от незнакомца незнакомцу

       …молю, одну лишь только ночь.

сегодня, завтра, через десять лет.

я сам иду на страстный эшафот:

от незнакомца незнакомцу — мой привет.

             Громкая трель будильника разносилась по помещению самой противной из всех возможных мелодий. Солнце просвечивало через полупрозрачный тюль и освещало комнату, что утопала во всевозможных теплых оттенках оранжевого. Раннее утро, а Ли Феликс уже ненавидит этот день.       Он с трудом разлепляет глаза, наблюдая рядом с собой мужчину, явно лет на десять-пятнадцать старше него. Да, развлекся он вчера знатно, нужно выставить этого незнакомца за дверь. Выпили, повеселились, пора и честь знать. Сегодня на первом месте работа. Она, вообще-то, всегда на первом месте.       Парень приподнимается на локтях. Голову прошибает свирепой молнией, в глазах темнеет, помещение плывет — напоминание о количестве выпитого вчера алкоголя. Феликс подумывал о том, чтобы завязать с постоянными пьянками в кругу самых знатных богачей и ценителей искусства Южной Кореи, однако, чем еще заниматься в этой скучной неприглядной жизни.       Дело в том, что Ли Феликс Ёнбок — один из влиятельных коллекционеров и оценщиков картин. В свои двадцать четыре ему быстро удалось добиться успеха на поприще искусства. Он успешно закончил архитектурный университет, но осознав, что проектировать здания ему не по душе, быстро переквалифицировался и выбрал наконец свой жизненный путь, приносящий ему до недавнего времени удовольствие и вместе тем неплохой доход. Некоторые его ровесники все еще живут с родителями или снимают маленькие комнаты, а у него уже есть собственная квартира в стиле модерн рядом с центром Сеула и машина первого класса. О чем еще можно мечтать? Разве что завести какую-нибудь животинку, а то временами становится действительно тоскливо…       — О, дорогой ты проснулся? — вывел из размышлений противный приторный голос. Мужчина уж было наклонился, чтобы поцеловать Феликса, но тот сразу отвернулся.       — Тебе пора.        — Что? Я думал мы…       — Что мы? Ты меня, конечно, извини, но меня не интересуют отношения, длящиеся дольше, чем одну ночь. И ты не станешь исключением.       — Может быть ты дашь мне шанс? Я покажу тебе то, чего ты еще не видел, сладкий…       «Я стану для тебя лучшим», «Дай мне шанс», «Я покажу тебе такое…» — всем этим Феликс уже давно сыт по горло. Почти каждый пытался заполучить его внимание, каждый пытался как-то продолжить взаимоотношения. Но парень непреклонен — он всегда знал чего хочет. Брал это и уходил. Его никогда не интересовала любовь, романтика и вся чушь второсортных романов. Он в нее, честно сказать, никогда и не верил. Никогда не влюблялся. Никогда не пытался делать исключений.       — Мне пора собираться на работу. Надеюсь, когда я выйду из душа — тебя здесь уже не будет. Будь добр, не зли меня, — равнодушно ответил Ли и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью душевой.       Капли размеренно стекали по напряженному телу, вырисовывая причудливые узоры на худом теле. Ли тяжело вздохнул, он так устал. Устал от попоек, от обнаженных податливых тел в своей кровати, от попыток построить свое отрешенное счастье. Он карьерист. Он всегда думал, что желанное умиротворение кроется в работе, в пейзажах и натюрмортах, в коллекционировании картин. В одночасье наскучило и это. Так чего же он ждет? Чего ищет? Этого он не понимал. Когда достигаешь того, о чем так давно мечтал — теряешь смысл жизни. Пора бы найти то, чего так просит изнывающее от тоски сердце, но Ли не понимает, что именно. Не хочет понимать.       Парень вальяжно проходит в спальню, которая ожидаемо уже пуста. Он тянется к телефону на прикроватной тумбе и замечает записку, лежащую рядом. Морщится.       «Если все-таки передумаешь, позвони мне, я буду рад увидеться снова. Номер ты знаешь, я дал его тебе вчера вечером.»       Феликс быстро комкает клочок бумаги и холодно бросает его в урну. Не первая такая и не такая последняя. Он знает, что причиняет людям, которые влюбляются в него бесповоротно, только боль. Он спокойно принимает их тепло, заботу, не обещая и не давая ничего взамен. И он бы соврал, если бы сказал, что ему жаль. Спящее чувство, похороненное где-то под грудой свинцового равнодушия, давит на виски, заставляет устало запрокинуть голову к небу, к натяжному дорогому потолку. Оно не умерло и никогда не умрет, но Ли будет пытаться держать его на привязи как можно дольше, подкармливая сладкими словечками, опрометчивыми поступками и беспорядочными половыми связями. Феликс был бы рад, если бы делал себе хотя бы больно, но щемящее ничего внутри сильнее. Пустота, абсолютная пустота в роскоши. Ему не страшно, ему не бывает жаль, он никому не сочувствует. В конце концов, это выбор. Выбор людей, которые беспрекословно продают ему свою душу на одну ночь, а потом мучаются от желания все повторить, быть рядом. Но — одна ночь. Такое правило.       