устья вен, созвездья родинок

Губы Хао неспешно скользят по тату на руке, очерчивая ее контур, затем по плечу поднимаются вверх, с особым пиететом задерживаясь на знаменитом рисунке на теле, что является визитной карточкой Ханбина. — You, — парень указывает пальцем на солнце, — me, — перемещает к луне, — shine, — гладит звезду, напоследок целуя и переводя взгляд, полный любви, на любимого с трепетной улыбкой. Тату значит гораздо больше. Имея более глубокий, сакральный смысл, отражает их судьбоносную встречу. — Ты был мне предначертан, — Бин протяжно выдыхает, зарываясь пальцами в чужие волосы, мягко заставляет Хао откинуть голову назад, припадая губами к шее в ответ. Переходя к кадыку, осторожно посасывает его. Неосознанно заставляя парня сглотнуть, что дается с трудом. — Я так тебя люблю, Хао-хен… — Разговаривай со мной неформально, любимый… — шепчет, поднимая голову, и, касаясь губами чувствительного уха, целует кожу за ним. Вопреки стереотипам, уши Ханбина оказываются более чувствительными красивых выделяющихся ушек Хао. Парень закусывает собственную губу, едва заметно вздрагивая. — Хао, я… — Я тоже тебя хочу. Глаза, полные восхищения, трепета и вожделения. Им некуда торопиться в изучении тел друг друга. Касаться обнаженной кожи животрепещущего тела — ощущать иной уровень доверия, будто не только тело, но и душа оголяется, становясь уязвимой в желании всецело довериться друг другу, отдать себя без остатка, поддавшись искушению. — Хао, если ты хочешь, я готов, — парень не намерен спешить. — Ханбин, я никогда не… — Я тоже, не переживай, нам некуда торопиться. — Я тебе доверяю. У них собственный путь, по наитию, без особых знаний и опыта за плечами. Хао проводит по тату языком, кружа и скользя кончиком по каждой линии, а затем и по выемкам красивых выразительных ключиц. Больше у Ханбина нет татуировок. Но он теперь всерьез задумывается о новой. В том месте, где никто не увидит, чтобы об этом секрете знал только его любимый. Поцелуями блуждать по телу, создавая прекрасную симфонию из стонов, слетающих с губ. Мягких и приглушенных, потому что Ханбин неосознаваемо прижимает тыльную сторону ладони ко рту и кусает свои губы. При каждом ответном движении губ и языка. Вот тот самый магнум опус музыканта по имени Чжан Хао. Настоящая драгоценность. Сокровище. Влажность губ, языков, тел в сочетании со сладостными тихими стонами создают лучшую мелодию для музыкального слуха Хао, доводя до немыслимого возбуждения. Горячность. Сплетение тел. Жар. Неторопливость, но настойчивость движений. Нежность, но участливость прикосновений. Мягкость, но чувственность поцелуев. Есть только они. Все остальное на этом фоне меркнет. Теряя краски, блекнет. Вся яркость эмоций и ощущений сплелась комком меж их телами. Квинтэссенция. Незабываемый, захватывающий, сногсшибательный. И это все о Чжан Хао в момент близости. Хочется наслаждаться каждым мгновением. Каждой прожитой миллисекундой. Застыть в этом миге. Небытия и удивительно четкого ощущения жизни. Не отрываться ни на мгновение от него. Такого родного, близкого. Неповторимого. Словно вылепленного. Утонченного. Безукоризненного. Предначертанного ему. Начиная от формы глаз, губ, ушей, носа и подбородка. Заканчивая пропорциями тела и расположением родинок. Запредельная, несусветная, несоизмеримая красота. Эта тонкая талия, подчеркиваемая нарядами. Ханбин благоговейно целует места ее внутренних изгибов. А нижняя губа создана, чтобы ее целовали, кусали, посасывали, поклонялись. И это отнюдь не преувеличение. Возбужденный, разгоряченный Хао — высшее произведение искусства. Любоваться хочется безотрывно, нескончаемо. Его обнаженное тело в экстазно-любовной горячке совершенно. Но сейчас он, сгорая от желания, больше всего на свете нуждается в том, чтобы Ханбин не только любовался… И Сон Ханбин хочет, доведя до сладчайшего исступления, предельной точки наслаждения, завершить этот шедевр по имени Чжан Хао. Быть художником, что беспорядочными прикосновениями, лихорадочными поцелуями на теле, хаотичными движениями языка, выводит узоры на нежной коже, словно мазками, рисует на тонком холсте. Созвездья родинок… хочется поцеловать каждую, не оставив без внимания, дорисовать губами их продолжения… Нарисовать собственную историю. Апогей слабости и высший пьедестал силы Сон Ханбина — это Чжан Хао. Волнительный трепет тел. Вибрации от стонов. Будоражащее трение. Несравненные ощущения. Ханбин идеальный, такой недосягаемый для всех остальных, кроме него. Если бы жизнь была игрой, Хао считался бы ее победителем. Губы, горячные, обжигающие, но такие внимательные и чуткие. Жадные и родные. Никого нет ближе. Никого он не любил сильнее самого себя. Если это всего лишь иллюзия больного заточения его собственного разума, он хочет в ней остаться. Навсегда. Изнывая