Маленькая Ева

      Тонкая полоска бледно-розового неба еще просматривалась между серыми коробками многоэтажек, однако их основания уже тонули в сгущающихся сумерках. И если эти бетонные муравейники, словно ноги некогда пришедших из тридевятого царства и встретивших здесь свою смерть великанов, погружались в подступающую темноту по колено, то приземистый Дом культуры давно захлебнулся бы ею, если бы не желтый свет уличных фонарей, окружавший его, наподобие защитного ореола. Зато в чем он выигрывал у своих высотных собратьев, так это в подвижности наполнявшей его жизни. Даже сейчас, когда служащие возвращались с работы, они не останавливались у подъездов, чтобы полюбоваться закатом или перекинуться парой фраз с соседями, а напротив, будто тени, старались побыстрее проскочить промежутки мрака, скапливавшегося в пространстве между фонарями, и не заглядывать в переулки, откуда доносилась брань и звон бутылок, и их дома казались тихими, почти неодушевленными. В это же время на крыльце Дома культуры в ожидании киносеанса прогуливались зрители, на тротуаре пройдохи в заскорузлых пиджачках клянчили лишний билетик, таксисты степенно облокачивались на парапеты, предчувствуя наплыв клиентов, а за углом вился белесый сигаретный дымок.       Ева стояла поодаль от основной группы курящих, преимущественно мужчин, вполголоса обсуждавших чью-то машину, под капотом которой, невзирая на все манипуляции, бряцало, и переминалась с ноги на ногу. Задумавшись, она не заметила, как ее сигарета практически догорела до фильтра, а когда машинально подняла руку к лицу и увидела это, то со вздохом затянулась в последний раз и, чтобы не обжечь пальцы, торопливо потушила окурок в жестяной банке. Облачко дыма, соскользнувшее с ее губ, взлетело ввысь, и, поглядев сквозь него на лоскут вечерней зари, Ева окрестила его по новой моде — пепельно-розовым. Ей самой такое название вряд ли пришло бы в голову, но жившая через стенку челночница, после очередной поездки в Польшу распаковывавшая чемоданы и демонстрировавшая привезенные блузки с такой гордостью, словно они были куплены для нее, заявила, что этот цвет покорил европейских модельеров.       Она-то и потащила Еву в кино на «Маленькую Веру», с лукавой улыбкой сказав, что и Союзу есть чем удивить западных скептиков. И еще бы, если раньше зарубежные фильмы проходили между Сциллой и Харибдой, чьи челюсти, в отличие от гомеровских времен, превратились в лезвия ножниц цензуры, то сейчас Горьковская киностудия — этот киномагнат, подаривший миру «Семнадцать мгновений весны» и «Тихий Дон», — получила разрешение на включение в новую картину сцены интимного характера. Правда, после просмотра нескольких кассет, привезенных из-за границы все той же предприимчивой соседкой, Ева не могла сказать, что яростные и довольно извращенные ухищрения героев по овладению друг другом ее занимают больше развития сюжета, но, чтобы соответствовать ожиданиям от себя как от представителя прогрессивной молодежи, согласилась-таки за компанию сходить на фильм. И вплоть до последних минут в преддверии показа надеялась, что раздавшееся в телефонной трубке «Не знаю, смогу ли вырваться», которому аккомпанировали звучавшие в отдалении музыка и смех, обернется в ее пользу.       Стрелки на запыленном циферблате, смотревшем на прохожих единственным глазом с насеста на чугунном столбе, между тем неумолимо приближались к ровному часу, а вокруг Евы почти никого не осталось — разошлись даже автолюбители. Еще раз окинув взглядом полутемную улицу и не узнав ни в одном из спешащих мимо людей свою незадачливую компаньонку, она развернулась и, неловко одернув джинсовую юбку, двинулась ко входу в Дом культуры. Ее мысли еще витали в заоблачной дали иносказаний, и потому, вдохновленная «пепельной розой», она невольно сравнила это невзрачное дитя конструктивизма, терявшееся в тени многоэтажек, с печатной машинкой, по ее меркам выглядевшей куда элегантнее, чем виденные в газетах громоздкие ЭВМ, но под неодобрительным взглядом шедшей ей навстречу женщины съежилась и спустилась с небес на землю, подавив желание вновь поправить коротковатый подол. Для начала апреля ее наряд казался вызывающим и малость безрассудным, но он олицетворял одновременно и ее боль, и ее гордость, и Ева не могла не надеть его именно сегодня — для «Маленькой Веры».       — А я уж подумала, ты не придешь. Оно было бы и правильно, — вместо приветствия посетовала билетерша, а затем, на всякий случай оглянувшись, но не обнаружив свидетелей своего маленького служебного преступления, подтолкнула Еву ко входу. — Иди скорее, там впереди места еще остались. И чтобы дома была не позже десяти, мать волнуется. Разоделась-то…       — Хорошо, теть Ань, — кивнула Ева и проскользнула в наполненный зал, обрадовавшись тому, что свет уже притушили и лишь немногие зрители проводили ее глазами.       Выбор пал на шестой ряд слева, где, в отличие от прочих, незанятыми оставались три кресла, начиная от центрального прохода, и необходимость соседствовать с кем-то и периодически сталкиваться локтями в темноте отсутствовала. Откидное сиденье коротко скрипнуло, словно пискнула спугнутая мышь, и, когда Ева села, лоснившийся от прикосновений бедер ее предшественников дерматин обжег ноги неприятным холодом. Представив, как он будет нагреваться и прилипать к коже в том месте, где заканчивалась юбка, она поморщилась, но делать было нечего, тем более лампы погасли и на экране начались титры. Ева расслабилась, откинувшись на шаткую спинку, и, постаравшись выкинуть из головы навязчивые мысли, приготовилась к просмотру, но…       Их было трое — молодых и оборзевших от весны и ощущения собственной вседозволенности. Судя по шуму, они ввалились в дверной проем все сразу, всучив билеты даже не пытавшейся возражать контролерше, и тишина и полумрак зала съежились под напором их гогота и сумятицы, которой сопровождались перемещения по проходу. Зрители, с нетерпением ожидавшие главного момента фильма, ради которого многие сюда и пришли, в другое время, возможно, возмутились бы и не стали отвечать на «Товарищи, это какой ряд?», произнесенное громким и к тому же очевидно нетрезвым шепотом, но сейчас, когда каждый второй боялся пропустить то, что на протяжении долгих лет считалось запретным, а теперь было преподнесено им на блюдечке с голубой каемочкой, более уместным представлялся вариант не препятствовать этим заядлым любителям кинематографа.       Ко всеобщей досаде, молодые люди продвигались все ближе к экрану, не находя себе мест и заслоняя спинами разворачивавшееся на нем действие. При этом они вглядывались в непривычный после ярко освещенного холла мрак, вытягивая шеи, и неуклюже переваливались с ноги на ногу, будто моряки, которым было поручено высматривать прибрежные мели при большой качке. Споткнувшись о складку расстеленного на полу ковролина, один из них едва не упал и, рефлекторно хватаясь за товарища, налег своим весом на подлокотник крайнего в ряду сиденья, отчего подскочили все сидевшие поблизости зрители, а мужчина, занимавший кресло, поднялся на ноги и, вероятно, уже собирался схватить молодого человека за грудки или попросту отпихнуть, но в ту же минуту третий член этого шедшего на дно экипажа наконец увидел пустующие кресла и, вернувшись на несколько шагов, подхватил обоих компаньонов под локти и увлек за собой.       — Добрый вечер, мадемуазель, — услышала Ева у себя над ухом, и по ее спине невольно пробежал холодок. Заняв место, она не оборачивалась на зал и потому не могла знать, сколько кресел, помимо тех, что находились в ее ряду, пустовали, зато зрителей, сидевших впереди, видела отчетливо. И там яблоку было негде упасть, не то что трем метеорам, которые, судя по их виду, поддерживали более крепкую связь с космосом, чем с Землей. — Вы не против потесниться?       