arrenditi ai tuoi desideri.

      Выражение лица Чайльда, затуманенного собственной горячностью, исполненного нетерпеливым, порывистым желанием взятьвзятьвзять, подмять под себя, чтобы в конце концов получить такую необходимую, такую нужную, точно воздух, разрядку — это то, ради чего Скарамучча пожертвовал бы… Многим.       Потому что такой Чайльд — почти пластилиновый. Потому что такой Чайльд готов сделать всё, что только Сказитель скажет, лишь бы оказаться внутри, лишь бы наконец-то почувствовать, как сильно и хорошо его, Тартальи, член сжимают стенки, когда он вгоняет член по основание, рефлекторно толкаясь так, чтобы заполнить Шестого полностью. И потому что такой Чайльд — абсолютно ведомый.       Он обнажëн, он красив и горяч, он возбужден настолько, что, кажется, ещё немного — и поедет головой, распаленный лаской. Сойдет с ума и слетит со всех возможных катушек, не в силах одолеть собственные желания.       Незадача какая — Чайльд привык получать то, что хочет, и ни капли не сомневаться в том, что заслуживает полученное. Чайльд всегда идёт напролом, кромсая всё перед собой и голыми руками заполучая нужное, лишь бы добиться желанной цели. Сделать так, как нужно ему и доказать, что он — хозяин ситуации.       Сказитель же… так не думал.       Рука крепче проходится вдоль члена, сжимая головку ладонью и тонкими пальцами, чтобы размазать смазку по всей длине. Губы на ощупь толкаются, выискивая чайльдовы, сталкиваясь с ними же зубами и языком, пока ладони Одиннадцатого не пытаются пробраться ниже, чтобы в конце концов стянуть со Скарамуччи шорты. И взять себя в руки оказывается труднее, чем думалось прежде. Шестому требуется добрых несколько секунд, десяток, чтобы собрать волю в кулак и чтобы не поддаться соблазну получить разрядку так же быстро, как и Тарталья. К его, Сказителя, счастью, эмоциональные потребности оказываются сильнее.       — Нет.       Но это не отрезвляет. Чайльд не слышит. И потому — приходится убрать свою руку, цепляя испачканными предэякулятом пальцами рыжие пряди, чтобы оттянуть от своего лица Аякса.       — Я сказал нет, — шипит, тяжело дыша, и в совершенно мутные-мутные, совсем ничего не смыслящие глаза смотрит внимательно, едва ли трезво, шумно сглотнув.       — Скара…       Чайльд выглядит растерянным, совершенно ничего несмыслящим слепым щенком, мычущимся к руке и телу — ближе к Скарамучче, чтобы со скулежом выпросить ласку.       И, о. Он точно её получит. Но не сейчас.       Тяжело дыша, Сказитель делает ещё один глоток воздуха, сухие от частого дыхания губы облизывая, прежде чем полушепотом ответить:       — Ты ведь должен быть хорошим мальчиком, Чайльд. Такой послушный мальчик обязан слушаться своего хозяина, правда? — низко, тяжело выговаривая превращающиеся в патоку слова, Сказитель продолжает удерживать чужие волосы так, чтобы не позволить Одиннадцатому шевельнуться лицом. И забавится почти, наблюдая весь сложный-сложный мыслительный процесс на веснушчатом лице напротив, когда Чайльд пытается осмыслить услышанное, прежде чем сдавленно кивнуть. Очаровательно.       Аяксу действительно стоит огромных усилий сдерживаться. И эта терпеливая покорность не меньше, чем восхищает.       А Скарамучче определённо нравится вышагивать, маршируя по грани дозволенного — испытывать Чайльда ровно столько, сколько вздумается, играясь и дразнясь, точно резвясь не с огнём — с самым настоящим адовым пламенем. Полыхающим в ворохе рыжих волос и между рëбер, вздыбающемся с каждым ударом сердца о грудную клетку и норовящего сжечь всё вокруг.       — Что ты хочешь? — сухо, хрипло и встревоженно спрашивает Аякс, точно зная, что какой-то простой и маленькой условностью не обойдётся.       Улыбка у Сказителя почти хищная, такая, что ничего хорошего не предвещает. Дышит загнанно, воздух совершенно сухими губами хватая, а скалится всё равно — заносчивый паршивец, — пока взгляд Тартальи пытается сфокусироваться на бледном лице.       Секунда, две, десять — в фиалковых глазах напротив почти заметен момент, когда в голове что-то щелкает, словно в ту же секунду Скарамучча осознает что-то своё, и он выпускает чайльдовы волосы, чтобы оттянуть его совсем от себя, приподнимаясь и совсем опускаясь ногами на пол.       