Выплакайся, столица.

      Что для людей — город? Отдельное место, имеющее свои границы, узнаваемые достопримечательности и собственное название. Какой-то город поменьше, какой-то побольше. Кого-то построили только недавно, а кто-то существует уже далеко не первый, и явно не последний, век. Кто-то не такой важный в плане политики, и создан, чтобы им лишь наслаждались. А кому-то достаётся роль поважнее — роль столицы.       Москва всегда была и остаётся лучшим городом на эту роль. К которой приходилось идти по чужим головам, через многочисленные войны и боль. Но Миша хотел этого всегда, и добился своего. Стал тем, кто поистине заслужил этого.       Ничто и никогда не останавливало его к завоеванию давней мечты, к получению звания столицы России. Он и не думал отступать и сдаваться. Случайся то смута, то настолько великие и жестокие войны, то сожжения города дотла. Проигрывать было не только физически больно, но и морально подкашивало. Но что ему — городу, бессмертному созданию, которое, чтобы не случилось, отстраивается, рождается и живёт снова.       «Любишь кататься — люби и саночки возить.» А любишь быть на первом месте — люби терпеть и не жаловаться. Вечные страдания — не проблема, когда спустя время у тебя к ним уже появляется иммунитет. Шрамы. Вот, какая настоящая проблема.       Москву часто сжигали. И ожоги оставались, порой, заполняя всё тело, а не только отдельные его участки. Это, конечно, было больно. Огонь это больно. Но больно лишь временно, потом всё проходило, как ни в чем ни бывало. И шрамов не оставалось.       Они проходили лишь продолговатыми полосками вдоль спины. Они оставались где-то внутри, там, где вспоминать и не хотелось. Миша пытался забыть. Но забыть такое было бы сравнимо с благословением Бога, кое Московский не заслужил. Не заслужил и не заслужит никогда. Крестик на груди теперь служит лишь простым аксессуаром, подарком, доставшимся когда-то от Димы. Когда то он имел что-то важное. Сейчас Бога нет, а Москва, как дурак, просит его снова вернуться к нему, простить ему его грехи. Бесполезно.       От этого не отмыться ни одним мылом и не отмолиться ни одной молитвой, всё бестолку. Шрамы болят и зудят даже спустя столько лет и никогда не пройдут. Где-то внутри болит от рук и тела того, кого хочется навсегда вычеркнуть из жизни, как страшный сон. Если бы только это правда было сном, ведь с реальностью такие мучения были мало сравнимы.       Российская Империя празднует победу. Теперь Империя. В комнате менее шумно, чем в остальном дворце. Миша потому и зашёл в свои покои — от чужих голосов голова ужасно разболелась. Не то чтобы она и до этого не болела, но сейчас стала колющей и пульсирующей где-то рядом с висками. Невыносимо.       Московский закрывает дверь, стараясь спрятаться от чужих голосов. Люди так громко радуются. Если бы Миша только тоже мог порадоваться. Но он не может.       Ему просто снова стало больно. Шрамы на спине жутко зудят и болят. Это не правильно. Они не должны болеть. Не сейчас. Прошло столько времени с того, как они затянулись, зажили. Почему… Почему ему снова так от них… Больно…       Он прижимается спиной к двери, ударяясь затылком. Ладонь всё ещё сжимает холодную дверную ручку, пока всё тело с громким всхлипом не скатывается по деревянной поверхности на пол. Московский прижимает колени к груди, утыкаясь в них лбом и хватая трясущимися руками себя за волосы. Тянет за золотистые длинные пряди сильнее, что почти вырывает с корнем. Если бы так можно было забыть. Если бы так можно было выдернуть вместе с волосами те жуткие воспоминая, каждый раз бьющие его где-то внутри жёсткой плетью, заставляя глаза непроизвольно наполняться слезами.       Миша не привык плакать. Он делает это так редко, что можно сосчитать по пальцам одной руки. Обычно он не даёт себе такой слабости. Потому что столица не должна быть слабой. Столица должна быть сильной, а слёзы для неё лишь ненужный показатель чувств. Если бы от них можно было избавиться, Миша это точно сделал бы. Он не достоин плакать, не достоин быть слабым в глазах других. В глазах людей, других городов… В глазах новой столицы, что так им восхищается. Как можно восхищаться тем, кто уходит с праздничного балла, в честь победы, чтобы тихо и стыдливо ронять слёзы в своей комнате?       За окном непроглядная ночь, прячущая в своей тьме тихо плачущую Москву, сжимающую в руках волосы и прижимающуюся головой к коленям, пытаясь спрятаться от зудящей боли шрамов на спине и воспоминаний о том, как она их заполучила. Мише показать Санкт-Петербургу себя таким будет очень стыдно. Вот бы он никогда этого не увидел…