Телефон гудит, за пустыми размышлениями он и не заметил, как уже несколько минут игнорировал навязчивую трель входящего звонка. Уён, его секретарь, скорей всего уже рвет и мечет на том конце провода.       — Слушаю.       — Ты куда пропал? Через полтора часа аукцион независимых художников в Национальном музее. Ты приглашен, я говорил.       — Я помню. Уже собираюсь.       — Хорошо, я подъеду через час. Давай быстрее .       Чон Уён наверное один из немногих близких друзей Феликса. Изначально присутствие кого-то, кому на самом деле не все равно, давило и сжимало мучительными тисками. Панцирь из острых шипов, что он наращивал годами, дал трещину в тот день, когда вдребезги пьяный Феликс валялся под дверьми какого-то уж очень паршивого для его статуса клуба. Он никак не мог прийти в себя, лежал на холодном асфальте, и почему-то позвонить новому секретарю казалось тогда одной из самых разумных идей. Феликс не мог объяснить, где находится, что с ним случилось, он был буквально готов отключиться прям там, на холодной земле, в своем дорогущем классическом костюме от «Givenchy». Но в итоге взял волю в кулак и выплюнул как мог липкое, мажущее по небу, название ночного заведения.       Уён был там через пятнадцать минут. Наверное, гнал как ошпаренный. Тогда Феликсу стало совестно, он был готов провалиться сквозь землю. Водрузив хрупкое разбитое тело на свои плечи, Уён так и остался с ним. В тот день и навсегда. Он быстро закинул его в машину и поехал в неизвестном направлении.       — Тебе надо в больницу, — окидывая обеспокоенным взглядом Феликса на заднем сидении, заключил он. — Феликс, что ты пил?       Он только промычал в ответ что-то нечленораздельное и его стошнило на роскошную кожаную обивку пассажирского сидения. Уён понял, что в больнице нет надобности и повез заснувшего молодого человека к себе домой. Адреса Ли он, конечно, не знал. Вымыв салон, он поднял Феликса в свою квартиру, умыл, переодел, заставил еще раз проблеваться, уложил в кровать и предусмотрительно поставил тазик, стакан с водой и обезболивающие таблетки рядом. Разве что, сказку на ночь не прочитал.       Проснувшись Феликс тогда не понял, где находится. Но этот маленький эпизод положил начало теплым дружеским отношениям. И Феликс клянется, если бы у него были силы, он бы мог влюбиться в этого улыбчивого, простого, заботливого и красивого юношу. Но у него их не было. Однажды он даже попытался затащить своего секретаря в постель, но у них ничего не получилось. Он был первым и единственным, кто отказал Феликсу в его жалких попытках. Он первый, кто его не хотел и это даже как-то больно ударило по самолюбию. Видимо, некоторые люди созданы для того, чтобы просто быть твоими друзьями. Феликс одиночка, он к этому не привык. А еще он не привык к внезапно проснувшейся тогда в его сердце искренности и солнечной улыбчивости.       Машина бесшумно подъехала к подъезду элитного жилого комплекса. Ли вышел на улицу, приветливо улыбаясь своему другу, но за этой улыбкой Уён видел всю ту печаль, которую, кажется, не замечал и сам Феликс. Он резво сел на переднее сидение, и машина тронулась с места.       — И все-таки я не понимаю, почему мы туда едем, — капризно начал Ли. — Это же выставка молодых художников, вряд ли мы выцепим что-то стоящее кроме затянувшегося пубертата, соплей, размазанных по холсту, и разбитых сердец. Неинтересно.        — Феликс, не будь таким категоричным, ты сам когда-то таким был. А посмотреть на любовь, пусть и убивающую, как ты говоришь «размазывающую сопли по холсту» в самых что ни на есть искренних страданиях — никогда не будет лишним, — Уён решил промолчать о том, что Феликс до сих пор такой, каким был у дверей ночного клуба несколько лет назад. Знает, как юноша любит выпускать иголки в ответ на неуместные замечания.       — Ох, поверь, таким я никогда не был.       Был. И есть.        — Твое право. Но Феликс, если будет совсем плохо, ты знаешь, что можешь мне рассказать.       Он знает, что может. Но никогда этого не делает. За это Феликс и ценит Чон Уёна. Он никогда не настаивает на том, чтобы Феликс делился самыми сокровенными мыслями и эмоциями, что сидят на подкорке уставшего мозга. Сидят и ждут, когда выберутся наружу. И в компании этого юноши, друга, который никогда ничего не просит взамен за свою безграничную заботу, они лезут нескончаемым потоком фраз, обрывками предложений, бессмысленных слов. Но никогда не сорвутся с языка.       — Ты же знаешь, я ценю в людях их красоту. Люблю наблюдать за бледными телами, за растрепанными по подушке волосами, мелодиями, доносящимися из бесстыдно открытых ртов в порыве страсти. Это — искусство. И самая большая ошибка, которую можно допустить: полюбить предмет этого искусства.       — Знаешь, меня иногда поражает какой ты циник и романтик одновременно, — вскидывает брови Уён.       — Может ты все-таки хочешь пополнить коллекцию? — игриво улыбается Феликс.       — Боже упаси! Ты так бессердечно выбрасываешь свои экспонаты, — смеется Чон.       — Ты бы видел свое лицо! — заливается искренним хохотом Ли, держась за живот. Он шутит. Это хорошо.       