Легенда о пенистой любви

– Уединение от сих людей и сей реалии жизни порой залечивает сердце и залатывает душу, взамен становя их ни одному не покорной святынею... Да только не прожить человеку одному, без другого человека и любви его. А приобретя такого, не стать полюбленному кем-то одиноким даже в мире мертвецов, и пусть разносится плоть его, да жизнь на волнах, а грудь его – впредь не подымается на вздохе. –

***

Был когда-то на свете белом один художник, словно поцелованный Богом. Творил он на диковинку душевно, запечатывая на холстах бледных рукописные истории. Творил тот на изгибе эмоций, да так, что заключал он в красках картин своих души его бедных чувств, дабы боле не пронзиться ни счастием, ни печалью. Безопасил он себя от сия мира. Мира крайне жестокого, до страха коварного. Легче ему было заточить все свои радости и грусти в трагичных изображениях, загубив их под мускатной кистью, нежель терпеть взлёты за падениями всю судьбу свою, обжигаясь на людях. И всё равно тому было, что скажут, мол, без сердца он живёт и не стыдится – пути ему подобраны, а мир его внутренний станет закрыт ото всех, кто будет рядом, скрыт. Вся красота судьбы пусть его останется лишь цветами по бумаге... Скитался он по городам, убывал по морям. Торговал он в них картинами из-под руки своей и продавал со всеми чувствами, на то и хорошо зарабатывал. На деньгу эту он и жил, и продлевал странствие своё, потеряв навеки дом свой и радость в нём. Повидал он красавиц много, но бездушен был к любви их. Были они ему слабы, грязны, безыинтересны, пока мир его бесчувственный так и стоял в чёрно-белом цвете. Тело его тлело вместе с душою. И так, бродя в стране тому неизвестной, зашёл он в одно утро в городок старинный, ещё жилой, с названьицем звучным – провозгласили его местные Маритимус за выходы к просторам морским и ярым, что волновали и сердца влюблённые, и сердца одиночные, поэтичные, что отдалены были от чувств счастливых и честных. К каждому отыскало б море подходы, каждого б приняло и к берегу, и на гладь свою... Блуждал тот по месту непростому, осматривал его с холодом, проходя так до самого побережия морского. На пути его нередки были дорого облаченные люди, что накрывали лицо того презрением. Берег этот предводный был ветх и песчан, заглатывая обувку. Шёл он вдоль соленых вод, пробивая себя на малые струйки вдохновения и жизни. А у бережка того, виделось всё ближе с каждым шагом, заседала девушка, чей вид красили битьё о ноги её волн и покрики беспокойных чаек, вестивших ей о непогоде. Та безмолвно подняла на творца свои очи. Очи плаксивые, как небо голубые. Голубы и как мёртвая водица здешних мест.

– Здравствуйте.

Она щебетнула тихо, да только голос её так напомнил тому ничто иное, как надводные птичьи крики поблизости от них, что не по себе стало... Столь же подорваны, с каплею раздражения для него на крыльях своих.

– Вы не жалаете разговаривать? Извините мою наглость.

Да заново поникла.

– Расскажи, что же за горе такое удивительное, о котором стоит лить столько слёз? Бессмыслица.

Проговорил он таким же холодом. Холодом далёких айсбергов.

– Отец мой погиб, загрызанный голодными лесными зверями. Остались от него одни лишь обрубки рук, ног и личика...

Да лишь на доверие её, отвечая, спины той коснулся только плащ его уходящего в новые дали силуэта, сопряжённый мрачным:

– То уже прошло. Не вой о том, чего не вернуть.

Оглянулась она на облик его мужской, удаляющийся, в растерянности, но более им не было говорено и короткого словечка – звучал один лишь его ход по пескам. И он задержится здеся: вид этот приморский редкостный, скалы его остры... Благодать божия для творений-шедевров. Да и глаза их, открою затворы тайны, ещё не раз сведёт это море. Оно и разведёт.

