Дорога домой, или формулируй точнее

      Этим вечером я ехала в автобусе мокрая от проливного дождя с одним ухом, заткнутым музыкой. Первые несколько остановок я оставалась единственным пассажиром, что несказанно радовало. Снаружи лило, а в салоне постепенно накапливалась духота, заставляя окна запотевать. Я нарисовала пальцем на стекле треугольник и «закрасила его», чтобы посмотреть, где именно сейчас еду.       Идиллию разрушило пьяное тело, заползшее на одной из остановок. Мужчина сразу же пристроился к перилам около меня и, довольно улыбаясь, протянул проездной. Его друг сел аккурат за моей спиной.       — Зачем Вы мне это даёте? — я сделала морду кирпичом, а у него улыбка всё шире и шире, кокетливая такая. От этого да ещё в комплекте с отвратительным запахом перегара стало тошно, живот угрожающе провёл диагностику содержимого.       Мужчина опустил карточку мне на сумку, лежащую на коленях.       — Я — не кондуктор, — ровным голосом, сдерживаясь из последних сил. Устав за день, совершенно не хотела с ним любезничать.       — А кто тогда, если не Вы? — и смеётся так… заигрывая.       Почувствовала, как горло обхватили рвотные позывы. Сунула карту обратно в грязные пальцы.       — Разуйте глаза и включите мозг, — заткнула второе ухо музыкой.       Грубо? Да. Зато действенно. Меру свою надо знать, чтобы в итоге не уподобляться животному в худшем смысле этого слова. Возиться, вежливо общаясь с синим телом, настроения совершенно не было, хотелось поскорее закутаться в плед и взяться за книгу, слушая стук дождя по стеклу и треск деревянного фитиля в новой ароматной свечке. За что-нибудь о сказочных мирах или уютных домах. А пока получалась какая-то русская проза.       Мужчина, наконец, отошёл, обнаружив настоящего кондуктора. Поливая меня грязью, он переговаривался с другом через полсалона. Получалось громко, так что отдельные слова долетали до меня сквозь паузы в музыке. В наушниках пел Честер.              Я потерян в этих воспоминаниях,       Живя за ширмой собственной иллюзии.       Я растерял всё своё достоинство,       Живя в своей собственной неразберихе.              На телефоне всплыло оповещение. В чат студенческого общежития написали, что из-за грозы отключилось электричество. Замечательно! Слов нет. Собиралась приготовить вкусный ужин? В лучшем случае пара бутербродов с холодной водой и спать. И никакого чтения.       Стараясь абстрагироваться от плохих новостей и чужих слов, вспомнила, как в детстве включала на компьютере песни Linkin Park, чтобы хоть немного скрасить ненавистный процесс уборки. Действительно помогало. Не понимая текста, подпевая в духе «что слышу, то пою», уже тогда я знала, что эта группа — часть моей жизни. Я никогда не стала бы полноценной фанаткой. Даже имён всех участников до сих пор не знаю. Но их песни, их голоса, каждый раз проникают сквозь рёбра куда-то внутрь, щекоча желудок и заставляя сердце биться чуть быстрее.       От остановки шлёпала под дождём. Зонт благополучно остался дома, кто ж знал, что к вечеру польёт, как из ведра. Натянула капюшон толстовки поглубже и старалась активнее шевелить ногами.       У подъезда обнаружила, что забыла дома ключ-карту от домофона. Тяжело вздохнула и пошла улыбаться в окно вахтёрам. Сегодня в ночную тётя Таня. Добрейшая женщина. Открыла сразу же без расспросов. Поздоровалась, пожелала доброй ночи и поспешила к себе. Работающие лифты вызвали искреннее удивление. Нет, я знала, что у нас половина дома относится к одной сети, а половина к другой, но обычно в такие моменты лифты всё равно отключались. Нашим лучше. Не пришлось топать на седьмой этаж по лестнице. Силы и настроение и без того валялись где-то на отметке уровня пола.       Пока лифт поднимался, нащупала в кармане ключи. На одном, том, что от квартиры, куча брелков — пришлось на первом курсе что-то придумывать, чтобы не терять маленький предмет вечно в сумке. Другой на вид потёртый, с рыжими вкраплениями на рукоятке и выцарапанной буквой «Р» — нашла его сегодня в траве у подъезда, когда выходила утром из дома. К ключам отчего-то питаю отдельную слабость. Особенно к бесполезным. Дома скопилась уже целая коллекция. Вот и этот мне приглянулся. Написала в общажный чат, но никто не откликнулся. Решила забрать себе, повесить на связку, но, сунув в карман, забегалась и забыла.       По коридору шла, уже прокручивая с усилием ключ в крепких объятиях основного кольца на связке. Свет на этаже заканчивался как раз возле моей квартиры. Последняя лампа светила буквально в метре от двери, а дальше темнота, и только всполохи молнии в окне на противоположном конце коридора. По спине пробежали мурашки, я поёжилась от неприятного ощущения общей мути в организме. Дурацкий страх темноты.       «Не смотри туда. Там никого нет. Открывай скорее дверь. Поедим и залезем под мох», — говорила сама себе, стараясь сосредоточить взгляд на замочной скважине.       Мхом с первых же дней появления в моём доме я окрестила плед. Большой, очень мягкий и тёплый, из пушистых ниток болотно-зелёного цвета он ассоциировался с уютом, как и само растение во всех разновидностях. Очень захотелось травяного чая — в идеале с облепихой или клюквой — и бабушкиного яблочного пирога. Холод от прилипшей к ногам ткани штанов постепенно отступал, позволяя согреваться лишь от воспоминаний. От вкусных мыслей живот заурчал, напоминая, что кормили его последний раз слишком давно. Где-то недалеко ударила молния, освещая коридор сквозь окно, раскат грома заставил коротко вздрогнуть от неожиданности. Голова закружилась. Чёртова метеозависимость. Давление похоже, ниже сотни.       