Они подъезжают к дверям Национального музея и с деловитым видом заходят в распахнутые двери здания. На аперитив официант подносит им бокалы с шампанским. В программе сегодня открытие выставки, аукцион, а после ужин с представителями компаний, спонсорами и художниками нового поколения. Обычных посетителей здесь сегодня нет, для них выставка откроет свои двери завтра.       — Ли Феликс! Какая честь! — лицо мужчины, поднявшего руки в стороны в приветствующем жесте, кажется смутно знакомым. Где-то он его уже видел. Вероятнее всего, в своей кровати.       — Здравствуйте, господин… — не старается даже вспомнить имени блондин.       — Ким Гонхо. Прекрасная выставка, знаете ли, стирает границы дозволенного молодыми и независимыми сердцами. Думаю, Вам, в силу вашего юного возраста, точно понравится.       — О, я в этом не сомневаюсь, — как-то слишком наигранно отвечает Ли. Уён незаметно закатывает глаза и приподнимает уголки губ в усмешке.       — Вы останетесь на ужин? — с нескрываемой надеждой в голосе спрашивает Ким.       — Я пока не знаю, господин Ким. Мы с секретарем еще подумаем над этим, но знаете, на вечер у нас еще запланировано пару встреч, — лжет Ли.       — Что ж, надеюсь, Вы найдете время. Я хотел бы обсудить с Вами недавнюю выставку Ван Гога в Париже, что думаете? — мужчина кладет руку на плечо юноши.        — Господин Ким Гонхо, одна ночь. Вы свой лимит уже исчерпали, — отвечает Феликс и мягко отстраняется. — Уён, пойдем смотреть работы, мы же сюда приехали не светские беседы вести, — произносит юноша и, не оборачиваясь, скрывается за поворотом.        — Прошу меня простить, — произносит Уён, вежливо кланяется и стремительно ретируется, глядя на опешившее выражение лица напротив.       Выставка и впрямь оказывается неплохой. Феликсу хоть и чужда любовь, но наблюдать за чужими страданиями или светлыми моментами через призму творчества кажется не такой уж и плохой идеей. Лед постепенно трескается. Он подходит к небольшой картине, висящей поодаль от чужих цепких глаз. От заинтересованных взглядов. Ли задерживает на ней свое внимание, разглядывает незамысловатые линии, уходящие в разные углы картины от одного единственного цветка ромашки в центре. На заднем плане красуются разных мягких оттенков разводы. От картины веет искренним теплом, таким, коего он не почувствовал ни от одной экспозиции за сегодняшний вечер. И не только за сегодняшний. Неведомое чувство ощущается сейчас таким правильным. Недостающей деталью пазла.       — Нравится? — слышится незнакомый голос где-то за спиной. Ли оборачивается.       Перед ним стоит молодой человек. Его свободная, немного помятая черная рубашка сильно контрастирует с идеально выглаженным костюмом Ли. Она придает его образу небольшой небрежности и легкости, свойственной юным художникам. Его смоляные волосы невесомо падают на лицо тонкими прядями, подчеркивают мягкие черты лица и оседают где-то около тонкой длинной шеи. Воздушно. Феликс сразу понимает, что перед ним автор картины. А еще он понимает, что ему, несомненно, нужен этот экспонат. Не тот, что сейчас висит позади него на стене (хотя и он тоже). Тот, что стоит и ждет ответа дружелюбно улыбаясь. Охватывает ощущение легкого дежавю.       — Какая стартовая цена? Я хотел бы ее купить.        — О, она, к сожалению, не продается. Я не буду выставлять ее на аукционе.        — Что ж, Ваш выбор. Хотя Вы, несомненно, потеряете очень большие деньги сегодня вечером, — вмиг разочаровывается Феликс.        — Да, но это не так важно. Важнее чувство, которое она во мне вызывает, она дорога мне как память.        — О чем же? Память тоже продается, — ухмыляется Ли.       — Я не знаю. Я написал ее в порыве неконтролируемых чувств и эмоций, которые обуяли меня так же мгновенно, как и отпустили. Она предназначается кому-то, кто ходит по этому миру в поисках себя настоящего. Она предназначается тому, чье сердце, встретившись с ней, начнет трепетать. И тогда я отдам ее бесплатно. Ждать осталось недолго, — юноша говорил искренне, а Ли пораженно слушал, внимая каждому его слову. Так интересно. Так необычно.       — Призрачная любовь? Мазохизм, — отрезал он, справляясь с наваждениями.       — Может и так. Но тот, кому предназначена эта картина — ощутимо страдает. И, может, она станет его исцелением. Я бы не смог справиться с такой всепоглощающей тоской в одиночку.       — Это интересно. И все же жаль, что ее нельзя купить, — Феликс сглатывает тяжелый металлический ком, взявшийся невесть откуда и ругает себя за то, что вызвали в нем слова молодого человека. — Простите мою бестактность, я так и не представился. Ли Феликс, местный коллекционер и оценщик. Надеюсь, увижу еще не одну Вашу работу, эта действительно тронула меня до глубины души.        — Хван Хенджин, — юноша протягивает руку для незатейливого рукопожатия. Она кажется такой нужной сейчас. Феликс яростно прогоняет эти мысли. — Благодарю Вас. Надеюсь, Вы останетесь на ужин, — тянет он заговорщицки.       — Было бы невежливо пропускать такое мероприятие. И, Хенджин, — оборачивается юноша напоследок. — Ваша искренность Вас погубит.       Они заканчивают этот немного смущающий диалог, и Феликс уходит в толпу, пытаясь найти куда-то невовремя запропастившегося Уёна. А в голове набатом звенит одна единственная мысль. Эта драгоценность, это произведение совершенного искусства точно должно пополнить его коллекцию.       — Уён, мы должны остаться на ужин, — пытаясь успокоить невесть почему подскочивший пульс, оповещает Ли.       — Я не смогу, прости. Нарисовались неотложные дела с Саном. Ты какой-то обеспокоенный, что-то случилось?       — Нет. Просто решил продолжить «вечеринку». Но ты поезжай, я тогда возьму такси.       — Хорошо. Если что-то будет нужно — звони, — по обыкновению тепло отзывается Чон. Он знает, что Феликс не позвонит.       Аукцион проходит в большом зале, освещенном шикарной люстрой. Некоторые экспонаты, произведения искусства, картины и небольшие скульптуры разлетаются как горячие пирожки. Но Феликс так ничего и не покупает. Он отчаянно нуждается в светлой летней ромашке. Быть может, ему удастся уговорить художника сделать для него копию. Ему неинтересны остальные работы. Для него, по сравнению с этой картиной, со смыслами, которую в нее вложил Хван, все остальное — пустышки. Другие картины не вызывают таких же чувств, никогда не вызывали. Даже работы из его собственной коллекции, которыми он до сегодняшнего дня дорожил. Он прогоняет от себя мысль о копии, ему нужен оригинал. Который, в завершении сегодняшнего вечера выходит на сцену, когда его представляет всем собравшимся аукционист:       — А сейчас мне хотелось бы представить директора ассоциации независимых художников Южной Кореи. Хван Хенджин, прошу Вас.       Хван, со свойственной ему природной грацией, подходит к сцене. Его волосы слегка развеваются, на лице застыла безмятежность. Он проходит мимо Феликса, кидая на него мимолетный взгляд и обдавая ненавязчивым сладким парфюмом. Вкусно. В этом мгновении читается все. И Феликс понимает, в нем, в этом утонченном, изящном юноше, есть то, чего Ли так не хватает в самом себе. В нем кроется катарсис чувств и эмоций, верх бесподобности. И сегодня ночью Ли, подобно путнику в сухой пустыне, упьется этим сполна.       — Я благодарю всех, кто принял приглашение и посетил нашу выставку. Честно говоря, я не ожидал увидеть сегодня так много неравнодушных к искусству лиц. Эта выставка — новый шаг для меня, для нас, для ассоциации. Я счастлив, что сегодня сбылась моя очередная маленькая мечта и я надеюсь, что вы насладились сегодняшним вечером. И в завершении, хочется, конечно, пригласить вас в ресторан, который находится на крыше музея, на скромный ужин. Всем еще раз спасибо, давайте создавать прекрасное вместе! — закончил свою речь Хван.       На крыше музея открывался вид на ночной Сеул, утопающий в тысячи огней. Где-то там, в каждом из них, маленькая жизнь, в масштабах вселенной ничего не значащая. Ли смотрел куда-то поверх города, утопая в неге своих мыслей. Да, он, несомненно, запомнит этот вечер. Запомнит шелк волос, теплый взгляд и родинку под глазом. Среди тысяч равнодушных лиц и мест он никогда не забудет лучшего вечера. Сердце будто пробуждается, отчего-то оттаивает. Он старается не обращать на это внимания, отгоняя опасные думы. Всего лишь на одну ночь. Одну ночь…       — Вы так ничего и не купили, — вырывает из размышлений нежный спокойный голос. Хенджин подходит и протягивает Феликсу очередной бокал шампанского.       — Не все стоящее и драгоценное можно купить, — он многозначительно осматривает парня перед собой. — Вы сегодня это подтвердили.       — Неужели Вы больше не нашли чего-то, что могло бы согреть Ваше сердце?       — Я коллекционер — не художник… именно поэтому, — он наклоняется ниже, Хенджин не отстраняется. Ли осознает: он знал, на что идет. — мое сердце невозможно согреть.       — Вы лжете, — спокойно парирует Хван.       — Для того, чтобы создавать искусство — нужны силы на любовь, на тоску, на страдание, на счастье, если угодно. В Вас это есть, поэтому Вы пишете прекрасные картины. Во мне — ничего, поэтому я их покупаю и оцениваю, — Феликс делает глоток кислого игристого. — на большее я неспособен.       — Вы правда так считаете? Вы увидели только одну из немногочисленных моих картин…       — На любовь к незнакомцу нужно много сил и чувств, в Вас же кроется квинтэссенция всего перечисленного. Вы правда готовы на такое самопожертвование?       — Любовь к незнакомцу… — задумчиво тянет юноша. — Да, я написал картину, смутно понимая для кого. Но то, что я это сделал, оставляет за собой след законченности. Теперь мой «читатель» — не незнакомец. Это интимнее, чем секс.       — Вы так поэтичны, — Ли смотрит на него сквозь пелену ударившего в голову полусухого и понимает, что он — необыкновенен, невероятен. — Скажите, Вы готовы подарить незнакомцу свою любовь, не требуя ничего взамен? — Ли кладет свою руку поверх теплой чужой. — На одну ночь.       — Только на одну.

