𝚄 𝚁 𝙸𝙽 𝚃𝙷𝙴 𝙼𝙸𝚁𝚁𝙾𝚁

лэп — стул сталина

badda boo — искренности

там, где хорошо — anikv

© ghoooouuuust

× × ×

и греховно ли это? сказать сложно. кажется, уровень разврата достиг апогея еще в самом начале их отношений, стоило поставить на колени и опуститься сзади. и словно как тогда, сейчас смотреть в отражение чужих глаз и на раскрасневшееся лицо. в паху крутилось что-то невероятно буйное и рвущееся наружу. они часто экспериментировали: на кухне, в машине, в душе, на столе в кабинете и в лаборатории, в разных позах, в разной людности местах. это было их наркотиком. словно страсть придавала какой-то определенный шарм безумства и распаляла еще больше. вот и сейчас это было очередное их “что-то новое”. и мысли были, да, может понравится, может нет. и волновало ли это? вообще нет. оба были так увлечены процессом, что это и роли никакой не играло. пусть будет так. действие хуже бездействия и много подобных фразочек. но это все чушь, сейчас только его губы и пальцы в волосах, пока талию царапают от этой трясущейся нетерпимости. ни один из парней телом Аполлона похвастаться не мог. наверное, увы, но их это даже не заботило. по крайней мере после всех тех жарких часов рандеву друг с другом. то, как вкушал парня другой, как упивался присутствием и сладостью распаленного тела, можно было понять — не так уж и плох нескладный и тощий, не смеющий даже похвастаться собой юноша. они словно зависели друг от друга. движения, поцелуи, долгие объятия и тот момент, когда простату из раза в раз стимулирует ствол, что проникает именно так, да, чуть острее угол, чуть напористее движения, резче, поцелуи влажнее и проникая поглубже. он смотрел подолгу на эти длинные пальцы, что печатали на клавиатуре быстро-быстро. как четко попадали по кнопочкам и те, словно капли ливня об асфальт, клацали в бешеном темпе, с такой же скоростью. и тут же в голове всплывали моменты, как эти пальцы пробегались вниз по торсу в один из немногих разов, когда Его Величество решило побыть не в роли принимающей стороны. когда устраивался между загоревших бедер и двигался до боли плавно и глубоко, пока пальцы переплетены с его и в губы тяжело дышат. смотря сейчас на эти руки, что сжимали собственные ладони, хотелось расцеловались каждую фланговую косточку, каждую неровность бледной кожи и длинных пальцев. но, сдерживая порыв желаний, он продолжает покрывать поцелуями шею. длинную и бледную, словно слепленную для него лично: кто, интересно, прознал об этой слабости? а может собственное существование лепилось для того, чтобы любить этого лебедя под видом человека. такого изящного, худого, аристократично бледного, подтянутого и осанистого. парень прикрывает глаза и наконец заканчивает с этой частью. у каждого есть ритуалы во время близости. даже если говорят, что нет — они просто этого не замечают. например, ответственность за контрацепцию на нем, когда на мне вернуть страсть после вскрытия упаковки презерватива. ну, можно понять, к чему это. для них это долгие предпрелюдия. пока даже не страсть, а нежное и ласковое поглаживание тела, поцелуи плеч и шеи, массирование кожи головы и раздевание друг друга. и главное, их любимое, раздеть так, словно вскрываешь красивую коробочку с мыслью: “я могу в ней что-то передарить”. знаете ведь это чувство, да? все мы не без греха. и только после вскрытия упаковки, вы наслаждайтесь даром, что воздал вам близкий. расстегнуть ремень на брюках, звонко ведя собачку вниз и расправляясь с пуговицей, огладить торс. подкрасться к нежной коже за ушами и провести до воротника. стянуть галстук — это происходит на пороге. всегда время выбирает один из них: второй подстраивается. таково их негласное правило, чтобы было чувство внезапности и азарта. хоть сейчас это и была очередь не плута, но он быстро перенял роль: раздеть и подготовиться самому. это не ритуал, это уже принципы и заморочки. у каждого свои извилины. ведь только ему известно, почему хрипло, в губы, почти касаясь их и передавая жар дыхания другому, он шепчет тихо-тихо: — Сенку-чан, чем ты решил удивить меня? и смотрит, гаденыш, так наиграно невинно, что самому от своих желаний тошно. а желания у него ого-го. желание перехватить под локти и, по возможности, со всей яростью отдаться до шлепков бедер о чужие подтянутые ягодицы и стонов на всю квартиру. до покраснения и долгих игр с мочкой, пока под ним от каждого движения по телу разбегается табун мурашек. их любимым темпом было три на семь. и чтобы в три обязательно поцелуй, долгий и мокрый, такой, чтобы потом вбиваться до