Недоумение Одиннадцатого полнит комнату звонче, чем переливающаяся трель колокола и громовой раскат.       — Что ты хочешь? — сухо вторит Аякс, поворачиваясь следом и опускаясь на край дивана, неотрывно всматриваясь в спину Сказителя.       Ответа по-прежнему не следует. Вместо него — короткий шорох выдвижной тумбы и лязг металла, ударяющегося бляшками друг о друга. И только когда Шестой оборачивается, сжимая в руках вполне хорошо распознаваемый поводок с ошейником, внутри всё сжимается.       — Такому хорошему и послушному мальчику ведь не составит труда доказать хозяину свою верность, правда, Чайльд? — Скарамучча скалится, улыбаясь во весь рот своими кафельными зубами, а Чайльд чувствует, как от одних лишь слов внутри всё сжимается, стягивается в тугой-тугой узел.       Сказитель был неизменен в своих капризных, властных замашках, которые неизменно требовалось удовлетворять, потому что сталкиваться со взбеленившимся, совершенно не покладистым, точно одичавшим и царапающимся, стоит поднести руку, котом, Одиннадцатому не хотелось.       И если он хотел уступок от Сказителя в перспективе, то требовалось и самому идти на уступки. Идиотская обоюдность.       Шестой клонит голову на бок, на ощупь пальцами расстегивая замок на ошейнике, прежде чем показательно-призывно похлопать по собственному колену:       — Тебе нужно прямое распоряжение, Чайльд? Или ты справишься без моей команды?       Тарталья шумно сглатывает.       А после — подкосившимися, совсем ватными коленями опускается на пол, несдержанно выдыхая, прежде чем упереться ладонями в ковёр.       Едва ли он мог представить себя раньше, допускающим такое перед кем-то. Выслуживающимся перед кем-то, вроде Скарамуччи.       А в голове туман только. И его, Сказителя, белоснежные бëдра, выглядывающие из-под ткани шорт.       Целовать.       — Мой замечательный, — вполголоса, самым одобрительно-слащавым тоном выговаривает Шестой, цепким взглядом устремляясь на лицо напротив, желая уловить каждую-каждую эмоцию Чайльда, пресытиться всей растоптанной чайльдовой гордостью, врученной Скарамучче, и насладиться его же — Чайльда — обожанием.       Ладони болюче из раза в раз упирается в твердый ворс ковра, стоит пройти ближе, прежде чем оказаться подле Сказителя со стойким ощущением того, как сердце пытается пробить грудную клетку. И когда прохладные пальцы касаются подбородка в неизменно властном жесте, негласно заставляя приподнять голову вверх, Аякс в самом деле готов заскулить.       — Само очарование, Чайльд. Ты великолепно смотришься на коленях.       Выдох. Вдох. А кислорода в легких не прибавляется.       Дышит ли Чайльд вообще?       Ладонь Сказителя скользит выше — от подбородка к щеке — в медленной вальяжности, прежде чем опускается на рыжую макушку, мягко почесывая за ухом. И Чайльд, стоит почувствовать такую ласку, льнет к руке, подставляясь больше-больше-больше, лишь бы заполучить хозяйского внимания. И довершением — сухими губами мажет по запястью, зацеловывая в выражении собственной слепой доверчивости.       За раскатистым, низким смехом Шестого следует лишь ощущение прохлады ремешка на шее, затягивающегося и приковывающего окончательно. Металл привычно жалит кожу, заставляя едва-едва зашипеть, прежде чем распахнуть глаза снова, устремляясь взглядом вверх.       И глазах ни капли жалостливости, не просьба о милости, не уязвленность — всепоглощающая покорность, готовность рвать глотку каждому, кто посмеет прикоснуться, сотворяющее — держущее на себе всё нутро — желание быть рядом. Несмотря ни на что. Так, словно Аякс от него неотделим.       Сказитель тянет поводок на себя, ближе, тонкими пальцами сжимая ремешок ошейника вместе со скомканным в ладони поводком, вынуждая уткнуться в собственное бедро щекой, и Чайльд гулко мычит, оказываясь прижатым носом к чужому члену через ткань.       