Ключ повернулся с трудом — иногда с ним такое бывает: заедает. Перед глазами ещё плясали искры, застилая взгляд. Я открыла дверь и ожидаемо обнаружила за ней непроглядную черноту. Шаг внутрь, на автомате закрыть дверь.       Первая фоновая мысль, которая приходит в голову, стоит переступить через порог: «Ручка у двери какая-то странная». Не успела моргнуть, как темнота сменилась неясным светом, а вместо родной обувной этажерки, на которую я обычно кидала ключи, оказалось целое ничего. Так и замерла с ключом в руке, занесённой над отсутствующей полкой.       — Здравствуйте. Вы что-то хотели? — какой же знакомый голос.       Перевожу растерянный взгляд на мужчину, сидящего за столом. Осознание приходит внезапно. А сердце постепенно поползло куда-то в пятки. Как там говорят? Как битой по голове ударили? Ну, вот и я примерно то же почувствовала. Стою на пороге домика в Прибрежном. Того самого. И обстановка в точности как в «Симс». Направо пойдёшь — в гостиную попадёшь, налево пойдёшь — на кухне Всеволода Алексеевича найдёшь. Приплыли. Вот и галлюцинации. Это всё из-за голода? Или из-за низкого давления? А Туманов — само спокойствие. Нарядный такой, в домашней курточке, похожей на пиджак, будто знал, что к нему сейчас гость явится. Сидит, жуёт какую-то плюшку, запивая чаем. Оранжевым. Облепиховым, судя по запаху.       — Извините… кажется, мне очень нужна помощь Александры Николаевны.       Или ближайшего специалиста по психам. Перед глазами, что сейчас явно стали размером с чайные блюдца, вновь поплыло.       — Сашенька!       Ой, мамочки… Прислоняюсь спиной к двери и медленно ползу вниз. Взамен головокружения организм постепенно охватывает паника. Сейчас меня или выставят за дверь, или просто прибьют. Метлой. Фандомной. С арматурой. А Всеволод Алексеевич оттряхивает руки и постепенно поднимается, явно намереваясь подойти. Высокий дяденька.       Сашка будто выныривает из нуль-пространства, очутившись перед глазами из-за поворота. Ну, явно же за стенкой кабинет с котлом.       — Обморок при виде звезды? — она хмыкает, вытирая руки полотенцем. — Вы кто? Как сюда попали?       Как-как? Вы же двери не закрываете. А я к вам из Сибири через эту незакрытую дверь и телепортировалась.       — Давление резко упало… — судя по тому, что меня тут же садят на стул и лезут доставать тонометр, я вполне выразительно и доходчиво иллюстрирую собственные слова. — Если скажу, как тут очутилась, боюсь, вы не поверите, — прибор противно пищит, показывая верхнее значение двузначным числом. Приплыли дубль два.       — Уж попробуйте, — по голосу слышно, что Сашка явно не рада постороннему человеку, свалившемуся в их личный рай из неоткуда. Тем более, что лечить молодую постороннюю девчонку ей явно не так интересно, как собственное Сокровище. Я ведь даже не «НуНастя». Но по появившемуся запаху кофе становится понятно, что без помощи меня явно не оставят. Гиппократу давала, и всё такое. И у Всеволода Алексеевича взгляд обеспокоенный-обеспокоенный.       — Александра Николаевна, вы Макса Фрая читали? Помните историю про Лабиринт Мёнина? — первая мысль, что пришла в голову. А почему бы и нет? Я же через дверь прошла. Хотя, подождите, это же моя галлюцинация, значит в порядке все, могу нести любой бред и вообще чувствовать себя свободно. Вздохнула. Нет, так не пойдёт. Раз попала сюда, будь приличным гостем.       Сашка не ответила, только посмотрела так выразительно, что по спине поползли мурашки. Тяжёлым таким взглядом. Вероятно, не тем, ведьминским — ситуация неподходящая — но не менее красноречивым.       — Я, кажется, к вам оттуда пришла, — трясу собственными ключами, всё ещё зажатыми в руке.       Вы же колдуете тут, Александра Николаевна? Уборку с помощью магии делаете? Сможете поверить в этакий бред? Она так и замерла с чашкой в руках в метре от меня, сверля взглядом. Ну, всё. Конец.       — Или не знаю, откуда, но явно из другого мира.       Смотрю то на Сашку, то на Всеволода Алексеевича, который из обеспокоенного постепенно становился недовольным. Вот он-то, похоже, не поверил.       — И, чтобы вы не подумали, что я сумасшедшая, — примирительно машу руками, о чём тут же жалею, голова всё ещё ощутимо кружится. В затылке вновь тянет, перед глазами пляшут искры. Я судорожно пробегаюсь взглядом по комнате и Туманову, а после закрываю глаза. — Синий халат оборачивается не в три, а в два раза, — я очень надеюсь, что они сами помнят эту столь интимную деталь. — А браслет Всеволоду Алексеевичу заказали после инцидента с коммунальщиками, — напоминать о плохих моментах жизни совершенно не хочется, но факты беспорядочно всплывают в сознании, выбирать не приходится. — Вы не рубите яблоню во дворе из-за стука поспевших яблок по крыше, — в этот момент сверху три раза стукает. Я аккуратно приоткрываю один глаз. Озадаченные лица. — С недавних пор у вас лавочка во дворе цвет поменяла, — искры постепенно успокаиваются, замедляя танец. Сашка так и стоит с чашкой в руках, а выражение лица Туманова постепенно становится совершенно непроницаемо. Только светло-голубые глаза меня всё ещё внимательно рассматривают. С интересом? Или показалось? — С зелёного на жёлтый… или наоборот? Согласитесь, таких деталей даже сталкер знать не может. А объясняется это тем, что, — сама не верю, что это говорю, — в мире, откуда я пришла, вы — персонажи очень уютной книги, перечитываемой мною где-то раз в год. Ну, либо у меня сейчас галлюцинации, — пожимаю плечами, — или бредовое состояние. А сама лежу на коврике у порога собственной квартиры, в которую собиралась войти, — с недоумением смотрю на ключи, которые будто примагнитились к руке, и, наконец, сую их в карман.       Сашка ставит передо мной кружку с ароматным напитком и не спеша опускается на стул рядом.       — Пей, потом разберёмся. Если ты у меня тут сейчас помрёшь, сама станешь историей или галлюцинацией.       — Ну, — я делаю несколько глотков. Приятная горечь течёт по горлу, постепенно согревая. — Либо очнусь в следующем мире, постарев или помолодев на несколько лет.       Всеволод Алексеевич, видимо, решил, что раз в доме появился кто-то, знающий такие подробности их жизни, нужно, как минимум, проявить гостеприимство. Уговорил меня разделить с ним творожную запеканку. По Сашке явно видно, насколько посторонний человек ей нужен в доме, но против слов Туманова ничего не говорит, ставит мне ещё одну чашку, наливая тут же в неё облепиховый чай, и устраивается рядом с Всеволодом Алексеевичем. И взгляд… Такое чувство, что охранять его от меня собирается.       Покалывание в затылке постепенно спало, сознание прояснилось. Тело ещё иногда вело, но самочувствие явно стабилизировалось. Я старалась вести себя прилично, за всё благодарила, кажется, иногда даже невпопад. Не каждый день сидишь рядом с персонажами из книги, любой бы не смог сохранить хладнокровие.       — Расскажи ещё раз, что случилось.       Я аккуратно отломила вилкой кусочек запеканки и, рассеянно ковыряясь в нём, постаралась припомнить в деталях произошедшее до появления здесь.       — Возвращалась домой. Поднялась точно на своём лифте. У меня есть дурацкая привычка: ехать на седьмой этаж долго, сую ключ в выемку между дверцами. За несколько лет уже знаю, в каком месте она уже, в каком шире. У половины дома отключилось электричество из-за грозы. У нас такое бывает. В коридоре свет горел как раз до моей квартиры. Вставила ключ, повернула, открыла дверь и очутилась тут. Дверь захлопнула на автомате.       С чёлки на руку падает крупная капля, только сейчас замечаю, что всё ещё мокрая, и Сашка, видимо, тоже обращает на это внимание. Тут-то грозы нет. Солнышко вот светит во всю.       — Проще всего будет попытаться тебе снова пройти через дверь. Но в таком виде и с таким давлением я тебя никуда не отпущу, — она немного медлит. — Сейчас полотенце принесу. Посидишь у нас немного, погреешься, а потом проверим, в лабиринте ты или нет. Дверей у нас для этого достаточно. Рисовать не придётся.       Руки тянутся за телефоном, чтобы сделать фото их, таких уютных, сидящих рядом, чтобы сохранить на память, чтобы отправить Юле, в конце концов. Хотя она, вероятно, решит, что это какой-нибудь косплей или фотошоп. Но раз уж случились со мной такие глюки, то стоит вынести из них хоть что-то на память, на тот случай, если это никакие не глюки. Тут же вспоминаю о словах Туманова касательно его «любви» к селфи. Беспокоить его не хочется. Решение приходит внезапно.       — Всеволод Алексеевич, можно, пожалуйста, я сфотографирую ваш заварник?       — Можно, — он удивляется, а уголки губ тут же ползут вверх — А зачем? — Я — художник, — пытаюсь спрятать несколько виноватую улыбку, допивая кофе. Уже диплом есть, а всё чувствую себя неуверенно, заявляя подобное. «Художник — не профессия. Это не серьёзно». Достаю телефон. — Люблю бытовую красоту, а на него тут так свет эстетично падает, чай словно янтарный, и кусочки облепихи в воде раскачиваются так плавно. Хочется запечатлеть.       Осторожно пристраиваюсь с локтями на столе, чтобы сделать удачный кадр. Щёлкаю несколько раз, чтобы наверняка, и краем глаза замечаю, что Туманов немного подтянулся. Он и до этого сидел ровно, излучал благодушиие и в целом выглядел звездой. Но сейчас, кажется, такое чувство, что он внезапно заревновал камеру к чайнику. А точнее, моё внимание. Как это так, великого и ужасного не сфотографировали?!       — Ой, Всеволод Алексеевич, солнце, видимо из-за облака вышло. На Вас так красиво лучи падают, — стараюсь не смеяться. — Тени так выразительно на Вашем лице легли. Просто чудо! Можно я Вас тоже сфотографирую? Потом дома портрет нарисую, будет в рамочке висеть.       Сашка меня убьёт.       Туманов расплывается в улыбке и берёт в руки заварник, немного приподнимая его.       — Вот так лучше будет.       — Однозначно!       Такое ребячество заставляет тихо хихикнуть. Немного пугающий мастодонт и настоящий мэтр эстрады сейчас выглядит как уютный дедушка. Не хватает только шуток в диванной плоскости и… плюшкой меня, как раз, угостили. Надо доесть, а то некрасиво получится. Делаю несколько кадров. Сашка входит по закону жанра очень вовремя, чтобы застать эту картину.       — Саш, а наша гостья, оказывается художница. Разглядела, как облепиха в чайнике кружится, и солнце как-то необычно на меня светит, — а сам довольный-довольный.       Хочется спрятать телефон и втянуть голову в плечи, а лучше прямо сейчас телепортироваться восвояси, но я немножечко наглею. Мои же глюки всё-таки.       — Александра Николаевна, правда, свет чудесный. Позволите, я и Вас сфотографирую? Можно вместе со Всеволодом Алексеевичем. На память. Дома вас нарисую.       Сашка смотрит на Туманова и похоже видит что-то, что заставляет её присесть рядом. Змея и факир…       Делаю снимки и прячу телефон, активно шоркаю голову предложенным полотенцем. Перья, вплетённые в волосы, неприятно утыкаются в кожу. Обычно я так активно не вытираюсь, но сейчас очень хотелось как можно скорее просушиться.       Всеволод Алексеевич заводит разговор о прошлом. О том, как они с коллективом во время гастролей как-то ехали на автобусе, а мотор заглох в какой-то глуши во время дождя. Дело давно было, о сотовых тогда и не знали. Рядом деревня, они в неё и пошли. Грелись там в одном из домов, пироги ели.       Артист Туманов в лучах славы, пусть двух, но заинтересованных зрителей. Слушать его невероятно приятно. Замечаю, что Сашка выразительнее всех соглашается с этой мыслью. Старается не показывать, видимо, при постороннем человеке, но по глазам всё равно заметно.       