вишнёвый

пахнет вишней. а у него — болезненный трепет по пальцам, дрожь в ладонях и ритмичный страх в груди... Хёнджин заламывает руки, кусает губы, отвлекаясь, всматривается в глаза и ничего не произносит. он цел. у него лишь — несколько царапин с одной стороны у скулы и щеки, синяки по рукам и на плече. и здесь, в своей комнате общежития, он просит лишь заботы и спокойствия — и при этом не произносит ни слова. ночь на двадцать первое сентября. на его кровати так мягко. она слегка пружинит, стоит сесть — и Хёнджин устраивается прямо напротив, заползает, скрещивает ноги по-турецки и кладет прямо на постель коробочку акварели, кисти и баночку с водой. нужно быть осторожнее, чтобы не пролить. ставит между тонкую книгу для твердости и несколько листов специальной бумаги. Хёнджин берет одну кисть, протягивает вторую... у него дрожат пальцы. — порисуй со мной, — начинает он, — пожалуйста. и давай поговорим... о том, как ощущается радость и что такое счастье — о чем-то тонком и чувственном. он любит такое. совсем недавно писал об этом в баббл — трудно забыть. и отчего-то сразу хочется улыбаться. Хёнджин наносит на кончик кисточки темно-зеленую краску, одним мазком рисует тонкий лист цветка. без карандашного эскиза, без референса... ему бы чувства, болезненно жгучие внутри, превратить в искусство, чтобы избавиться от настойчивой тревоги и страха. ему бы беспокойство превратить в пенистые волны моря, навязчивые мысли — в яркие лепестки и тонкие вазы... а чувство одиночества он вырисовывает в людей. это столкновение несколько часов назад все ещё перед глазами. ему ведь и правда на секунду — мгновение — показалось, что он сейчас умрет. что он мог умереть. не получается. второй, третий лист цветка вырисовываются плохо — и Хёнджин ненароком делает лишнее движение и искривляет мазок, да так, что это теперь больше похоже на кляксу. он стискивает зубы, хмурится... кончик кисточки — в небесный синий. затем — по спинке его носа. Хёнджин вскидывает голову, задерживает дыхание, удивлённо всматривается в глаза — и наконец улыбается. и как же легко оказывается задушить страх, запереть его за самые прочные из дверей, когда ярким оранжевым закрашен синяк на шее, когда салатовым — на плече, а ярким голубым и солнечным желтым — по рукам... на его кожу краска ложится так же хорошо, как и на самые лучшие из полотен — а Хёнджин лишь улыбается, тихо рассуждает о том, что счастье существует в моменте, и расслабляет плечи в ощущении спокойствия и любви. отчего-то становится спокойно тоже. и дышится теперь так легко — особенно когда прямо перед глазами – он с завязанными волосами, с закатанным коротким рукавом футболки, ждёт и наблюдает, как тонкой кисточкой вырисовывают его вены на руке изумрудным. пахнет вишней. от его губ, от незаметного на них бальзама — и Хёнджин с каждой минутой пододвигается все ближе, оттягивает в сторону листы между и прикасается кончиками пальцев к щеке. привлекает к себе внимание. всматривается в глаза. у него изрисованы пол лица, шея и полностью одна рука — мягкая акварель ощущается мокро и прохладно... так же, как и его поцелуй секундой позже. и Хёнджин, словно побоявшись спугнуть, вскоре отстраняется, облизывается, рывком прижимает к себе и прячет лицо в изгиб шеи... замирает на несколько секунд — его быстрый пульс так хорошо ощущается грудью, — и невнятно говорит: — и если счастье и правда в мгновении, то я надеюсь, оно не закончится никогда. он жмется губами к коже, затем льнется щекой к щеке... и эти счастливые минуты однажды непременно закончатся. Хёнджин знает. однако ничто не мешает ему повторить это снова — и он намеренно вновь создаст счастье с нуля. он знает, где его найти — в минутах, в мгновении и в считанных секундах... оно — не в прошлом и не в будущем, оно прямо сейчас кроется в холодной акварели, в баночке воды и в мохнатых кистях. оно спрятано в этом чувстве спокойствия и любви в ночь на двадцать первое сентября. и ему больше совсем не страшно.