покраснения кожи и громких шлепков. надолго их не хватало, но в этом и была суть. страстно добиться кульминации и дать себе этот долгожданный спуск. иногда они нарушали этот темп, срывались, если страсть была сильнее. тогда они царапались, кусались и ставили отметины до фиолетовых гематом на шее, плечах и груди. последствия были: боль в бедрах, высокие вороты, закрытая одежда, долгие взгляды друг на друге и поцелуи под душем, когда к спине прижата грудь с рвущимся наружу сердцем, а в загривок уткнулись, целуя мягко и невесомо. почему-то этому хитрюге нравилось заставать его врасплох. в душе, перед завтраком, в холле, в лаборатории. это было до странности внезапно для обоих и так пьяняще страстно и хорошо. вот Сенку стоит и кроптит над чертежами, пытаясь понять, где расчеты неверны. перечитывает и рассчитывает каждый свой вывод. долго и упорно вглядывается в кривые цифры, уже и забыв о договоренности. в дверь стучат три раза. шарканье и тяжелый вздох. потом скрип. холодный воздух дует в спину. сзади слышатся шлепающие шаги босых стоп о плиточный пол и на плечи, через пару секунд, ложатся обе руки, массируя и расслабляя тело. сначала ведут от поясницы к шее массируя позвонки и мышцы, расслабляя лопатки и напряженные плечи, гладят и пощипывают, пока на ладонь, остановившуюся на плече не ложится собственная. “ты обещал”, — тихо напоминают, шепча на ухо и касаясь мочки едва-едва. щекоча кожу сзади, что покрыта веснушками еще с детства, когда Ишигами сгорел в Африке, исследуя эболу. “помню, но я не укладываюсь в дедлайны и…” — договорить не получается. стоит ему повернуться и мягкие губы, что так приятно кусать утром и получать отдачу, всякий раз врезаясь в них днем, его втягивают в поцелуй. тягучий и долгий, сладкий на вкус. сначала в губы впиваются другие, сминая нижнюю и облизывая ее. после этого следует аккуратная смена положений и стройное тело в халате перекочевывает к стене. его перепечатывают с особым удовольствием, запуская пальцы под халат и щекоча спину. футболку тоже направят вот-вот снять. скомкивают на лопатках и тянут вверх. прелюдия выходит жаркой и выматывающей. они оба тогда изголодались и, кажется, такой запланировано спонтанный секс пошел обоим на пользу. да, из-за проектов, которые вел Ишигами, виделись парни очень редко и вероятно соскучились, потому Сенку восполняли все, что упустил. вдалбливал Гена в стол, прерываясь на долгие поцелуи. слушал, как скрипели доски, как шлепки эхом разносились по лаборатории. стоны, которые глушили их, срываемые на хрипы. это заставляло двигаться глубже, чувственнее. отдать всего, забрать все. посреди бумаг с расчетами он выглядел так уместно. так сексуально его волосы размещались по чертежам и формулам. так хотелось запечатлеть это на полароид и приклеить в тетрадь с подписью “фетиш. объект: Ген. собственность Ишигами Сенку”. так красиво он выгибался, хватаясь за край стола и извиваясь под ладонями, что гладил бока и грудь, губами, что мокро метили изящную шею, костлявые плечи и лопатки в родинках. как он поворачивался, смотря жалостливым, голодным взглядом с мокрыми подбородком и щеками, со слипшимися ресницами и распухшими от долгих поцелуев губами. и тоже звал. — Сенку-чан? — тихо шепчет на ухо, отчего приходится вернуться к реальности. к Асагири здесь. и это не менее приятно. его мокрые плечи, зацелованные Сенку с неистовой жаждой. бархат кожи на шее, что так приятно пахнет, стоит зарыться в мрамор носом, пока волосы щекочут лицо, дыхание опаляет висок, а ладони прижимают ближе. ему так нравится, как пальцы зарываются в волосы и прижимают сильнее, плотнее, будто зная, что слюна скапливается от подобного во рту и хочется зацеловать, пометить собой, чтобы никто даже не думал о возможности рандеву. особенно любима ученым шея: эрогенная зона от кожи за ухом до косточек ключиц. так нравится ему прикасаться к бархату и медленно спускаться вниз, покрывая своим фантомным присутствием пока что только вверх тела. еще приятнее выводить узору на ребрах и вдыхать каждый смешок, стон, звук, выдох собой, своим телом, губами. знать, что никто более до этого тела не дотронется: оба были верны своим принципам, а потому измена казалась предательством для обоих. да и как бросить человека после стольких откровений? каким бы Ген лжецом не был, скольких бы не обвел вокруг изящного пальца — в отношениях у него, как и у всех, свои исключения. он любил, когда оставляют нечто важное и переключают внимание на него. после подобного он лишь сильнее приковывал себя к человеку, а эго