Сердце выстукивает слишком быстро, видимо, компенсируя низкое давление. Чувствую себя в целом нормально, но перед глазами временами всё ещё плывёт. При этом уют и тепло постепенно проникают под мокрую толстовку, высушивая, как бы, изнутри. Мне просто спокойно и хорошо. Не замечаю, как мелкими шажочками подкрадываются воспоминания. Совсем недавно в следующий мир ушёл дедушка, ушла часть моей жизни, моего детства. Тут же вспоминаю, как при последнем перечитывании книг, думала, что вот и для меня Туманов стал кем-то «по списку», в каком-то смысле теперь играя роль дедушки. Книжного персонажа всегда можно «увидеть», перечитав любимые отрывки. У великого и ужасного, уже живущего своей жизнью на протяжении нескольких книг, можно чему-то научиться. Конечно, он не заменит мне дедушку в полном смысле этого слова, но кто сказал, что дедушек не может вдруг стать на одного больше?       Вздыхаю, заметив, что чай в кружке закончился.       — Совершенно не хотелось врываться так в вашу жизнь. Огромное спасибо за помощь, — встаю, коротко кланяясь. — Пора и честь знать. Попробую вернуться домой.       — Жалко, что Вы из другого мира. Я бы Вам ещё столько историй мог рассказать. Не так часто можно встретить заинтересованного и благодарного зрителя.       Чувствую себя несколько виноватой перед Сашкой, делая несколько шагов к двери.       — Может быть, как-нибудь получится снова к вам попасть. Очень надеюсь, что тогда удастся принести вам какой-нибудь гостинец. А то ходить в гости с пустыми руками как-то не красиво, — смеюсь, поворачиваясь лицом к двери.       Я хочу попасть домой. К пасмурному небу и молниям, к шуму дождя и тёплому спокойствию. Хочу зажечь палку-вонялку и нарисовать новых «моделей» под приятную музыку. Домой.       Открываю дверь, замерев на мгновение с рукой на ручке.       — Какой тут сейчас месяц?       — Август.       — Спокойной вам летней ночи, — улыбаясь, делаю шаг в темноту.              После достаточно освещённой дневным солнцем кухни в Прибрежном, темнота, в которой я оказалась, ощущалась непроглядной и всепоглощающей. Теоретически, если я попала домой, такое вполне могло быть. Из-за моего страха темноты за несколько лет так сложилось, что в квартире не выключается свет в коридоре. Только днём, и то не всегда. Соседки могло дома и не быть, а я утром, уходя, кажется, свет выключала. Лето, днём светло и не страшно, да и для кого ему тут светить, пока дома пусто. Для Домового?       Внезапно спохватилась, вспоминая, что электричества в половине доме нет, а моя квартира как раз находится на дурацкой границе. Сердце внезапно начало колотиться сильнее от страха. Да не съест меня никто. Попыталась себя успокоить, вытащила ключи из кармана и, не глядя, положила их справа на себя на этажерку. Которой не было. Вместо глухого стука о пластик связка сбряцала явно об пол, судя по звуку, бетонный. Достала телефон и включила фонарик.       Тяжело вздохнув, подняла ключи и осмотрелась. Я оказалась в подъезде. Чистеньком, аккуратном и совершенно тёмном. Что на этот раз? Решила, что для начала имеет смысл спуститься вниз, на улицу, и осмотреться. В доме оказалось три этажа. Внизу рука сама потянулась куда-то в поиске домофонной кнопки, но даже осмотр с подсветкой от телефона ничего не дал. Кнопки просто не было. Тогда я толкнула дверь, и та с тихим скрипом поддалась.       В лицо сразу ударил свежий воздух. Запах хвои вперемешку с чем-то сладким. Пришлось на несколько секунд зажмурить глаза от яркого света закатного солнца, невыносимо оранжевого, направленного как раз на меня. Шаг в сторону, чтобы закрыть дверь, ещё шаг, чтобы не мешать кому-то, кто мог бы выходить или заходить.       Сказать, что я была потрясена, когда открыла глаза — ничего не сказать. Я вышла в небольшой уютный дворик, окруженный старинными домами. С улицы слышался шум машин. Где-то в ветвях раскидистых деревьев пели птицы. Ветер откуда-то принёс запах печёной рыбы. В центре двора стол, за которым сидели люди и что-то пили. Я медленно направилась к ним, постепенно понимая, где оказалась.       — Здравствуйте, — я улыбнулась и остановилась в паре шагов от стола. Несколько пар глаз изучающе меня осматривали. — Кажется, сегодня я — одна из странностей, происходящих в этом дворе время от времени. Я же правильно понимаю, это Таллин? Несколько людей одобрительно кивнули и поприветствовали меня. За столом оказались диоскуры — Юджин и Михаил в мягких спортивных костюмах и футболках с яркими абстрактными рисунками, видная дама с трубкой — Магда, а девушка, активно что-то черкающая в скетчбуке, очевидно, была Джинни.       — Так это Ваши чудеса нам сегодня показывает двор? — спросил Михаил, но тут же спохватился. — Простите, пожалуйста, конечно, если это не так. Просто я не могу припомнить, чтобы у кого-то видел больше одного солнца, а тут явно два.       Я машинально подняла голову и обомлела. По закату явно считывался вечер, а следом за одним солнцем, немного сбоку, к горизонту спускалось второе. Небо прямо над головой уже из оранжевого переходило в тяжёлый тёмно-синий цвет, по которому в разных частях купола плыли два молочных полумесяца разной степени худобы. И звёзды. Они как будто и не слышали совсем про световое загрязнение. Казалось, что мы не в центре города во дворе среди больших каменных домов, а в лесу, на природе. Несколько сотен, если не тысяч звёзд кто-то щедро рассыпал по синеватой мгле.       — Залазак сунца, бля, сегодня very wonderful, — поддержал брата Юджин, — и луны две.       — Три… Но одна здесь бывает только утром.       