***

Ночь сменялась днём, а день переменялся в ночь. Прошедшие дни мелькали пред ними забвениями... Художник тот открыто задерживался в городке. Поезд его плановый ушел двумя днями ранее. Кто знает, виной ли тому та горе-девушка, прибывающая к побережию песчаному день за днём, где только те и виделись, разделённые обрывом, на чём и писалась его живопись, да только становился несчастный жёстче. Был прохладнее. Скрытнее. Может, и полюбил он, но чувства эти прененавидел. Отрицал. Сходил с ума целыми днями. Да до того, что творения его писались после заката дня, когда девы на берегу уже б не было и в помине. Не знал он, как осчастливить её, потому и резал по сердцу её от силы чувств своих и не понимал тот, как взяться за её руку спасения, потому и только ломал ей пальцы, пытаясь ухватиться. Но однажды рёв её слёз прибрежный стал сильней. Стал слышим даже на высотах. Не сдержал он тогда себя и клятву отстраниться от той, спустился к морю медля, словно невзначай... Встал подле той он, и завелся разговор. Хрипло она, чрез плач говорила, что есть в том городке мужчина один, кому приглянулась та давно. Что хотел он воспользоваться ею, телом её, приглашая временно погостить в пустой дом свой. Что раздевать уж принялся, но разбила до осколков та вазу хрустальную о мужскую голову. Вазу родителей его, за что ему, кажется, пришлось несладко, оттого, что ей угрозы пошли после. Мала была вазочка, да тонка – остался он при сознании, но поспела девушка тогда сбежать. Гнев разбил художника до зрачков сужения. И докоснулся он волос нежеланно любимой, обещая месть. Призвал он мерзавца письмом на дуэль тем же вечером. И вызов тот был благородно принят.

***

Свершалась дуэль от опороченной женской чести пасмурным полуднем. На деньги последние купился им пистолет, накрываемый плащом. Повстречался он с возлюбленной накануне, перешёл вдруг черту, да поцеловал её мягкие губы, увенчивая их прощание. Назначился местом встречи тот же обрыв, где однажды творились его художества. Понизу не оставалось и клочка прежних берега и песка – одни только злые камни, скормленные водой. Были они на самом краю. Зажидал проклятого оппонента тот, вдыхая в себя никотинов яд последней сигареты, найденной в кармане. Зажёг он её, как сердце его зажглось, когда нашел он девушку ту, и втянул дым в себя такой же отравой, как и травили его любовные чувства. Так и обидчик тот наконец явился. Вальяжен шагом, зол глазами. Упёрся взглядишком он в спину ему, вынудив обернуться. Врача те не вызвали на поле боя. Лишь секунданты оказались по оба бока от них. Шаги за шагами. Сосредоточены мускулы были обоих. Но прогремел выстрел первый без предупреждения. Покачнулся художник на месте, да осел на колено, схватывая живот. Рычал он, непосильный принять происходящее. Глядел тот в морду дуэлянта, что хмыкала превосходством, и гнев предсмертный его возрастал. Облокотился творец на руки, да поднялся из последней его силы. Сжалось в ладони его холодное оружие, вытянуто стало его предплечье. И безразлично ему было на тяжесть тела, безразлично на помутнение в своих очах.

– Ты обязательно должен огрести... Своё.

И тут же однозарядный пистолет извлёк из себя пулю. Смертельно выстрелил художник. Выстрелил в незащищённое лёгкое оппонента. Выстрелил, прежде чем качнулся к скальному обрыву и рухнул в самое море, безвольный от травм своих. И только пал тот на моря волны, рассыпалось тело его по глади мутной, да серою пеной, прибившейся к скалам-глыбам. Обрушился берег тогда под водою, уходя в бездну. Завыли чайки тогда, словно в муках. Разразилась морская соль тогда бешеным течением. Лишь так было принято провожать у них в последний путь.

***

Слёзы выпрыснули из глаз девушки ручьями, только той сообщили смертную весть. До ночи глубокой проплакала она с сердцем расколотым, а под полночь принялась наводить скромный порядок. Вычесала она волосы свои деревянным гребнем до́ блеска, утерла слёзы материнским платком, надела лучший наряд свой, да на прощание с милым. Дорогой наряд – в голубизну платье, подаренное отцом-купцом незадолго до его кончины... И выдвинулась она в свой путь.

***

Принимало море обнаженные пяты её с трепетом, блаженством, только прошла та через грань меж сушей и влагой, ступая в воды соли. И только соль та прошла промеж пальцев ног её, поднялись страшны волны на море, докасающиеся до щёк её, до губ, да рук. Не было паники в груди её, да и никто б поверил, но ощущала она, что был это он. Он здесь. Столь же небрежен, столь груб, он ополаскивал её личико знаком нежности, и она тут же растворилась в мгновении том, прикрывая опухшие очи. Так молись теперь морю своему, девочка, любимый непременно услышит зов любви твоей и ответит.

***

...Ты уходить не смей – останься, Как ты осталась прошлым днём. Я закружу тогда волною в вальсе, Вернусь к тебе кошмарным сном. Прошу, не уходи – останься, Как оставалась днями до, И сердце пусть убудет в танце, Пусть будет счастливо оно...