тешилось внутри аплодируя таким проявлениям. — я здесь, — шепчут на ухо и оглаживают ребра, нежно проходят по косточкам. да, именно так. а теперь надавить на солнечное сплетение, помассировав нежную кожу, подняться выше, царапая оставшийся после одного инцидента шрам. его дольше положенного поглаживает и ласкают: сколько раз повторить, что вины Ишигами здесь попросту нет(?). к основанию шеи прижимаются губы, надолго задерживаясь, целуя долго и словно застывая в этой позе. и, господибоже, как это сексуально выглядит. Ген лишь сейчас вернул взгляд на зеркало, соприкасаясь испуганным зверем, пойманным в ловушку ловкими махинациями Василиска, с кровавым, жаждущим взглядом любовника. его ненасытное желание обладать, кажется, плавило все в комнате, включая незадачливую жертву. в отражение на него смотрели так, словно он, одновременно, смертный, до которого снизошел сам дьявол во плоти, и богемное создание, что своим присутствием дарило жизнь человеку сзади. колени ныли — они стоят так уже битые пятнадцать минут. синяки, конечно, не увидят, однако болеть они будут долго. опыт есть, у них с опытом вообще все прекрасно. поза наездника? пф-ф, малыш, это у них было чуть ли не первым. они идут дальше. пробуют то, о чем не то, что думать, знать настолько грешно, порочно и запретно по всем нормам морали, что даже некоторые атеисты покаялись и приняли христианство или Ислам, а то ведь и в самого Будду уверовали. ведь, кто бы что ни говорил, а боязнь темного есть во всех, а этот дуэт для некоторых чуть ли не воплощение Люцифера и Лилит (правда и той в олицетворением мужчины). ненасытность собственным телом пьянила. кажется, как вообще возможно кого-то хотеть настолько сильно. Ишигами не сможет ответить, предпочитая молчаливо улыбнуться, кидая беглый взгляд на незаинтересованного, как всегда, в разговоре Гена. хотеть? Сенку давно не хочет этого паршивца, что одним присутствием мог успокоить до состояния айсберга или разжечь огонь, сравнимый с пожарами в Канаде. он в последнее время не хочет Гена, он требовательно желает, голодно пускает слюни на стан и провожает взглядом и закусывает губу, отводя глаза нехотя. кто-то говорит о кризисе в отношениях. после вопроса: "а у вас там как?" — Сенку долго — по его меркам — думает, как ответить поприличнее, что у них полный пиздец. то один, то второй, то оба, бывает, не видятся неделями. и это страшно, так захватывающе и возбуждающе. вот они не видятся несколько дней и Ген звонит вечером, когда ученый только вышел из душа. и Сенку думает, что “Всевышний” есть, иначе не было бы такого искусного дьявола, воплощения похоти и порочного желания. его тихое, сиплое: “ты свободен ближайшие полтора часа”? — заставляют внутри лопнуть струну и выдать такое же сиплое: “конечно, что-то срочное”? и оба знают, это очень срочно. ведь Ген прекрасно осведомлен, как любит наблюдать Ишигами. как ему нравится накапливать это желание под кожей, терпеть, чтобы не купить билет и вернуться в трехкомнатную квартиру с большой, отделанной под студию, кухней, чтобы там отыметь засранца. — у меня все горит внутри, — признается Асагири и наконец замечает в карих радужках, на свету отдающими благородным бардо, искры сознания. сзади слышится шорох, это одежду отталкивают подальше, чтобы наконец приступить к активным действиям. любимой части обоих: им нравится процесс. — я знал, что тебе не терпится, — как бы невзначай кидает Сенку. эдакий засранец, что обожает выводить из себя всегда сдержанного и серьезного человека как Асагири. оба пересекаются взглядами, ловя друг друга на разглядывание загорелых ладоней на боках менталиста, как те сжимаю кожу, как она, упругая и мягкая, поддается возжелавшему ее. это то, что они никогда не обговорят во время серьезных разговоров на диване, которые, признаться, не любили оба. потому оба лишь давят ухмылки и приступают ко второй части прелюдии. — я подготовлен, — констатирует Асагири и располагается удобнее, пока партнер поднимается, чтобы взять с кровати подготовленную контрацепцию, смазку и пару подушек. феномен синяков на Гене изучать сложно. стоит Ишигами посильнее сдавить щиколотки, когда удовлетворяет парня на кухонной стойке, как к обеду там красуются синие отметины от пальцев. как-то раз они решили попробовать грубо, хотя оба предпочитают что-то среднее: нежности требуют долгих прелюдий, а у них и так все, чаще всего, затянуто. так после этого Сенку подумывал: это он его так или на незадачливого парня кто-то напал в переулке и хорошенько избил. налитые кровью гематомы на