К горлу постепенно начал подступать ком. Я проследила за взглядом Джинни и за гаражами, над кронами деревьев и в просвете между ними увидела верхние этажи и крышу замка — этого было не видно, но я точно знала — парящего на куске земли в паре десятков метров над огромным озером. Я приложила все усилия, чтобы не заплакать.       «Все, кого принял дом», — в голове всплыла цитата из «Увертюры» — одной из сказок нового Хельхейма, которая идеально подходила к другой моей любимой книге и открыто демонстрировала, почему.       — Я — Лина. Понятия не имею, как оказалась тут, и почему ваша реальность внезапно решила стать похожей на мой мир из детских фантазий. И что делать дальше, тоже не знаю.       Внезапно мне стало грустно и немного страшно. Из домика в Прибрежном я попала сюда, выйдя за дверь, вполне по законам лабиринта Мёнина. Но «сюда» оказалось подъездом с неработающим фотоэлементом у лампочек, а на улицу я вышла уже через вторую дверь, при этом книжка оказалась той же.       — Садитесь с нами, поделитесь тем, что знаете. Может быть, мы сможем Вам чем-то помочь? Если, конечно, Вы хотите нам рассказать, простите, пожалуйста.       — Когда зайдут оба солнца, — я аккуратно опустилась на один из стульев, и Магда тут же поставила передо мной на стол бумажный стаканчик, налив в него чего-то волшебно-красного из огромной кастрюли.       — Вкуснейший на свете боуль, — ответила она на мой немой вопрос.       — Спасибо, — я растянулась в широкой улыбке, на сердце сразу же стало ощутимо спокойнее и теплее. Надеюсь, туалет я где-нибудь в этих волшебных мирах посетить смогу? Это Максу и Мелифаро легко, они мальчики, можно и в окно. А девочке как быть?       — Так, когда сядут оба солнца, в небе минут на десять появится очень яркая широкая радуга. По крайней мере в детстве я всегда так представляла. Если, конечно, я не буду как господин Артур и смогу долго, — немного виновато улыбнулась. Теперь вопросительно смотрели уже на меня. Пришлось рассказывать, что случилось со мной за последний… час. Рассказывать о том, что знаю, кого, как зовут, знаю о Томином кафе и замечательной осени, знаю, что Джинни — первая, кому удалось запечатлеть странности и иные миры, и знаю, кто такая Людмила.       — Я просто хотела попасть домой после тяжёлого дня, — вздохнула, сжимая зубами край бумажного стаканчика — дурацкая детская привычка.       — Так Вы и есть дома. По крайней мере, похоже, что так решил наш двор.       Я вздрогнула, когда сзади мне на плечо легла тёплая рука. Испугалась — это было очень неожиданно.       — Я тут вам пирог рыбный принесла, а вы интересные истории без меня слушаете. Хоть бы кто позвонил.       Тома — юный демон Айлидеван — поставила на стол круглый противень, накрытый полотенцем, и уселась на пустой стул. В животе призывно заурчало. Днём толком не ела. Что мне тот кусочек творожной запеканки? Вкусно, но ненадолго.       — И ещё… — я поделилась с окружающими своей теорией про двери.       — Не знаю, считается ли это, но Вы могли попасть в подъезд нашего дома в обычном Таллине, а выйти во двор уже в другом мире — своём, — Джинни показала один из скетчей в альбоме, начатый, всего несколько линий, но с вполне считываемыми очертаниями.       — Башни Курта?       — Я их рисовала, когда вы вышли, а потом увидела ваш замок.       — Это здание — вроде как городская администрация, — пожала плечами и вздохнула. — Жалко, его целиком не видно. Оно стоит на парящем острове, над огромным озером. Наверное, очень красиво. Знать бы, сколько продержится наваждение, я бы хотела хоть одним глазком увидеть тот район.       Тем временем Тома уже разрезала пирог и жестом предложила мне взять кусочек.       — Ну, вот. Посидите с нами, покушаете пирог. Можете рассказать побольше о том, что может быть в этом вашем, я уверена, чудесном мире. А потом попробуете пойти домой через любую ближайшую дверь.       — А Магдин пити баш тако will open the right door.       Мне ничего не оставалось, кроме как наслаждаться вечером. Глупость — не воспользоваться ситуацией. И я рассказала, что в детстве любила представлять мир, состоящий из большого количества островов, парящих прямо в космосе. А на самом верхнем из них располагалась столица этого мира. И два солнца на небе, и три луны.       За разговором мы и не заметили, как оба солнца скрылись за горизонтом, а их оранжевый свет сменился на желтоватый, исходящий от старинных уличных фонарей. Но это совершенно не помешало насладиться постепенно проявившейся на небе очень широкой и очень яркой радугой, некоторые цвета которой будто светились сами по себе. И замок вдалеке озарился сотнями тёплых огней, хорошо выделяясь на контрасте с тёмным и холодным небом.       — Жалко, что это нельзя сфотографировать, — я вздохнула и обернулась к Джинни. — Извините, могли бы Вы, пожалуйста, дать мне листок и карандаш? Хоть пару набросков сделаю.       — Простите, пожалуйста. Так Вы тоже рисуете?       — Ещё один artist у нашем дворитшу!       Джинни улыбнулась и аккуратно выдернула два листа с обратной стороны альбома. Я никогда не любила сей процесс, считая, что вырывать бумагу из скетчбука — кощунство. Однако, выбора сейчас особо не было. Потому смотрела на сей процесс с тяжестью и вселенской обречённостью во взгляде. Зато звук прикольный.       — Да… буквально в этом году закончила учёбу в институте на архитектора.       Пожалела, что не подумала раньше о том, что окружающий мир можно нарисовать. Луны достаточно ярко освещали окружающую действительность, да и фонари знатно помогали, но это было уже не то, что солнечный свет. С содроганием вспомнила про фотографии из Прибрежного. Мысль о том, чтобы залезть в телефон и проверить галерею, вызывала ужас, не хотелось огорчаться в такой момент, потому чуть прикусила губу и взялась за карандаш.       — Если хотите, мы можем с Вами обменяться рисунками.       — Было бы замечательно, — это предложение явно подняло моё чуть скукожившееся от недавнего осознания настроение. — Вам останутся на память мои, а мне Ваши.       Так и сидели, активно елозя карандашами по бумаге, болтая обо всём и ни о чем, слушая разговоры других местных обитателей. На душе было тепло и спокойно. Совершенно не хотелось, чтобы этот момент заканчивался.       Но всему когда-то приходит конец. В какой-то миг замок исчез, как и ясное звёздное небо. Вместо него над головами повисли тучи, начал дуть холодный ветер. Все засобирались домой. Тома сунула мне в карман — благо у толстовки они были просто огромные — оставшийся кусок пирога.       — Держи, дома съешь. Неизвестно, дали ли тебе там уже электричество. А он ещё тёплый.       Подвела меня к подъездной двери и наказала сильно-сильно захотеть оказаться дома.              И снова чернота. Я тяжело вздыхаю, даже не пытаясь положить ключи на этажерку. Практически сразу, стоит закрыть дверь, тьма в глазах рассеивается. Я оказалась в маленькой, очень плохо освещённой комнатке, похожей на прихожую. Несколько тумб с ящиками и дверцами, стоячие и приколоченные к стене вешалки. Три двери: одна теперь за спиной, вторая — направо, закрытая, третья — налево, открытая. Из неё слышны негромкие разговоры и льётся слабый свет, падающий на последнюю подсказку, кричащую о моём местонахождении.       — Я дома… — одними губами.       Тяжело описать, что именно в этот момент почувствовала. Ощущения слишком разные. С одной стороны, всё ещё было страшно, я так и не попала домой, в смысле, в ту квартиру, где жила вот уже 5 лет. Не могу же без конца прыгать по чужим, хоть и любимым домам. Тут я точно остаться не смогу. Даже если кто-то согласится меня подкармливать, жить нелегальной подвальной крысой-переростком, как Соломон, всё равно не смогу. С другой: это дом! Дом! Там за стенкой сидят ученики четвёртой — голос Табаки слышно отчётливо — я сама стою в четвёртой. Тут же очень хочется разреветься. Вообще, весь вечер настроение какое-то плаксивое, что мне обычно несвойственно. Видимо, от усталости организм не мог сдержать играющие бурными красками чувства и эмоции от каждого перемещения, вот они и собрались выплеснуться слезами. А, может, просто ПМС.       Не знаю, сколько времени я так стою без движения, плавая взглядом по комнатке. Мысли мечутся из стороны в сторону, а настроение прыгает вверх, вниз, как резиновый мячик. Из этого мутного состояния меня вырывает внезапно открывшаяся дверь. Точнее, тот, кто заходит через неё в тамбур. Стою, стараясь не двигаться и не издавать ни звука, потому что видеть вошедший меня точно не может. Но это не помогает. Слепой замер посреди комнатки, чуть приподняв голову, и шумно вдохнул воздух. Делает шаг в мою сторону и, схватив за руку уверенным движением, тянет в комнату. Какого чёрта? Как он понял, где у меня рука?       — Табаки, твои предсказания стали сбываться слишком буквально.       Комната. Верхний свет выключен, горят только две настенные лампы и потрёпанный красный китайский фонарик. Несколько двухъярусных кроватей, три одноярусных вместе в центре. Много полок с кучей всевозможного хлама, который так и норовит с них свалиться. Огромный воздушный змей над общей кроватью. Романтичный курящий силуэт на подоконнике за шторой. Македонский у кофеварки. Горбач кормит Нанетту, сидя на тумбе по-турецки. Толстый в своём ящике булькает в сторону окна. Стервятник и Сфинкс играют в шахматы на общей кровати. Табаки рядом собирает бусы из ореховых скорлупок, шумно комментируя партию. Блондин Чёрный, вероятно, спит на своей кровати, спиной к комнате. Не хватает Лэри и… Курильщика. Какой сейчас момент книги?       Не ожидавшая увидеть чужого человека ворона громко каркает и улетает на шкаф. Горбач озадаченно смотрит на меня. Лорд сначала поворачивает голову, а после флегматично отодвигает занавеску, так и замерев. В руке сигарета, на коленях книга. Волосы длинные. Курильщика нет, как и развешенных повсюду сушащихся шапок и носков. Как и девушек. За окном светло и вроде зеленеет дворовый дуб. Снова август? Стервятник один. Август перед событиями книги? Весело.       — Ты кого к нам привёл, Слепой? — вскидывается писклявый голос.       Сфинкс вопросительно смотрит сначала на меня, потом вожака, а после на Шакала. Лорд чуть морщится.       — Ты сам весь завтрак орал, что к нам должны явиться гости.       — Наружные гости нам не нужны! Ещё и девчонка! Где это видано? — либо мне кажется, либо Шакал не столько возмущается, сколько радуется, а шумит в таком ключе только для вида. Он же всегда шумит, а тут такое событие. Может, ещё и песенку про появление пришельца из другого мира сочинит.       — Почему ты решил, что наружная? Вроде, похожа на нашу, — Лорд упускает момент, когда сигарета дотлевает до критической массы пепла, из-за чего серые хлопья шлёпаются на книгу. Он тихо ругается, отпустив занавеску.       Интересно, что во мне такого заметил Лорд? Что-то из украшений? Кольца, серьги, браслеты, подвески, значки? Всего этого на мне в избытке. А в наружности тут так не носят? Оу, у меня же ещё перья в волосы вплетены. Где-то в книге было упоминание, что местные ходят, все обвешенные побрякушками. Но это буквально всевозможные амулеты: болты, мешочки, булавки. На мне тоже есть амулеты, хоть и выглядят они более консервативно. Мимикрирую под свою действительность. Книга довольно старая, какой год — непонятно, сотовый лучше не доставать, кто знает, чем это чревато. Там часы есть.       — Добрый вечер, — улыбаюсь и достаю из кармана кусок пирога. — Рыбный. Тут совсем немного, но он очень вкусный. А ещё у меня есть немного конфет и совсем нет часов.       Табаки тут же выхватывает у меня пакет и, обнюхав, жадно жуёт, сверля меня испепеляющим взглядом.       — А вкусно. Будешь? — он протягивает пакет Стервятнику, но тот морщится, отстраняясь.       — Интересная у вас комната. Постоянно что-то происходит.       — Она появилась в коридоре из ниоткуда, — Слепой берёт гитару и садится на общей кровати рядом со Сфинксом, тренькает на ней, свесив волосы на струны. — Пахнет наружностью, но ещё Лесом, — после этих слов Табаки откладывает еду и скорлупки, подползая к краю. — Пока останется тут. За ночь придумаем, что с ней делать.       — Точно нет часов? — он прищуривается, смотря на меня снизу вверх, но так выразительно, что начинает казаться, будто сверху вниз.       — Ты же знаешь, что нет, — я тихо смеюсь, доставая из кармана упаковку Ментоса. Леденцы по всем карманам и сумкам распиханы. Вечно в автотранспорте укачивает, только ими и спасаюсь. — Будешь? — я неосознанно копирую ранее заданный вопрос. Простой как три копейки.       — Буду.       Выдавливаю из фальгированной трубы одну на худую смуглую ладонь, Слепому сразу две — вторую он тут же суёт в рот Сфинксу. Стервятник отказывается, но как-то странно на меня смотрит, не моргая. По спине пробежал холодок. Я не особо поверила Курильщику, когда он сказал, что вожак Второй — неприятная личность. Не верю и сейчас. Просто есть в нем что-то на первый взгляд отталкивающее. Но у кого из нас нет минусов?       — Сегодня внеплановый вечер сказок, — объявил Сфинкс, тяжело вздохнул и почесал подбородок о плечо. — Сядь с нами, расскажи свою историю, — он осматривает доску у ног. — Ты победил. Останешься у нас?       Конфеты Шакалу явно понравились. Отдала оставшуюся пачку, чтобы задобрить местное маленькое противное божество. Хочется пошутить, сказать что-то вроде «Я, наконец, нашла тебя. Знаю, что это ты». Либо как-то иначе просигнализировать о том, что знаю о его роли на изнанке. Но, во-первых, непонятно, во что это для меня выльется. «Прыгунов и ходоков не существует» ведь. Во-вторых, на самом же деле там, на изнанке, я его не нашла. Пока ещё.       Лорд и Горбач перебираются на общую кровать. Табаки собрал рукоделие и ненадолго занырнул под одну из кроватей. Слышится перезвон стекла. Македонский раздал всем по стакану. Мне тоже сунул, хоть я и пыталась отказаться, представляя, что сейчас будет. Слепой перебирает струны, наигрывая что-то ненавязчивое, еле разборчивое. Скинув кеды, устраиваюсь на краю кровати. Первое время немного странно и неуютно, но уходить совершенно не хочется. Приняли меня довольно спокойно, что на самом деле выглядело не слишком правдоподобно и ещё раз напомнило — это, всего лишь галлюцинация. Обморочный бред.       И китайский фонарик погасили.              Оно растёт не посреди леса, а на особой поляне, недалеко от города. В его ветвях часто спят птицы, потому что им там очень спокойно. К его поляне приходят местные звери, чтобы поохотиться. Собак оно прогоняет, а котам позволяет ловить мелких грызунов только, чтобы те не портили корни.              В том городе очень тепло. В доме живут пожилой известный певец, отошедший от дел, и очень смелая девушка, в прошлом его поклонница. В том городе дышится легче, в воздухе витают свежесть моря и пряность хвойного леса. В том доме живёт горькая история со сладким послевкусием. В том городе сбываются мечты, но сбываются очень странно. В доме живут тепло и уют, облепиховый чай и яблочный пирог.              … а в шляпе этой живёт злой старый гном. Если в полнолуние встать с ней в руках лицом к заходящей луне и повернуть три раза, а затем положить на землю отверстием вниз, то на следующую ночь на том же месте можно найти горшочек с печеньем.              В неясном свете луны, прикрытой облаками, и уличного фонаря, пробивавшегося через занавеску, лица еле различимы. Я помню, кто где сидел, но парни время от времени перемещаются, а стакан в руках то и дело наполняется. Радует мысль, что настойки, употребляемые в этот вечер, местного производства. Однако даже и не знаю, что хуже: выпить из банки со скорпионом или побегать по лесу в обличье кота. Во время одного из перерывов Табаки подбирается ко мне поближе.       — Я всё на твой браслет смотрю. Что на нём написано?       — Какой? — после выпитого тело слушается не полностью. Приподнимаю руку и пытаюсь сфокусировать взгляд на буквах, которые, как обычно, съехали на внутреннюю сторону запястья. «ХТОНЬ» — гласит надпись, только вот брюшко у мягкого знака смотрит в другую сторону. — Я плела его сама. Только в магазине бусины с русскими буквами были некрасивые. Взяла английские. А мягкого-то знака нет. Пришлось перевернуть букву «Р».       — Давай обмен, ты мне браслет, а я тебе… — он помедлил. — Бусы из скорлупок. Только завтра, я доделать не успел, а готовых сейчас нет.       Свет блеснул, отражаясь от жилетки парня, обвешенной всевозможными побрякушками.       — Может, лучше значок? Это не будет слишком высокая цена?       Молча отстёгиваю карабин, снимая браслет с руки. Шакал немного мнётся, видимо, не хочет расставаться с сокровищем, но всё же снимает маленькое, казалось, стеклянное округлое нечто. Меняемся. Мои запястья очень тонкие, а браслеты креплю так, чтобы сидели плотно. Но даже при этом на худенькой, словно веточка, руке Табаки плетёный ремешок болтается. Сую значок в карман, надеясь, что он не повторит судьбу улитьего домика в руках Слепого.              Они такие горячие, что, даже просто стоя рядом, можно обжечься. Трогать их могут только специально обученные люди в особых перчатках. Эти яйца развозят по избранным домам и дарят маленьким годовалым детям. Съевший такое яйцо научится летать.              