***

      Такси несет их по ночному, уже спящему городу, в квартиру, пахнущую бесчисленным множеством чужих ненужных тел. Пахнущую беспросветным тухлым одиночеством, что поселилось в каждом уголке. Они лишь сдержанно одаривают друг друга взглядами нескрываемого желания. И Ли вдруг осознает, как предан ему, этому чувственному творцу напротив. И что как раньше теперь не будет: сегодня не ему отдадут сердце, сегодня отдавать будет он. Всего себя. Любовь к незнакомцу. Утопия…       Дверь квартиры закрывается, и в глубокой черноте глаз художника просыпается нечто хищное, необузданное. Он прижимает Феликса к стене и кладет руку на его тонкую талию.       — Сегодня я готов подарить тебе экстаз и счастье, — шепчет Хван. — но скажи мне, готов ли ты поделиться всей той болью, что живет в тебе уже долгие годы? — он покрывает шею нежными, невесомыми поцелуями. — Готов ли отдать мне свою нескончаемую тоску? — отстраняется, чтобы взглянуть в печальное лицо напротив.       Феликс в ответ только кротко кивает. И притягивает парня к себе за шею. Целует аккуратно, боясь спугнуть хрупкое мгновение. Хван отвечает трепетно и нежно, затем, перехватывая инициативу, углубляет поцелуй. Скользит языком внутрь, щекочет небо, дразнит. Напирает и отдается страстному порыву. Теперь он сминает губы, укладывая свои руки на шее Феликса, зарываясь пальцами в мягкие блондинистые волосы, слегка сжимая пальцы на затылке и оттягивает, срывая с губ такого покорного, прежде устрашающего, Ли Феликса едва слышимый полустон.       — Солнце, расскажи мне, расскажи мне о всей той боли, что ты в себе копил все это время. Почему ты больше не светишь? — так ласково, так тепло от его слов. Ни от чьих так не было.       Он беспощадно кусает губы, и прихожая окутывается ароматом безнадежности и едва слышимыми вздохами. Хорошо. Так хорошо… Феликс сдается, обвивает шею руками, привставая на цыпочках. Он готов утонуть в объятиях голодного художника прямо сейчас, готов вырвать сердце и подарить ему. Он скидывает пиджак на холодный кафельный пол и неощутимо, игриво, толкает его вглубь квартиры в сторону собственной спальни, на холодную кровать. Седлает сверху. И целует, целует, целует. Спускается ниже: уголок губ, подбородок, шея, он прикусывает тонкую прозрачную кожу и слышит первый несдержанный стон из уст самого совершенства.       — Любишь, когда кусают? — задает он риторический вопрос и, как бы в подтверждение своей гипотезы, опускается зубами к ключицам, слегка сминая мягкую кожу. С губ художника слетает мелодичный всхлип.       Поддевает ловкими пальцами пуговицы рубашки, обнажая перекатывающиеся мышцы, подкаченный торс. Отстраняется и проводит пальцами по груди, спускается руками к высеченным в свете луны кубикам пресса. Любуется бликами холодного света на фарфоре его кожи. Он готов поклясться, что она эфемерно мерцает.       — Ты само совершенство. Такой невероятный, пришел и нарушил мой покой, — полушепотом произносит Ли и наклоняется к возбужденным соскам, оглаживает затвердевшую горошину, проводит по ней языком, снова прикусывает и слегка оттягивает ее, с удовольствием получая новый стон и неоднозначный толчок бедрами в свою коллекцию.       — О, я знаю, драгоценный, но нужно потерпеть, — успокаивает Феликс, чувствуя чужое нарастающее возбуждение. Собственное тоже отзывается тягучим грузом где-то внизу живота. Но Феликс из выжидающих, он любит мучать.       Он вновь наклоняется и проводит языком от низа живота к груди, руками оглаживая превосходное тело под собой, сминая талию, нарочито задевая соски, выбивая из легких воздух. Атмосфера удушающая, Феликс тянет. Он накрывает чужой, пульсирующий под надоедливой тканью брюк, член ладонью и поднимает взгляд на Хвана, смотрит снизу вверх, как умоляющий щенок. На лице Хенджина зардел легкий румянец, волосы взлохматились. Он такой блядский в этой своей расстегнутой рубашке, с влажными блестящими следами чужого языка по всему телу, краснеющими метками у шеи, глазами, темнее самого глубокого отчаяния.       Феликс целует. Он так хочет съесть эту сладость, так хочет раскрыть своего Хвана. Отдаться ему полностью. Поцелуй получается отчаянным, полным боли и невысказанных ранее эмоций. И в ту секунду, когда руки Хенджина аккуратно ложатся на талию, обнимая и направляя, он осознает, что Хенджин такой же. Потерянный, опустошенный, тоскливый. В нем столько слез и столько любви, любви, которую некому посвятить.       