от вожделения. В упоительных стонах Бин легко превзойдет любого вокалиста. Соблазнительные вздохи. Такой чувствительный. Если бы музыка была человеком, ею был бы Сон Ханбин. Не только на сцене, но и в постели он чувственный, яркий, многогранный. Нотной палитрой издаваемых стонов и совершаемых ритмичных движений. Хочется воспевать красоту этого тела, слагать легенды. Но тогда об этом все узнают, а таким жарким секретом не хочется делиться ни с кем. В самых смелых грезах на грани фантастичных, еще не было так легко и блаженно теряться в родных руках, губах, прикосновениях, жарких касаниях. Этот горячий взгляд, который буквально сулит смерть каждому, кто посмеет хотя бы взглянуть на Хао. Донельзя сексуальный, пронизывающий. Собственнический, вожделеющий… Подаваться навстречу его рукам, отзываться на каждое прикосновение, подставляться под ласки. Эти бесподобные руки, вены будто устья рек. Эти ладони хочется целовать, прижимать к своему телу, утопать в них, пылать в их объятиях, боготворить, как и их обладателя. Теплые, надежные, что творят с ним нечто невообразимое и трудно объяснимое. Ловят в самые опасные моменты, подводя к краю, но в то же самое время удерживая от него. — Я не могу… Без тебя… — Я всегда буду рядом… Каждый миг существования и до последнего вздоха. Слиться, зарыться, проникнуть под кожу, раствориться, сжать до болезненности, до слепоты в глазах, до оглушения, до онемения, до потери рассудка. — Без тебя я разучусь жить. — Я не позволю… Этому случиться… Все потеряет смысл. Краски померкнут. Будто фильм, вставший на паузу. Жизнь явится смертью, наказанием. Жалким влачением существования. Бессмысленным заточением души в теле, что станет тюремной камерой. Если его не будет рядом, то зачем она? «Я не верю, что ты существуешь». «Ты так идеально мне подходишь». — Ханбин… пожалуйста… ах, — все, что остается, бесполезно просить пощады, вцепляться в родное тело в спасении перед надвигающейся волной удовольствия, которая поднимается где-то изнутри, разгоняя по венам пламя, сжимать его восхитительную кожу пальцами, сминая губы в беспорядочных бесконечных влажных поцелуях. — Чжан Хао, ты только мой… — шепот невиданной ранее интимности, взгляд, пронзающий с головы до ног сладчайшей лихорадочной судорогой. До мурашек под кожей. Есть вещи не требующие доказательств. Эта принадлежность словно высечена у него на ребрах, как благодать серафима. Ведь иногда Хао сомневается в том, что Ханбин человек. Невозможно быть таким прекрасным. Безупречным. Умоисступляющим. Ему не хватит собственного острого ума и нескольких языков, чтобы суметь описать все то великолепие, которым обладает Сон Ханбин. Никогда Хао так не ощущал бессилие слов, как сейчас. Они не смогут передать всю полноту красоты. Зато он может не только смотреть на нее, но и прикасаться к ней. Жадно, любовно, собственнически. А самое главное — обладать ею и всегда получать отдачу. Вдвойне. Полную благоговения. — Никто, кроме тебя… — Лишь ты… Слова теряются, утопают в нескончаемых всепоглощающих поцелуях дрожащих губ. Без этого можно жить. Но это момент откровения, наивысшей формы взаимодоверия. Отдать себя всего до последней капли. Дойти до точки уязвимости, как высочайшего проявления любви. Обнажить не только тело, но и душу. Толкая друг друга к краю, вместе, без колебаний упасть в него, не боясь разбиться, не страшась последствий, отдавшись во власть чувствам, друг другу. Ощутив то новое, ранее неиспытанное блаженство, познав еще одну форму выражения любви, которую нельзя назвать пошлой, развратной, низменной. Не между теми, кто так сильно, искренне и до умопомрачения любит. Это страсть и нежность, в их тесном переплетении. Таком же тесном и чувственном, как и их тела в момент экстаза. Всеобъемлющего удовольствия до искр из глаз. И совсем не важно, кто будет вести. В истинном желании доставить наслаждение любимому человеку нет места лидерству или эгоизму. Сгорая дотла, превращаться в пепел и вновь перерождаться, словно феникс. Ханбин… Очень красивый, чувственный, волшебный. Хао… Прекрасный, поражающий воображение и волнующий кровь. Имя любимого становится спасением, произнося его, нестрашно падать за пределы этого мира. Выходить за границы разумного, реального, существующего. От внезапного отключения всех органов чувств на долю секунды, до их обострения с новой силой. И воспарив до неба, вновь внезапно оказаться на мягкой постели в самых драгоценных на свете объятиях. Нежность. Совсем без приторной сладости. Доверительная, обходительная, мягкая, но чувственная связь. — Ты мой самый любимый человек… — Единственный мой… Не только сердца и души, но и тела способны идеально подойти друг другу. Их принадлежность друг другу окружающие считают жестокой, горькой насмешкой судьбы, а они — высшей благодатью…