Время от времени ловлю на себе выразительный взгляд Стервятника. Крупные остекленелые жёлтые глаза коротко поблескивают, освещённые луной. Такое трудно не заметить. В какой-то момент провожу рукой по шее, и в моем слегка затуманенном сознании всплывает идея. Опускаю руку ниже, смотрю при этом в сторону вожака Третьей, который отвлёкся на собственный стакан. Мой, к слову, опустел уже давно. Надо бы наполнить, а то слушать местные сказки на трезвую голову не так интересно, смысл считывается хуже. Тем более, скоро моя очередь. Толстовка расстегнута, а на чёрной футболке болтается маленький ключик. Прячу его под ткань, чтобы не смущать птицу, подползаю ближе.       — Красивый, да? — смеюсь. — У меня тоже страсть к ключам. Особенно к бесполезным.       Стервятник криво усмехается, а я лезу в карман за связкой.       — Тот, что на шее очень дорог для меня. Подарили. Но у меня есть ещё один, — снимаю со связки ключ, найденный утром.       Птица, растроганный таким жестом предлагает отдать взамен один из своих ключей, достаёт позвякивающую связку и замирает, уставившись на мой.       — Хей, всё в порядке?       Он приподнимает железку и внимательно рассматривает, подставляя под уличный свет.       — Не спите. Чья там очередь?       Расталкивают Лэри. Он сонно чешется. Несколько минут висит тишина, разбавляемая только лёгким звяканьем — Стервятник озабоченно считает ключи на связке. Лэри начинает историю про снеговика, и со всех сторон раздаются стоны. В него прилетает подушкой, а птичий папа придвигается ко мне чуть ближе.       — Откуда он у тебя?       — Нашла утром в траве около дома. А что такое?       — Это мой ключ. И он очень важен, — помедлив он снимает другой ключ. Поменьше, поизящнее, поновее и отдаёт мне. Хочу возразить, но он уже убирает связку, а меня толкают, сообщая, что пора рассказывать.              Одна из них — демон, ещё одна — капитан пиратского корабля, двое мужчин на самом деле — одна женщина, а ещё двое — один мужчина. Времена года не властны над их двором. Нет, сезоны послушно сменяются, согласно общепринятому календарю, но очень часто, выходя во двор, жильцы дома выходят в совсем другой двор. Каждый из них время от времени творит свой мир: тот, где всегда октябрь; тот, где небо ночью абсолютно белое; тот, где здания живые; великие тёплые и ледяные пустыни; и просто мягкое тёплое лето.              Пока я рассказываю, в стакан подливают чего-то очень тёмного. Закончив, принюхиваюсь, а по спине бегут мурашки.       — Это хвойная? «Горная сосна»?       — Она самая! Моего производства, — Табаки невероятно горд за настойку и свои «кулинарные» способности, о чём тут же сообщает собравшимся. — О моих творениях даже гости знают.       Пью осторожно под заинтересованными взглядами. Не давлюсь и не кашляю, коротко причмокиваю, изучая послевкусие. Мой любимый напиток джин-тоник, а временами пью просто голый джин. Настойка ярче и имеет более пряный привкус, но в целом ничего катастрофического. Довольно приятно. Улыбаюсь.       — Лучше этого в жизни ничего не пила, — смеюсь, коротко коснувшись локтём бока Табаки. Он улыбается ещё шире, расправляя плечи. Кажется, что вот-вот начнёт светиться от гордости и удовольствия. Слушая сказки, постепенно опустошаю стакан, стараясь растянуть удовольствие.              Они ходят через пустыню, передвигаясь на верблюдах. Но не обычных, а верблюдах-великанах, на которых залезают с помощью специального мостика с крыш двухэтажных домов. А поместиться на таком верблюде могут сразу впятером. Они возят в город, стоящий посреди пустыни, золото. Взамен жители города отдают им специальный напиток, благодаря которому они могут жить на столетия дольше обычных людей.              Со временем голоса становятся более сонными, Македонский накрывает сидящих, лежащих и прочих присутствующих одеялом. Последнюю сказку, которую я слышу, рассказывает, кажется, Слепой. В таком состоянии сложно разбирать голоса. Начинается история с описания болота, а дальше я не слушаю. При каждом движении кружится голова, а тело совершенно ватное. Лежу, кутаясь в свой кусочек одеяла, осознавая, что стала частью чего-то многорукого и многоногого, тёплого и болтливого, стала хвостом или рогом. Это не так уж и важно, потому что слишком давно мне не было так уютно.       А сейчас мне просто хорошо…              Проснувшись утром, я на автомате сходила в ванную, почистила зубы и, только вернувшись в комнату, поняла, что одета в уличное. Толстовка, не мокрая, но пахнущая дождём, футболка, штаны и носки. Сунула руку в карман и с недоумением достала из нее маленький значок. Металлическая кругляха, на которую налеплено стёклышко в форме… кажется, рыбий глаз называется. А внутри картинка — компас. Или роза ветров?       Смутно припомнила события прошедшего вечера: зашла в дом, свет горел только в половине здания — чёрт бы побрал обслуживающую компанию — поднялась на лифте, зашла в квартиру и… Голова гудела так, словно я домой вернулась не с работы, где в наличие из крепких напитков только чай, а из ночного клуба, изрядно выпив.       В другом кармане обнаружилось несколько листов бумаги со скетчами, что-то смутно напоминающими. Какие-то башни-грибы, осенний город и замок на парящем острове… Вспоминая, тут же полезла в телефон проверять фотографии. Последние несколько кадров — молочный, с лёгкой прозеленью туман. Только на одном из них крупное оранжевое пятно посередине.       В груди коротко кольнуло. Тяжело вздохнув, пришпилила рисунки к стене булавками и пошла готовить на завтрак сырники и заваривать клюквенный чай.