Говоривший был высоким и вместо того, чтобы наклониться к ней, практически подмял под себя хлипкую спинку, заскрипевшую с удвоенной жалостливостью. Ева едва ли не физически почувствовала обращенные к ней в равных пропорциях рассерженные и умоляющие взгляды и не нашла ничего, кроме как передвинуться вглубь ряда, понимая, что даже ее стараниями всем троим здесь не разместиться. Впрочем, их это мало волновало, поскольку мимо ее собеседника ловко протиснулся тот, что был пониже ростом, и, усадив сильно набравшегося приятеля на крайнее кресло, занял место возле Евы, в то время как первый громко икнул, не задумываясь о приличиях, плюхнулся прямо на пол и положил голову на колени. В зале наконец воцарился порядок — в отличие от жизни героев, за хитросплетениями судеб которых зрители теперь могли беспрепятственно наблюдать. Но не Ева.       На всякий случай освободив для соседа подлокотник, хотя по правилам этикета он принадлежал ей, она украдкой посмотрела вбок и встретила взгляд молодого человека — неожиданно осознанный и отчасти даже заинтересованный. Да, исходившее от него амбре позволяло безошибочно угадать, что они с товарищами культурно проводили время и в кино-то, наверное, попали случайно — не исключено, что вытрясая из карманов мелочь и в тусклом свете фонаря долго стараясь произвести в уме нехитрые вычисления. И все же — то ли налегал меньше остальных, то ли успел проветриться, пока тащил сюда приятеля, — он не производил впечатление начинающего алкоголика, не помнящего, кто он и откуда. А когда он, встретившись с Евой глазами, протянул руку для пожатия и расплылся в не лишенной обаяния улыбке, ей показалось, что роль принявшего на грудь интеллигента ему даже по душе.       — Виктор, — с достоинством представился он и, сконцентрировав остатки внимания на Еве, не заметил, что к эскимо, зажатому у него в другой руке, потянулся его сидевший в кресле товарищ. Несмотря на несуразность ситуации, Ева едва сдержала улыбку.       — Ева, — коротко прошептала она, не пожимая руки и боясь, как бы на них не начали шикать. Впрочем, ее нового знакомого это, похоже, не смущало. Он отстранился от спинки кресла, наклонился всем корпусом вперед, но вместо того, чтобы оправдать опасения Евы, судорожно подумавшей, что его сейчас стошнит, лишь посмотрел на женщину, сидевшую по соседству с ней и старательно делавшую вид, что происходящее ее не касается.       — Позвольте узнать, почему такая обво-ро-жи-ительная, — слегка заплетающимся языком он произнес сложное слово, растягивая слоги и будто смакуя их, — девушка смотрит кино совсем одна?       Ева вздохнула и в темноте сжала кулаки от раздражения — этого еще не хватало. Она была готова простить их компании бестактное вторжение на сеанс при условии, что в дальнейшем они не станут помехой для просмотра, — нечто подобное происходило, когда в отъезжающий трамвай чуть ли не со скандалом втискивался человек, невольно настраивая уставших пассажиров против него, однако потом вел себя примерно и даже уступал кому-нибудь место, — но перспектива на протяжении всего фильма абстрагироваться от разговорчивого Вити, в чью голову к тому же могла прийти шальная мысль увязаться за ней после показа, представлялась Еве отнюдь не привлекательной.       — Послушайте… — не получив ответа, вновь обратился к ней молодой человек и на этот раз склонился не вперед, а в ее сторону, словно дирижер, покачивая в воздухе палочкой с мороженым.       Ева так и не узнала, что он хотел ей сказать, поскольку в следующий миг ощутила прикосновение чего-то холодного к ноге и, опустив глаза, увидела, как на подоле медленно расползается крупная белая капля. Ее едва не пробрал озноб. Сегодня был первый день, когда она надела эту юбку — дитя бессонных ночей, в продолжение которых вместо того, чтобы готовиться к занятиям в университете или просто читать под висевшим над кроватью бра, она кроила неподатливый материал, дефицитный и доставшийся ей поистине чудом, переносила вытачки и боролась со швейной машинкой, так и норовившей зажевать нижнюю нитку и обратить ее труды в ничто. Именно поэтому, уязвленная тем, что столь значительное вложение оказалось напрасным по вине какого-то проходимца, она принялась с остервенением оттирать с подола каплю, а та лишь сильнее въедалась в ткань, разрастаясь на ней уродливым светлым пятном, будто последний сугроб посреди по-весеннему черного поля.       — Пусти! — Ева толкнула молодого человека, окончательно перегнувшегося к ней через подлокотник, после чего поднялась с кресла и, не заботясь о том, наступит ли она кому-то из развеселой компании на ногу, выбралась в проход. Она понимала, что сама мешает зрителям, однако, пока, спотыкаясь, шагала во мраке к дверям, никто не обругал ее — видимо, все отнеслись к ее поступку с пониманием.       Несмотря на то, что все случившееся, начиная с того момента, как Ева заняла место в зале, — она с неким злорадством подумала, что там теперь развалился сидевший на полу Витин приятель, — прошло около четверти часа, на улице совсем стемнело. Зато прохладный ветерок приятно освежал голову и успокаивал, как и твердое, обнадеживающее прикосновение бетонной стены Дома культуры, на которую Ева облокотилась, спустившись с крыльца и повернув за угол, к курилке, где, к ее счастью, не было ни души. По крайней мере, целых две или три минуты.       — Столько шума из-за юбки? — Раздалось сбоку от нее, и она, со страдальческим видом приподняв веки, увидела фигуру молодого человека. Ближайший фонарь золотил его плечи, отросшие волосы, выбивавшиеся из-под надетой задом наперед кепки, и черты лица, и Ева подумала, что так мог бы выглядеть повзрослевший Мика Морозов с картины Серова, о творчестве которого она недавно делала доклад. Впрочем, пропасть между их воспитанием была примерно такой же, как и разница между ее юбкой и маленьким черным платьем Коко Шанель. — Тем более кривая она какая-то, — продолжил Витя. — И шов посередине.       — Ты не понимаешь! — только и вздохнула Ева, не зная, как облечь в словесную форму бушевавшие внутри нее чувства, и, в принципе, стоит ли пытаться это сделать. — Мы ее из джинсов перешили. Фирмá, американские — мне таких больше не достать… А ты еще и кино мне испортил! — последнее она произнесла уже с бессильной досадой.       — Тише, тише, — примирительно вскинул руки молодой человек и, поняв то, что ее гнев постепенно изживает себя, подошел ближе. — Постираешь, и сойдет. Или погоди… — его лицо расплылось в довольной улыбке, и, чувствуя, что Фортуна все-таки благоприятствует ему, он протянул руку и аккуратно взялся за подол юбки, сделав вид, что рассматривает ее, но в то же время невесомо погладив Еву по бедру, — если и с этой стороны сделать пятно, то будет ничего — дизайн!       — Придурок… — беззлобно усмехнулась Ева. Прежнее раздражение, и правда, постепенно улетучивалось, сменяясь усталостью, потому она и промедлила с тем, чтобы отодвинуть от себя руку Вити. И, как оказалось, зря.       — Ева!..       У тети Ани, замершей неподалеку от них, были страшные глаза. Если бы в этот вечер набралась Ева, а не Витя и его приятели, то она бы, наверное, забеспокоилась, как бы они не выскочили у нее из орбит, превратившись в два странных воздушных шарика. Однако Ева лишь представила, как они выглядят со стороны — парень, бесстыдно задирающий юбку своей подружки, и она, с красноречиво светившимся в темноте белым пятном на подоле, — и даже не попыталась возразить, когда тетя Аня, прикрыв рот рукой, двинулась обратно к крыльцу. Только удрученно посмотрела на Витю.       — Ну вот, маленькая Ева, — хмыкнул тот, дохнув на нее перегаром, — ты и познала запретный плод. В глазах этой женщины, конечно. Но если захочешь, то я всегда…       — Иди ты, — пробормотала Ева, смутно догадываясь, каким предложением закончится его тирада, а потом, отстранившись от стены, двинулась в направлении жилых домов. Эху ее шагов по дороге вторило шарканье ботинок Вити.       Да, плод с Древа из Эдемского сада действительно оказался сегодня в ее руках. Только вот что именно ей предстоит познать сперва, Добро или Зло, Ева еще не знала.