***

      Когда-нибудь Саша не выдержит и точно чем-нибудь огребет Московского по голове за его вечные опоздания. Собрание началось уже чуть ли не полчаса назад, а всей такой из себя важной столицы всё нет и нет. Святослав нервно стучит пальцем о стол. Лёша от скуки отошёл выпить кофе. Даже Гоша молчит, а не достаёт своими идиотскими анекдотами. Вова, болтая ногами, пересматривает, кажется, уже по второму кругу какое-то видео на Ютубе. Костя, подперев голову рукой, бурчит что-то про безответность Миши. Даже Коля, с его то стальными нервами, начал негромко возмущаться, деликатно поддержав недовольства Екатеринбурга. Романов от раздражения, сжав кулаки до белых костяшек, идёт к кабинету Москвы. Он уже выбирает, что ему сказать, как только зайдёт. Выбор богатый, но дойдя до нужной двери и толкнув дверь с Сашиных губ успевает сорваться лишь:       — Московский, ты совсем с дуба рухнул?! —Санкт-Петербург успевает осознать, что на привычном месте – в кресле – никто не сидит. Зато где-то слева, кажется, за распахнутой сейчас дверью слышно дыхание. Громкое, глубокое. Саша прикрывает дверь, чтобы посмотреть. До него даже не доходит сначала, что случилось с первопрестольной столицей, которая, сидя на полу, прижимается спиной к стене, приобнимая колени и закинув голову к потолку. Но потом доходит. Когда Миша смотрит на него голубыми, блестящими ярче, чем обычно, от накопившейся в них влаги, глазами.       — Саша? —непривычно для себя дрожащим голосом, будто не веря, что Романов перед ним, спрашивает Московский, перед тем, как отвернуться от него, закрывая глаза рукой. — Уйди. —звучит тверже, чем прошлая фраза, но Саша не слушается приказа, звучащего, на самом деле, больше даже как просьба.       — Миш, —тихо зовёт он Москву. Романов закрывает дверь, присаживаясь на колени рядом с ним.— Что случилось?       — Уйди, Питер. —Миша всеми силами пытается не выдать дрожь в голосе, почти срываясь на крик. «Питером» он зовёт Сашу далеко не часто. Обычно эта форма названия Санкт-Петербурга звучала от Москвы в 18 веке, когда тот был не особо, а точнее, вообще не рад, что статус столицы, к которому он так долго шёл и стремился, отдали какому-то кудрявому мальчонке, только недавно построенному. И делал Миша это тогда из раздражения и неприязни к нему. Но сейчас 21 век. Москва давным-давно вернул себе звание столицы, да и злости на Сашу он не держит. Значит, дело в другом. Романов, аккуратно, будто трогает что-то очень хрупкое, касается рукой золотистых, чуть взъерошенных Мишиных волос. Вся злость за опоздание куда-то испарилась, оставив после себя лишь беспокойство за столицу.       — Миш, —снова зовёт его Саша, пытаясь заглянуть в, закрытое рукой, лицо. — Что случилось? —повторяет он свой вопрос, но ответом получает лишь коротких вздох. Не такой, какой обычно издаёт Москва, когда раздражён. Этот какой-то уставший. — Миша, ну я же не чужой человек. Мне ты можешь рассказать. —Саша берет чужую руку в свою, отводя от лица. Сопротивления не происходит, а потому взору Романова предстаёт скатившаяся по лицу Московского слеза. Он смотрит на него в ответ. Без слов, лишь как-то грустно усмехается.       — Уйди, пожалуйста. —умоляюще выдавливает он через натянутую улыбку. — Оставь меня в покое… —это звучит тише, потому что Миша опускает голову от того, что слёзы не собираются останавливаться, стекая солеными каплями по лицу.       — Ещё чего, —Саша проводит рукой по его щеке, вытирая их. — Как я могу тебя оставить? —он тянется к чужому затылку, придвигаясь ближе и кладёт голову Миши на своё плечо. Московский наконец громко всхлипывает, утыкаясь лбом в Романова.       Говорят, что «Москва слезам не верит». На деле Москва не верит только своим слезам. Он просто не может допустить малейшей мысли, что первопрестольная столица России может позволить себе ронять слёзы на чужой пиджак, во время рабочего дня и, наполовину пропущенного им, собрания. А он может. Правда, от Москвы в этот момент не остаётся и следа. Не остаётся следа и от Михаила Юрьевича — остаётся только Миша. Миша, который громко всхлипывает, в объятьях Санкт-Петербурга.       А что Саша? Саша даже рад видеть Московского таким. Он правда очень долго был убеждён, что тот не умеет плакать. Разве можно уметь, когда на твоём лице почти всегда лучезарная и светлая улыбка? А оказывается, можно.       Скоро всё вернётся на круги своя. Москва снова, вытерев слёзы, натянет на лицо свою улыбку во все тридцать два зуба. Будет с ней же выслушивать чужие недовольства по поводу своего опоздания. И с ней же глупо, но уверенно, за него оправдываться. И никто даже не узнает, что пару минут назад он доказал Саше, что умеет по настоящему плакать. Но это будет потом. А пока Романов оставляет где-то возле Мишиного виска короткое нежное касание губ, гладя его спину. Только он может знать, что на ней красуются глубокие длинные шрамы. Которые всегда болят и будут болеть.       — Тебе всё ещё больно, да? —шепчет Саша, а Москва усмехается, чередуя это с ещё одним всхлипом. Он обхватывает Сашину спину, как будто через это касание можно передать эту боль. Романов бы не то, что разделил её с ним, а забрал бы себе полностью. Но Миша не даст. Он слишком убежден в том, что заслужил ее. Что уж тут говорить, если свои слезы он пытается заглушить в себе, спрятать. Благо, хотя бы их ему не удалось скрыть от серых внимательных Сашиных глаз.       — Мне всегда будет больно. —Московский, сжимая в руках ткань чужого пиджака, давит в себе ещё один всхлип. Следующие тонут в тишине его кабинета, разбавляясь успокаивающим, будто убаюкивающим, шепотом того, кому Миша в последнюю, и в это же время, первую очередь доверил бы свои слезы.