И всё… интуитивно становится понятнее. Особенно тогда, когда цепким слухом Чайльд улавливает тихий, но протяжный и довольный выдох. Скарамучча был возбуждён не меньше, чем Чайльд, но держался — из своего непомерного упрямства, конечно, — значительно стойче. Не столько сила воли, сколько подвластность собственным желаниям — Шестой с горячей головой бросается во все свои прихоти, не сознавая ничего, кроме того, что ощущает.       И в чем чувствует потребность, разумеется.       А когда дело касается Чайльда, врученного едва ли не в самые руки Сказителя со всей покорностью, то разгуляться действительно хочется.       Кончики пальцев свободной руки скользят к чужому подбородку с едкой, но поощрительной усмешкой, истинно довольной положением вещей. Едва-едва царапая ноготками под подбородком, Сказитель мягко почесывает кожу, так и не выпуская Чайльда из-под собственного контроля.       От касания Аякса же ведёт еще сильнее — так, что тот плотнее носом жмется к ширинке, чуть приоткрывая губы, чтобы через плотную ткань шорт обхватить член на ощупь, зная, что практического толка в таком касании мало, а эстетического удовольствия — вдоволь. Он гулко и низко мычит, прижимаясь распахнутым ртом, прежде чем отстраниться, протягивая одну из рук к бегунку на молнии, чтобы тут же встретиться с чужим одобрительным взглядом:       — Нет ничего лучше на свете, чем то, что ты так хорошо меня чувствуешь. Постараешься быть для меня достаточно хорошим мальчиком, Чайльд? — Шестой клонит голову на бок, заигрываясь в собственной игре, и что-то внутреннее, вечное-многолетнее пробуждается в самой глубине, смешиваясь с гордостью, отчего действительно по-волчьи хочется оскалиться. Но Сказитель, кажется, ощущает грань слишком хорошо, а потому совсем негромко добавляет: — Ведь только самый лучший мальчик сможет затолкать в меня свой член поглубже, м?       И — всё.       Тарталья сыпется, словно никакой гордости да самоуважения и не было.       — Пожалуйста.       Это ожидаемо вызывает довольную-довольную улыбку, мерцающую сверху.       — Ты знаешь, что нужно сделать, — Шестой произносит это самым невозмутимым тоном, какой только можно представить, и Чайльд почти готов заскулить от того, насколько мало оказывается собственной выдержки. А ведь, казалось бы, терпеливость — его важный профессиональный навык.       Взгляд, с которым Чайльд расстегивает ширинку, дернув молнию вниз и оттягивая ткань шорт вместе с бельём, оказывается настолько рассредоточенным, размытым, что только по одним лишь мутным глазам совершенно-точно ясно, насколько сильно его ведëт.       Все растекается перед глазами и у Скарамуччи в тот момент, когда горячий и влажный рот принимает головку, мягко скользя по ней же языком — на пробу, — прежде чем с бесстыдным и несдержанным причмокиванием выпустить её изо рта. Невольно стягивая ремень в руке крепче, Сказитель практически осознанно не позволяет Аяксу отстраниться, бессильно нуждаясь в оказываемом внимании — настолько, что заходится звучным и громким стоном, стоит Чайльду, осмелев, взять глубже — вполовину, приноравливаясь.       Ошейник с каждым движением брякает, ударяясь металлическими бляшками друг о друга, а то, как Аякс стискивает в руках упавшие к ногам Скарамуччи шорты, старательно-старательно втягивая щеки и вбирая член в рот как можно глубже, заставляет едва ли не терять равновесие — ноги подкашиваются, отчего совсем хочется свалиться или по меньшей мере усесться, чтобы перестать контролировать положение стоя. Но вид, разумеется, открывается замечательный: всецело подчиняющийся, обнаженный Чайльд с одним лишь ошейником и раскрасневшимися губами, растянутыми вокруг члена — это лучшее, что можно увидеть. Сродни «увидеть Фонтейн и умереть» — во всей восторженности самобытных ощущений.       — Блять, ты., — слов оказывается недостаточно, чтобы сообразить хоть что-то, задерживая дыхание и напрягаясь, чтобы не кончить слишком спешно и рано, чтобы растянуть удовольствие на хоть сколько-нибудь еще времени. Скарамучча лишь, ослабив хват на ошейнике, забирается рукой в волосы, хватаясь за рыжие пряди и натягивая на себя чужой рот крепче, толкаясь так глубоко, чтобы позволить головке проскользнуть по нëбу в горло, ощущая заднюю стенку и слыша, как Чайльд волей-неволей закашливается, рефлекторно давясь и напрягаясь всем телом.       