё в прошлом, Хо… Забудь… Я не смог тебя забыть, уговаривал себя, Чимин говорил, что ты живёшь прекрасно, что нашёл себя, что… А я… Я только о тебе мог думать, о глазах твоих, о голосе, о руках… О том, как ты вздыхал и улыбался, как говорил с Сондже… Я смех твой слышал иногда — просто смех, представляешь? А в теч… ку… — Джин завздыхал тяжелее, а потом стиснул Хосока в руках так, что тот замычал от боли. — Не отпущу… Я не отпущу тебя больше!.. Ты мне снился, я столько всего должен был сказать тебе, я… — И я, и я, и я… — только и мог отзываться на всё это Хосок, ощущая, как топит, властно и упоительно топит его солнечное облегчение — и такое же огромное счастье. — Я тоже тосковал… я тоже думал… я тоже скучал… я так хотел… Хён, мой хён… Как же я хотел… тебя… И снова жадный поцелуй обжёг ему губы, а тело пронзительно и сладко заныло от искушения — прогнуться, открыться и стать самым счастливым на свете! Но когда Джин укусил его — остро и почти больно, так, что Хосок вскрикнул громко и откровенно — за дверью послышались голоса, а мгновение спустя в неё несколько раз постучали. Но они не отпрянули друг от друга. Напротив, лишь сжали объятия сильнее и замерли, не в силах оторваться один от другого. Стук настойчиво повторился, и сквозь быстро рассеивающийся туман Хосок услышал голос директора Мина: — Закрыто, Тэ. Может, он с Чимином и Намджуном? — Сказали, что он шёл сюда с кем-то из гостей, — отозвался взволнованный и, кажется, чуть раздражённый голос Ким Тэхёна. — И запах… Ты же чуешь? Он здесь был совсем недавно или… — Надо открыть, — прошептал Хосоку в ухо Джин. — Надо сказать ему… Это он, это… — Не хочу, — отозвался так же шёпотом Хосок. — Не хочу, никого не хочу видеть… Только ты, хён… Ещё минуточку, чтобы только с тобой… — Хорошо. Пусть так… Всё подождёт… — И Хосока я не нашёл, — услышали они задумчивый голос Юнги. — А где твой ключ? Он же у тебя должен быть. — А смысл? — ещё более раздражённо сказал Тэхён. — Мне не комната, мне Джин нужен. Мне надо как-то выкручиваться теперь, раз уж ты такой у меня внезапный ревнивец! Я ему должен, я обещал помочь, а что теперь… — Сондже, — пролепетал Джин, ослабевая в руках Хосока. — Мой сын… — У меня есть кое-какие связи в среде, где вращается этот урод. — Спокойный голос Юнги стал немного напряжённым. — Я сделаю всё, чтобы он отступил, но ты не станешь мужем этого омеги. — Мы это ещё не обсуждали… — Мы не будем это обсуждать, Тэ. Я уступаю тебе — переезжаю в Сеул, хотя, сам понимаешь, это будет сложно. Ты тоже уступаешь мне и разрываешь помолвку с этим своим Джином. И решаешь вопрос с роднёй кардинально. В конце концов, не так уж это и страшно, что я альфа и ты альфа. Важно, что… — Что? Вот — что? Даже через дверь было слышно, что Тэхён злится, но так же явно было, что в этой злости был надлом. Он уступит, он уже уступил. — Пойдём, нам надо его найти, — сердито сказал Юнги. — Не выёбывайся, всё ты понимаешь. — Да с какой стати ты решил, что будешь решать? — Голос Тэхёна взвился, но тут же он снизил тон и зашикал, заворчал и завозился — явно схваченный и прижимаемый к той самой несчастной двери. — Ты мой, Ким Тэхён, — услышали Хосок и Джин придушенный и напряжённый голос Юнги. — Ты мой, и я больше не дам тебе возможности ускользнуть от меня. Пойдём, мне нужно поговорить с твоим женихом. Ворчание Тэхёна и шаги двух альф стали удаляться, а Хосок и Джин всё ещё стояли, обнявшись и прислушиваясь к ним. А потом Джин опустил руки. — Что мне делать? — прошептал он, и Хосок тоже отпустил его и отступил на шаг. Джин поднял на него взгляд, полный страха и растерянности. — Если он откажет мне, то Минсок… — Я не позволю, хён, — страстно сказал Хосок. — Я знаю, что не могу заменить тебе альфу в браке, если бы мог — но не могу, но… Мы найдём выход! Директор Мин — влиятельный человек, человек слова, это все знают у нас, да и адвокат Ким будет рядом… — А ты?.. — Голос Джина сломался. — Ты уедешь? — Я найду выход, хён, — тихо, но твёрдо сказал Хосок. — Я больше не убегу, я не брошу тебя и Сондже. Если нужно будет, увезу тебя в Японию, у меня там есть, за что зацепиться! Я буду рядом с тобой, хён! Веришь? Джин молчал, смотрел пристально, долго, а потом на губах его появилась мягкая и печальная улыбка. — Нам будет непросто, Хо. Нам будет очень непросто, ты понимаешь? Хосок кивнул и снова шагнул к нему, притянул к себе и прошептал в самое ухо: — Я люблю тебя, Джин-хён. Пусть нам будет непросто, но я всё равно буду тебя любить, обещаю. Джин застыл в его руках, а потом ответил на объятия — страстно, согласно, уверенно. — Я люблю тебя, Хо. Я безумно тебя люблю. Не убегай… Останься со мной — и я докажу тебе это. Люблю тебя, люблю… люблю… Хосок закрыл глаза и тихо и счастливо засмеялся, обнимая хёна нежно и страстно. — Мы справимся теперь, хён, клянусь. Теперь — мы точно со всем справимся!.. И он чувствовал, просто вот так как-то, всей душой чувствовал, что Джин ему верит. Стоит рядом, дышит рядом, чувствует и пахнет радостью — рядом. И верит. Бесконечно верит одному везучему и счастливому Чон Хосоку.