Он целует, отстраняется, хватает ртом воздух, снова целует. Блаженно улыбается в поцелуй и получает ответные улыбки. Хочется больше, хочется Хвана в себе до пошлых порнографических стонов, хлопков вспотевших тел друг о друга, вульгарных хлюпов смазки. Хенджин проводит рукой по стоящему уже колом члену через ткань, Феликс рвано выдыхает и крышу сносит окончательно обоим. Хочется больно, хочется грубо, до слез в глазах. Хочется нежно, хочется ласково, до поцелуев и сладких теплых слов. Мазохизм на грани с удовольствием.       — Можно, прежде чем ты оттрахаешь меня, как последнюю шлюху, я попробую тебя… там? — как-то непривычно смущенно спрашивает для себя Феликс, на что в ответ получает поцелуй.       Он спешно расстегивает штаны и стягивает их вместе с нижним бельем, обнажая чужой член. Вид открывается пречудесный, Феликс с интересом оглядывает каждую венку, багровую головку и на пробу сплевывает себе на руку и прикасается к нему. Хенджин несдержанно толкается в сжатый кулак, на что получает предупредительный укус, где-то с внутренней стороны бедра.       — Такой красивый… такой развратный.       Хван хмурит брови и его лицо искажается в неподдельном удовольствии. Влажный рот приоткрыт в немом стоне, покрасневшие от недавних поцелуев губы требуют новых. Феликс старательно облизывает налитую головку, а Хенджин поджимает пальцы на ногах, закрывает глаза и запрокидывает голову назад, чтобы не смотреть на то, что происходит внизу, чтобы не кончить раньше времени. Горячо. Феликс чертов раскаленный шар сексуального напряжения, вызывающий трепет где-то в сердце одним только взглядом. Жаль, что Феликса его сердце не интересует.       Ли насаживается на иглу чужого возбуждения своим ртом, вбирая уже наполовину. Помогает себе рукой, аккуратно массируя мошонку, проходится пальцами по всей длине. Член Хвана сочится естественной смазкой, пачкая пухлые губы, чужие пальцы. Он стонет несдержанно, чуть не срываясь на крик — такого с ним еще никто не вытворял. Пальцы запутываются в чужих волосах, бедра приподнимаются навстречу влажному горячему рту. Все тело едва заметно подрагивает. Феликс похабно толкает член за щеку. Температура в комнате, кажется, растет в геометрической прогрессии. Отстраняется, оставляя между ними поблескивающую ниточку призрачной слюны. Ритмичные, спокойные движения чередуются с хаотичными, беспорядочными, сумасшедшими волнами накрывающего удовольствия. Феликс, со знанием дела, с каждым разом насаживается глубже, двигается быстрее, давится рвотными позывами, ловит хлюпающие ничуть не стыдливые звуки, касается носом паха. Он смаргивает слезы, которые беспардонно текут по щекам уже несколько минут. Его щеки заалели, из-за этого огни рассыпанных на них веснушек светятся самыми яркими солнечными зайчиками даже в ночи. Отзывается сиянием сотен звезд в груди.       Хенджин не может долго сдерживаться и обильно кончает, сотрясаясь в чужих умелых руках и рту. Феликс сглатывает горьковатую жидкость, всем своим видом показывая, как ему вкусно. Прикрывает глаза от удовольствия. Поднимается к желанным губам, которые теперь отпечатаются в памяти, останутся назойливым воспоминанием на подкорке изнывающего мозга.       — Это еще не все, детка, — выдыхает Феликс куда-то в шею, осыпая ее новой волной маленьких разрядов тока — мурашек, заставляя, казалось, спавшее возбуждение, проснуться вновь, — сегодня за ночь ты кончишь еще не раз.       — Какая сладкая пытка, — подхватывает Хван воздух в просторной спальне. Воздух, который теперь для них один на двоих.       Феликс стремительно снимает с себя рубашку, обнажая худое бледное тело. Хван проходится длинными пальцами по чужим ребрам, пересчитывая их. Россыпь веснушек заботливо покрывает его плечи. Какое изящное искусство, как красиво оно в своих мучениях! Хван быстро помогает ему избавиться от остатков одежды. Такая ненужная сейчас ткань летит на пол, оставляя Феликса нагим перед тем, кто, кажется, может беспощадно выжечь душу, въесться в вены самым токсичным героином, расплавить израненное сердце одним только взглядом. Феликс достает из прикроватной тумбочки бутылек смазки и несколько презервативов, вновь устроившись на коленях Хвана, выдавливает себе на пальцы холодную жидкость. Растирая ее, согревая, он не отрывает взгляда от темного омута, окутанного тайной, напротив. Он вводит в себя сначала один палец, издевательски постанывая. Хван подносит руку к худому телу.       — Я пока не разрешал меня трогать, — лукаво отвечает Феликс на попытку коснуться.       Продолжая растягивать себя теперь уже двумя пальцами, свободной рукой он тянется к манящей ладони брюнета, переплетает их пальцы. Хван скользит большим пальцем по тыльной стороне, разглядывает маленькую ладонь, так правильно сейчас ощущающуюся в его собственной. Позволяет себе вольность, наклоняется и кротко целует, не разрывая зрительного контакта. Член Феликса изнывает, сочится предэякулятом, капая на чужой живот. Он вводит третий палец и подносит руку Хенджина к своим губам, вбирает два длинных пальца в рот и посасывает довольно мыча.       