И что поражает больше, чем чайльдовы возможности — это его, Аякса, желание в самом деле принести удовольствие хозяину, заставляющее Тарталью, только отстранившись, с новым глотком воздуха насадиться на член горлом снова, преданно и исступленно глядя снизу вверх. И это распаляет хлеще, чем что-либо внешнее: всецелая покорность приятнее и лестнее, чем красота, пусть и Чайльд одаривает сразу всем.       Скарамучча крепко-накрепко цепляется за чужие волосы, не желая ни на секунду лишаться слишком сладостного ощущения горячего и влажного рта на члене, плотно смыкающихся вокруг него же припухших губ и протяжной вибрации, когда Чайльд запалисто гудяще мычит.       Лишь каким-то краем сознания, совершенно отдалённой, едва ли трезвой частью сознания Сказитель цепляется за чужие жесты, невнимательно, но сосредоточенно наблюдая за Чайльдом, чтобы обнаружить, как тот свободной рукой тянется к себе, касаясь собственного члена. И тут же — Шестой предупреждающе шипит, выразительно, насколько то вообще возможно, глядя сверху вниз: рано.       — Убери, — произносит Сказитель, и утвердительности тона оказывается достаточно, чтобы воздействовать на Чайльда должным образом. Аякс действительно убирает свою руку, плотнее смыкая губы вокруг члена, и вновь кидая умоляющий взгляд снизу, лишь бы, кажется, выпросить хоть что-то — не исполнение конкретного пожелания, а всё и сразу.       Скарамучча щедр на похвалу, щедр на то, чтобы удовольствие получали оба, но Сказитель прекрасно знает, что заслуженное удовольствие — самое приятное.       Как и знает то, что если оттягивать ласку, раздразнивая ею же, то восприимчивость только обострится.       И именно поэтому всё, что получает Чайльд — еда ощутимое поглаживание по щеке, за которую привычно и слишком приятно скользит головка, заставляя вновь низко и несдержанно застонать.       Да так, что по бëдрам проходится приятная, сдавливающая судорога.       В какой-то момент Сказитель достаточно остро ощущает то, как сильно он становится зависимым от каждого крошечного, едва дышащего и шевелящегося в кукольной груди чувства, которое бесцеремонно и нагло вызывал рыжий, сидящий, Бездна побери, у самых ног. С самым покорным и по-блядски приимчивым, отзывчивым видом.       Очередной рваный выдох сопровождается звоном металла на ошейнике, когда крепление ударяется о бляшку на поводке, заставляя вновь на несколько секунд вернуться в реальность. И, кажется, только для того, чтобы, только сталкиваясь с мыслью о том, как славно было бы почувствовать Чайльда внутри снова, сдаться порывистому и торопливому желанию получить то, что хочется.       Терпением Скарамучча не славился никогда, а уж тем более в вопросе совладания с собственными чувствами.       И в этом было слишком много общего с Чайльдом, наверное. В том, чтобы самозабвенно отдаваться каждой своей воле — уж точно.       Когда Чайльд едва закашливается, давясь собственной слюной и едва-едва отстраняясь, чтобы сделать жадный глоток воздуха, выдержка Скарамуччи пузырится и лопается, взрываясь за одну-единственную секунду разом — целиком.       Он крепче сжимает в руке поводок, утягивая Тарталью выше, и тот понимает без слов, — привычно уже, — кое-как поднимаясь с коленей на ноги и упираясь стопами в пол, прежде чем на ощупь, не сразу попадая, мазнуть по губам Шестого, прижимаясь ближе без возможности увернуться — Сказитель лишь тянет-тянет-тянет момент, на себя и за собой, пятясь в сторону постели обратно. Дышать, ослепленным возбуждением, кажется крайне трудной задачей что Скарамучче, что Чайльду, особенно когда с дозволения руки Аякса оказываются совершенно развязаны. Во всех, пожалуй, смыслах. Сказитель лишь успевает ощутить, как его бëдра крепко-накрепко сжимают, точно норовя вдавить фаланги пальцев в кожу, чтобы забраться глубже, ближе, сильнее. Владеть настолько крепко, чтобы кончиками пальцев ощущать самую суть.       