Ленивая утренняя ласка

Он мягко огибает выступающую косточку таза кончиком пальца и ведет вдоль линии косых мышц, надавливая сильнее у лобка. Слышится прерывистый вдох, на что мужчина удовлетворенно улыбается, зарываясь носом в золотистые пряди и глубоко вдыхая запах цветущих падисар своей любимой райской птицы. Обычно они занимаются быстрым сексом. Давно уже не подростки – занятость взрослой жизни рабочего человека почти не оставляла им простора для воображения. Да и временем на нежности не баловала, что уж тут говорить. Кавех почти каждую неделю ездил в пустыню, на объект. Аль-Хайтам же только недавно покинувший пост великого мудреца, почему-то все еще оставался едва ли не главным во всей Академии, хоть и вернулся в свой родной кабинет, на двери которого висела табличка со скромной должностью – секретарь. Каждый день возвращаясь далеко за полночь домой, Хайтам заставал слабо горящий свет в кабинете архитектора, где он сам, пододвинув на край стола четыре кружки, на кромке которых виднелись разводы растворимого кофе, скромно подложив под голову сложенные руки, тихо сопел и звал его, своего любимого, во сне. И так изо дня в день. Если же им удавалось прийти хоть немного раньше, то всё, на что их хватало – это несколько томных ленивых поцелуев, мягкое поглаживание открытой в нескромном вырезе белоснежной фланелевой рубашки поясницы или почесывание наконец-то освобожденного от шумоподавляющих наушников чувствительного ушка. Поэтому и копящееся внутри молодого горячего тела сексуальное напряжение приходилось снимать быстро и… не дома. Секретарь раньше и не задумывался, насколько, оказывается, важная вещь – звукоизоляция. Не задумывался ровно до того момента, как покрасневший до самых кончиков, проглядывающих сквозь небрежно заплетенные золотистые прядки, ушей Кавех не пришёл к нему в кабинет и не стал преувеличенно возмущенно говорить о том, что вообще-то он ужасно скучает по своему возлюбленному, и какого плесенника, на Аль-Хайтама скидывают одобрение почти всех проектов, когда как он больше не является мудрецом?! Вот! Тогда держащийся из последних сил секретарь только молча обошёл возлюбленного и, повернув защелку на позолоченной ручке двери, буквально набросился на него. Кавех был яростно против только несколько первых минут: всё-таки, он, в отличие от своего благоверного, был очень зависим от чужого мнения, поэтому делать нечто такое, когда в кабинет в любое время могли постучаться… Эти мысли выветрились из его головы сразу, стоило секретарю посильнее растянуть разрез на просторной прозрачной рубашке и припасть губами к нежно-розовому соску. Эрогенная зона Кавеха. Узнали они об этом тоже совершенно случайно: когда младший обрабатывал рану так некстати повстречавшего группу пустынников архитектора. Буквально несколько мягких движений смоченной в лечебном растворе тряпкой и нежный, трепетный поцелуй волнующегося Аль-Хайтама, и покрасневший блондин судорожно бегает глазами по комнате, в попытках найти что-то, что отвлечёт его от жгучего стыда, из-за тихого короткого стона, случайно сорвавшегося с собственных пухлых губ. Тогда Аль-Хайтам ничего не сказал – лишь продолжил обрабатывать ранение любимого. И старший облегченно выдохнул: секретарь не обратил внимания. Так он думал до следующего их секса. Младший сначала аккуратно, будто крадучись, начал гладить грудную клетку Кавеха, тщательно следя за янтарным взором, чтобы не быть пойманным раньше времени, отвлекая архитектора легкими поцелуями в шею. Потом плавно опустив руки на широкие бедра, которые так соблазнительно обтягивали черные брюки, пошёл дальше: мягко лизнул кончиком языка розовую горошину. Кавех вздрогнул. Опустил взгляд и, столкнувшись с потемневшими от возбуждения изумрудами, тут же его отвёл, но… Но секундой позже выпятил грудь чуть сильнее. И после этого потерялся в пространстве: Хайтам делал что-то невообразимое с ним. Одной рукой крутил покрасневшую горошину между пальцев, другой же мягко оглаживал бедро мужчины, пока облизывал второй сосок. То мягко надавливая языком, то сжимая между губами, а то и вовсе – вгрызаясь в нежную кожу, удовлетворенно урча, когда из груди его райской птицы вырывались жалобные стоны вперемешку со всхлипами. Кавех тоже не отставал: желание отплатить, тоже довести своего мужчину до хрипов и судорожно подрагивающих в предоргазменной судороге бедер, увидеть беспомощность в его глазах – архитектор жаждал этого. Долго следил, мягко касался, стараясь уловить малейшее изменение в лице обычно холодного и не преступного секретаря и, наконец, нашёл то самое. Ягодицы. Казалось бы, весьма странно обнаружить такое у человека, который всегда упорно борется за верхнюю позицию в половом акте... И, тем не менее, именно ягодицы. Поэтому стоило