Хван наблюдает за этим как завороженный и совсем упускает тот момент, когда собственные пальцы оказываются около чужого желанного колечка мышц. Он в томительном предвкушении оглаживает сфинктер, облизывая пересохшие губы, смотря на объект своего неукротимого желания исподлобья. Осторожно вводит сначала один, потом второй. Феликс морщится, Хван тут же льнёт к сладкой шее, чувствительным соскам, целует, отвлекает, пальцами нащупывает простату, слыша одобрительный всхлип. Толкает третий палец, растягивая аккуратно, долго, ловя каждое недовольное мычание прикосновениями пухлых губ. Зацеловывает боль, в первую очередь душевную. Процесс затягивается.       — Хватит… хочу тебя… в себе, — хнычет Ли и сам толкается навстречу, искусно играющим будто на самой дорогой в мире гитаре, пальцам.       Внутренние демоны берут верх, и он одним резким движением подминает парня под себя, укладывая того на живот, в ответ получая только игривый смешок. Бережно подкладывает подушку под живот, невесомо касается спины, осыпает поцелуями каждый выпирающий позвонок, пробует на вкус ямочки на пояснице. Достает презерватив и раскатывает по возбуждению, распределяя остатки уже теплой смазки.        Сначала входит одной только головкой. Ждет. Феликс извивается под ним, стонет, постепенно насаживаясь самостоятельно, изнывает от удовольствия. Собственный член настойчиво поддергивается от томящего ожидания, пачкая подушки, постельное белье и живот. Хван входит по основание, играясь, нарочито медленно выскальзывая и входя вновь.       — Боже… черт… — рвано выдыхает Феликс. — ускорься…       — Попроси вежливо, — пришел черед Хвана мучать жаждущего продолжения Феликса.       — Умоляю, Хенджин трахни меня до дрожащих коленок и потери пульса, — скулит юноша.       Слова звенят в висках, затуманивая разум. Хенджин двигается ритмично, размеренно, пристраиваясь, присматриваясь к элегантным изгибам тела под ним, к напряженным мышцам спины, разглядывая и почему-то запоминая. Феликс сжимает подушки и вскрикивает, когда Хван наращивает темп, сбиваясь с привычного ритма, движется хаотично, перестает сдерживаться. Стонет над Феликсом так музыкально, разнося удовольствие по комнате. И хочется его сейчас таким видеть, хочется знать каждую капельку пота, стекающую сейчас по соблазнительному телу, опрокинутую назад в забытье голову, нахмуренное сосредоточенное лицо.       Пелена чистого кайфа застилает глаза, удовольствие граничит с болью от непривычных размеров внутри. Брюнет трижды задевает простату, заставляя Ли выгнутся в безмолвном экстазе. Хенджин притягивает его к себе за шею и впивается зубами в плечо, Феликс довольно хнычет. Ему нравится такая боль. Нравится, как властные руки, которые давали ему немного повеселиться, поиграть, сейчас до белесых отпечатков сжимают его бедра. Нравится, как кусают нежную кожу, как будто Феликс — самая дорогая сладость на планете. Нравится, как берут сейчас больно и грубо, но на периферии — мягко и нежно.       — Так вот, как ты любишь? Любишь, когда тебя дерут как последнюю суку? — шепчет Хенджин куда-то в шею, обвивая ее рукой, слегка придушивает, втягивает колючий, приятный запах мятного шампуня. Феликс хнычет, скулит, вскрикивает, стонет, мычит, изредка повторяет, как в бреду, томное: «ещё».       Хенджин впечатывает голову блондина в подушки, слегка меняя угол проникновения, находя правильную, чувствительную точку чаще. Феликс дрожит, собственный член дергается от трения о постель. Тела мокрые и горячие. Хочется еще. Еще ближе, теснее, насколько это возможно. Он чувствует подбирающуюся разрядку своего сегодняшнего партнера и решается отдать себя без остатка, почувствовать полностью, утонуть окончательно. Ведь, что будет завтра — неважно. Сейчас, в этот самый момент ничего не важно.       — Кончи в меня. Хочу почувствовать тебя. Хочу отдать… — Феликс бредит, он не знает, что с ним происходит, что он хочет сказать, что так мечтает отдать. Подумает он об этом потом.       Хенджин повинуется. Быстро отстраняется, оставляя после себя холод и пустоту, пусть и на секунду. Снимает кусок резины, разворачивает Феликса к себе и входит с новой силой, стирая теперь уже все границы дозволенного. Ощущает чужое теплое нутро теперь так искренне, так доверчиво, так наполнено, как, похоже, Феликс не делал ни с кем и никогда. Хвану хочется надеяться. Раскрасневшийся Феликс сейчас, со взъерошенными волосами, весь в укусах и засосах, со следами слез истинного блаженства, упоенного наслаждения на щеках, такой привлекательный.       