Касания Чайльда становятся менее ощутимыми лишь тогда, когда он не глядя помогает стянуть хаори со Сказителя, откидывая его в сторону и тут же возвращаясь обратно — к губам и совершенно нецелованной шее, оставляя размашистые, крупные метки прямо под кадыком и правее, теша самые собственнические чувства. Кожа едва-едва покалывает, а ощущение чужого горячего дыхания на особо чувствительном месте заставляет Скарамуччу гулко застонать, цепляясь то ли за чайльдовы плечи, то ли за поводок, запрокинув голову назад.       Сердце ощутимо колотится о грудь, с каждым разом, кажется, ударяясь всë плотнее и крепче.       И лишь в момент, когда Аякс едва приподнимается, нависая сверху над Сказителем и неотрывно, как-то совершенно тяжело и затуманено глядя в глаза напротив, всё замирает.       Чайльд дышит загнанно, устало, но силы и уверенности в его хватке, в том, как он разворачивает Шестого, дëргая за бок так, чтобы заставить Сказителя перевернуться на спину, упершись коленями в матрас, оказывается достаточно, чтобы от этого захватывало дух.       Скарамучча не медлит — тут же жмется бедрами к чужим, по-прежнему стягивая в руке поводок и лишь притягивая Тарталью к себе ближе.       И он — Сказитель — почти слышит, как шумно и громко сглатывает Чайльд, отчего у того становится во рту жутко сухо, когда голос все-таки приходится подать:       — Могу я.?       — Быстрее.       Осознание того, что Чайльд не теряет ни единой секунды на промедление, становится слишком приятным, мурлыча где-то в груди, пока за щелчком смазки следует неприятный, но необходимый холодок, когда влажные пальцы касаются его, Скарамуччу, между ягодиц, замирая на одном месте.        — Блять, Аякс, — звуки сливаются в шум, когда с распахнутым ртом Сказитель вжимается лицом в матрас, чувствуя, как один из пальцев — средний — оказывается внутри, проталкиваясь сразу достаточно глубоко и мягко оглаживая. Сначала прохладно, но впоследствии — только натяжно-приятно от того, как Чайльд относительно спешно начинает двигаться внутри, не вызывая дискомфорта, а лишь растягивая Скарамуччу в привычной для обоих манере. И одного пальца с такой же естественностью становится мало достаточно быстро. Чайльд улавливает это тогда, когда Сказитель начинает подаваться назад самостоятельно, насаживаясь на палец, прежде чем Аякс выходит полностью, обводя напряженное колечко мышц кончиком пальца, а после — вводит сразу два. Замычать приходится и самому от того, как Сказитель рефлекторно и резко дёргает на себя ремень, не давая выпутаться и выпрямиться достаточно с каким-то совсем не терпящим возражения упрямством. Пусть и сомнения стояли даже в том, что Шестой вообще до конца осознает происходящее, а не только теряется в слишком приятных ощущениях.       Сомнения, вероятно, слегка рассеиваются лишь тем, с каким нетерпением, но отчетливостью Сказитель шипит что-то, что лишает всех мыслей в голове снова и снова:       — Ещё, добавь третий. Мало.       К Шестого ли сожалению терпения и у Чайльда оказывается не так много.       — Я хочу в тебя.       — А ты заслужил это, Чайльд?       И яда, соблазнительной провокации, которой хочется поддаться, в тоне Скарамуччи слишком много.       — Разве я не постарался достаточно, чтобы получить тебя?       Будь Аякс хоть ненамного трезвее, очевидность того, насколько сильно эта игра забавит Скарамуччу стала бы в три раза явнее.       Вместо ответа следует лишь протянутая назад рука Сказителя, на ощупь находящая чужой член и неловко касающаяся его в попытке огладить в даже столь неудобной для этого позе. Чайльд шипит, кусает собственные губы, почти молясь, чтобы благоволения Шестого хватило на такую милость.       Аякс выскальзывает пальцами изнутри, тут же сосредотачивая внимание лишь на том, как Скарамучча перебирает коленями, устраиваясь ближе и прижимаясь к головке члена так, чтобы, стоит лишь слегка надавить, позволить ей проскользнуть глубже, выбивая из Сказителя гортанный стон.       — Блять, какой же ты огромный, я…       Последнее — тонет в слишком громком и звонком стоне, когда Чайльд, обхватив ладонями худые бедра, толкается по основание, в конце концов ощущая слишком нужную тесноту чужого тела.       Внутри узко-узко-узко, а Сказитель сжимается ещё крепче, отчего Аякс ощущает себя точно в ловушке.       — Пожалуйста, расслабься, Скара, — торопливо выдыхает Чайльд, когда усилием воли Шестой позволяет себе едва-едва расслабиться, чтобы действительно позволить Тарталье двигаться, толкаясь внутрь как следует.       — Я хочу слышать, как ты скулишь от желания кончить в меня, — очередной слишком громкий выдох, от которого Аяксу становится дышать еще труднее, пусть и желаемое Скарамучче все-таки достается:       — Я хочу, — прежде чем предусмотрительно добавить: — Пожалуйста. Пожалуйста, Скара.       — Умница.       С каждым толчком темп оказывается всё более быстрым, а шлепки кожи о кожу — слишком звонкими, как и каждый звук, который издает Скарамучча, всё плотнее вжавшись лицом в постель.       В сознании не остается ничего, кроме одних лишь разведённых бедер Шестого и того, как хорошо тот принимает член.       — Аякс…       — Я хочу быть в тебе. Хочу быть здесь. Здесь, где мой член смотрится лучше всего. Я безумно хочу тебя брать, пока ты не окажешься наполненным мною и моей спермой.       Каждое слово отдается мурашками, и то, как сильно всё сказанное Чайльдом ударяет в голову, дурманя, заставляет сжать его лишь крепче, чувствуя, насколько близок к финалу Сказитель оказывается сейчас.       Он выгибается в пояснице сильнее, пока Чайльд, теряя в равновесии, склоняется совсем над чужой спиной, упершись ладонью в кровать рядом с лицом Сказителя и шумно дыша.       — Ты неуправляемый. Такого хорошего мальчика нужно всегда держать на поводке, правда, Чайльд? Иначе бы ты не смог удержаться от того, чтобы в очередной раз взять меня, а?       Словесная баталия — игра на повышение ставок, на накал ощущений и на то, как скоро кто-то сдастся, в конце концов уступив. И не то чтобы это оказывалось принципиальным сейчас, но…       — Я бы заламывал тебя везде, где только предоставится возможность, чтобы снова ощутить то, как замечательно ты сжимаешь мой член. Я бы брал тебя так хорошо каждый раз, что у тебя бы точно не возникало сомнений в том, насколько я хороший мальчик, Скара. Тебе ведь нравится мысль об этом? Нравится думать, что я настолько неуправляем из-за тебя?       И это… заставляет уступить. Заставляет совершенно несдержанно, слишком хорошо и правильно кончить, слушая, как Чайльд выговаривает каждое чертово грязное слово над ухом вполголоса, и чувствуя, как головка члена снова и снова проходится по простате, заставляя тело дрожать.       Чайльду требуется усилие, чтобы удержать под собой на месте совершенно обмякшего Скарамуччу, доводя до разрядки уже себя: вколачиваясь между чужих бëдер в удобном себе темпе и с нужной для себя периодичностью.       — Только такой умница как ты может так хорошо меня брать. Мой хороший мальчик обязан кончить в меня, Чайльд. Для меня.       Очередной толчок оказывается грубее, сильнее предыдущих тогда, когда Чайльд зубами касается чужого плеча, стискивая бледную кожу в укусе и давя собственный стон. Он действительно кончает, оставаясь более чем удовлетворенным тем, насколько хорошо ощущается Шестой на члене, насколько приятно оказывается все-таки получить разрядку спустя… достаточно много времени.       Возмущения в возгласе Сказителя на укус оказывается, разумеется, немало, но Аякс это умело и успешно игнорирует, тут же зализывая оставленную своеобразную метку. Он подхватывает Скарамуччу под живот, переворачивая на бок без каких-либо сил и пытаясь отдышаться, щекой приложившись к плечу Шестого.       — Это было больно, придурок, — шипит Сказитель, потирая ноющий укус, но руке, прижимающей за талию спиной к чужой груди, никак не противится, а, напротив, и сам жмется ближе.       А Чайльд только в своей же манере звонко целует в плечо, а после — в щеку, едва-едва улыбаясь.       Это все-таки заставляет значительно сбавить собственное недовольство.       — А чего ты ожидал от меня с ошейником?       — Послушания, как минимум.       — Я его выказал тебе в полной мере, Скара, — Чайльд прикрывает глаза, носом зарывшись в чужую макушку, отчего Скарамучча, кажется, окончательно успокаивается.       — Тебе повезло, что у меня нет никаких сил с тобой спорить, — ворчание, разумеется, больше для вида, чем в искреннем побуждении.       Чайльд лишь тихо усмехается.