архитектору обнаружить особую чувствительность этой части тела младшего любовника, как он не повременил этим тут же воспользоваться. Оттого, в следующий раз, когда его волосы разметались по подлокотнику узкого дивана в кабинете секретаря во время очередного перерыва перед совещанием с новыми мудрецами, а член любимого, выглядывая из ширинки классических черных брюк, тут же исчезал внутри него самого, не таясь как младший, Кавех просто сделал это. Взял и притянул руками любимого ближе к себе, сжимая упругие ягодицы, почти впиваясь ногтями в мягкую плоть. И как же он был рад услышать удивленный жалобный хрип, вырвавшийся из крепкой накаченной груди обычно такого серьезного и тихого секретаря. Оказалось, этого было даже достаточно, чтобы кончить спустя несколько мгновений, сжимая дрожащими в судорогах ногами чужую талию. И каждый их секс был таким – развратным соревнованием, в котором победитель получал отчаянные мольбы, возбужденные всхлипы и дрожащее в удовольствии тело дорогого возлюбленного. Но сегодня другой случай. Сегодня у них впервые за месяц общий выходной. А это значит, что сегодня есть только они и их уютный дом – собственный уголок вселенной. Поэтому едва светлые ресницы старшего дрогнули, на щеке тут же появился влажный след от поцелуя. Кавех довольно проурчал. Утренний нежный секс – он мечтал об этом уже целую тучу времени. — Доброе утро. – тихо, с легкой хрипотцой, на самое ушко. Кавех чувствует, как стайка мурашек пробежала по затылку – пока что от горячего воздуха, но позже… Он сам слегка поворачивает голову вбок, чтобы встретиться взглядом: — Доброе, Хайтам. Младший вновь целует его. На этот раз в губы. Он начинает с уголка и отстраняется с тихим чмоком. Такой детский поцелуй: старший не сдерживает нежную улыбку. Как же он до невозможности сильно любит эту вредную ледышку. Но ведь и он не сахар и тоже любит вредничать. Именно поэтому он показательно лениво поворачивается к любимому спиной, зажимая между ног кусок пухового одеяла и, спрятав хитрую улыбку в уголке ткани, ждёт: что же будет дальше. Долго ждать не приходится. Спустя мгновение он чувствует, как крепкая жилистая ладонь вклинивается между его бедрами, а вторая, юркнув в щель между телом и сбитой простыней, оказывается на груди. Хайтам дышит чуть тише. — Рухи, неужели ты не скучал по мне? – младший знает все эрогенные зоны архитектора, а потому специально избегает их: ни сосок, ни полувставший член не чувствуют прикосновения музыкальных пальцев, лишь их тень оглаживает розовую кожу. — Хаяти, насколько ты помнишь, это я уговаривал взять тебя отпуск, сбегал от клиентов в твой кабинет. Так что теперь твоя очередь бегать за мной. Ты не согласен? – он отворачивает лицо ещё сильнее, но в противовес этому чуть раздвигает бёдра в сторону, чтобы жилистая ладонь зашла ещё дальше. — Мне обязательно бегать? Разве я не могу просто доставить тебе удовольствие? – Хайтам делает это специально: давит на жалость. Знает, что Кавех разрешит. Знает, что пустит, как бы не старался казаться обиженным и неприступным. И он прав: спустя секунду старший спихивает одеяло на пол, раздвигает ноги сильнее и просяще шепчет: — Погладь меня. Кто он такой, чтобы ослушаться старшего? Хайтам придвигается совсем вплотную и, наконец, касается жаждущих внимания мест. Он пробирается пальцами внутрь белья и мягко обхватывает ствол Кавеха, упираясь собственным между пышными ягодицами. Кавех судорожно вздыхает. Аль-Хайтам медленно проводит по члену вверх-вниз, задерживаясь на головке на пару секунд, обводя дырочку кончиком большого пальца. Старший тихо хнычет: в ухо пробрался шаловливый язык, который спустя секунду сменился рядом зубов на чувствительной мочке. Он дышит тяжело. Его жар буквально опаляет, заставляя собственную грудную клетку ходить ходуном. Почему-то такие прелюдии заводили даже больше быстрого соития. Когда страсть меняется на тягучую нежность, когда музыкальные пальцы не впиваются, а мягко оглаживают, посылая тысячи мурашек по возбужденной коже. Когда Хайтам смотрит такими влюбленными глазами, Кавех просто не может сдерживаться. Его соски краснеют и зудят от трения, бедра дрожат, а по телу проходят импульсы. Кавех кончает, прикусывая губу и зажимая руку любимого между бедер. Когда он немного неуклюже, все ещё не отошедший от оргазма поворачивается к младшему, видит покрасневшие щёки и слышит возбужденное дыхание секретаря: — Я прощён? – глаза блестят возбуждением так же сильно, как натягивает черную ткань всё ещё возбужденный член. Он не кончил. Надо исправить. — Конечно, Хаяти… – старший быстро оказывается между его ног и плавно погружает покрасневшую головку с капелькой выступившей спермы в рот. Ведь иначе нельзя: сегодня, в выходной, всё должно быть нежно и тягуче.