Ли любуется, испариной на шее, закусанными в беспамятстве губами, так, что небольшая капелька крови стекает по подбородку, зажмуренными в помутнении рассудка глазами. Хенджин ускоряется, еще пару раз проходится по чувствительному месту и Ли вздрагивает, изливаясь себе на живот, выгибаясь в громком стоне, что отлетает от картонных стен, сжимая Хвана внутри себя. Электрический воздух оседает между ними, искря, вот-вот норовя взорваться. Хван заполняет его жаром собственного тела, делясь теплом, давая почувствовать нечто доселе неизвестное. И тому хватает еще пары толчков, чтобы прийти к долгожданной разрядке. Они застывают в таком положении еще на несколько минут, пытаясь отдышаться, сфокусировать взгляды. Перед глазами мутнеет, в них стоят сотни искр и мириады звезд, сердце неустанно колотится где-то в горле. Такого Феликс не испытывал, кажется, никогда. Тело до сих пор дрожит, он обессилен, он на другой планете. Вот что значит космический оргазм. Хван аккуратно выходит, загипнотизированный тем, как из расслабленного Феликса вытекает собственная сперма. Так красиво. Так блядски красиво. Он кротко чмокает его в губы.       После еще пары таких безумных заходов Феликс на ватных ногах уходит в душ, оседая где-то на дне акриловой ванны. Сегодня он невербально поделился чем-то, чего никогда никто не знал. То, что забрал чуткий художник за стеной. Тело разморено, оно не слушается. Такое ленивое. Невозможно сделать ничего, даже пошевелить кончиками пальцев. Горячая вода только усугубляет ситуацию. Ему хочется вернуться, упасть в объятия Хвана и сладко заснуть в горячей от чужого тела кровати.       Он выходит из ванной, обнаруживая себя в полном одиночестве. О нем теперь напоминают только смятые простыни на остывающей постели. Как Феликс мог забыть собственное правило? На одну ночь…

***

      Время течет размеренно. Неделя, за неделей. Феликс опустошен. Он сделал то, чего не позволял себе никогда. Он осознал, что отдал в ту роковую ночь. Он отдал свое сердце. Он влюбился как пятнадцатилетний мальчишка.       Он больше не пытался выцепить новых кандидатов на одну ночь, лучше уже все равно не будет. Так сказочно, волшебно, больше никогда и ни с кем не будет. И не было до. И в чем тогда смысл?       Осознание вливается в организм вместе с высокоградусным и оседает тяжелым едким дымом в горле и легких. Он только пьет вино и курит ндцатую по счету сигарету. Разглядывая ночной город, он будто ищет ответы на свои вопросы. И, ожидаемо, не находит. Он чувствует себя брошенным, хотя обычно бросает сам. Рубит на корню. И когда это щемящее чувство успело забраться так глубоко? Когда оно обвило корнями, исколотое шипами холодных красных роз, сердце? Он знает, боится признать. Сразу. При первом взгляде на картину. Так на самом деле ощущается любовь?       Больно. Хочется кричать. Хочется бить стену до кровоподтеков на костяшках пальцев. Хочется позвонить, наплевать на писанные правила. Кому они вообще нужны? Хочется спрыгнуть с крыши. Хочется зарыться в шелковистые волосы. Вдохнуть приятный ненавязчивый аромат каких-то пряностей. Банально выплакаться. Но сил нет. Они остались только на дешевый алкоголь и нескончаемый крепкий табак. Он пытался забыться: в работе, в Уёне и его проблемах. Засматривался на других людей, отчего-то вмиг ставших для него противными. Всё не то. Все не те. Он больше не хочет к ним прикасаться, больше не хочет коллекционировать. Он теперь что-то чувствует.       Утро встречает его пасмурно и холодно. Он тянется к визжащему будильнику и с силой раскрывает глаза. Так и уснул в уличной одежде, с пустой бутылкой под ногами. Не спасает теперь и это. Хван Хенджин будто стал потерянной деталью пазла, который сошелся в ту ночь и рассыпался с его уходом.       В дверь настойчиво звонят, но звон этот ощущается будто через толщу воды. Он на негнущихся ногах подходит к ней и заглядывает в глазок. Никого. Он открывает ее и на пороге обнаруживает нечто прямоугольное, завернутое в кремовую бумагу.       Сердце пропускает удар. Он спешно разворачивает неожиданный подарок и рассматривает полюбившуюся на той проклятой выставке картину. Слезы неконтролируемыми всхлипами вырываются наружу. Он прикрывает рот рукой и бережно прижимает картину к себе, уже откровенно рыдая. Из рамы выпадает аккуратно сложенная записка. Феликс разворачивает ее дрожащими руками, жадно вчитываясь в каждое слово, разглядывая каждую тщательно выведенную букву.             «Она теперь твоя. Я готов подарить незнакомцу, что вырвал мое сердце с корнем, всю свою любовь. Хотя бы еще на одну ночь…

От незнакомца незнакомцу,

Х.Х.»

       И Феликс осознаёт: он совершил самую страшную ошибку. Он полюбил искусство.