коленях, большой, сиреневый синяк на тазовой кости, синие отметины на шее и спине, а также на боках, ягодицах и внутренней стороне бедер. “знаешь, это может и было крышесносно, но я волнуюсь за твое здоровье после акта…” — “что ты имеешь в виду”? — “сходи к травматологу, попроси быстрозаживляющую мазь. а то порой у меня чувство, что я насилую тебя… или, по крайней мере, состою с тобой в крайне абьюзивных отношениях”. — ты же знаешь, мне нравится заниматься подготовкой, — цедит Сенку, нагибаясь к парню и целуя в висок, — то, что ты сделаешь это заранее не ускорит процесс. — но мне не нравится, что ты… копаешься во мне так долго. делай, да, но иначе это займет весь вечер. — ты просто нарываешься. — на что, интересно? — совершенно невинно хлопает ресницами Ген, ловя недовольный взгляд ученого. это не мешает губам расползались в гаденькой ухмылке, получая кусачий поцелуй. о, да, теперь он доволен. — на тот раз, когда я психанул. Асагири поворачивается к нему корпусом и притягивает ближе к себе, в губы пуская яд: — но мне понравилось, как ты отодрал меня в тот раз. я очень даже не против повтора. особенно перед зеркалом. хочу видеть, как ты… — смешишь, тогда я был на изводе и буквально проебывал проект, на который выделили миллионы. я не поведусь на провокации сейчас. — зато потом ты его вытянул и смог представить. тебе нужно иногда выпускать пар. на него смотрят с нескрываемым недовольством. это нравится Гену особенно сильно и он притягивает парня ближе, чмокая в губы. правда на этом ни один не хочет останавливаться. они заводятся. поначалу сминают губы друг друга. Сенку наваливается сверху и заставляет Гена усесться и повернуться корпусом к себе, после чего инициативу крадут и к груди прижимается чужая, а на плечи закидываются руки. на щеки ложатся худые ладони и сильные пальцы фиксируют лицо в одном положении, пока Асагири оттягивает нижнюю губу, тут же возвращаясь и получая порцию гортанного стона. на бедрах располагаются горячие руки, поглаживая и царапая кожу. собственную верхнюю губу посасывают, прежде чем переключаться на нижнюю, покусывая и смакую, целуя долго и упиваясь сладостным телом, что, как инструмент, поддается настройке и сам ложится в руки музыканта. он смотрит с упоением, улыбаясь в поцелуй и добавляя язык к этим игрищам. но это будет лишним, они не закончили диалог. как бы Ген не хотел уйти от темы, пока с этим не будет согласен ученый, они будут мусолить ее хоть час. и все равно, что оба нагие, как младенцы. — с тобой я стал чуть ли не сонной мухой, менталист. твои штучки меня не проведут. если очень хочешь, то найди мазь… — да на мне все заживает, как на собаке. гляди, на коленях через дня три ни следа. — вот тогда и поговорим. — мне что, ждать твоего приезда из командировки? она у тебя только после этого проекта! — и как я рад, что это так. бровки вскидывается и Ген вытягивается, готовый начать ворчать и спорить, но вовремя себя сдерживает, присаживаясь ближе и умелая светлую голову ученого на своем плече. — бесишь меня… — я хочу, как лучше. мне не нравится, что ты ходишь побитый… — я знаю. не стоит так себя накручивать, со мной все хорошо. и не такое переживал. — вот поэтому я не хочу также. оба встречаются взглядами и как будто расслабляются, плечи оседают, и они тянутся друг к другу. Ген припадает к шее, целуя родинку у сонной артерии, а Ишигами переключается на грудь, массируя и поглаживая эрогированные соски. им вдоволь хватало времени, но из-за привычки спешить — таков быт “занятых взрослых”, как выражался Бьякуя — оба всегда пытались рассчитать, сколько времени им понадобиться друг на друга. хотя, стоило припасть к губам другого, как все мысли улетучивались, а в голове загорался красный свет отключающий все мыслительные, здравые процессы. — я хочу сзади, — кидает Ген, стоит Сенку сжать его бедра и притянуть ближе, дабы покрыть поцелуями бледную грудь с темно-розовыми сосками. ответа его не удостоили: лишь долгий поцелуй под ключицей, заставший его врасплох. это был запрещенный прием. такой же, как провести языком от пупка до груди и мазнуть губами возбужденную грудь. в локоны, густые и жесткие, так приятно вплетать свои пальцы. особенно в те моменты, когда его ласкают. выцеловывают миллиметры шеи, спускаясь ниже, к груди. это будто спасательный круг: он долго и упорно тянет, сжимает, притягивает и отталкивает, гладит кожу головы и сходит с ума. это приятно. это блядски хорошо. прогибается в пояснице и — о, да, он осведомлен о том, как это возбуждает его парня, как нравится чувствовать на себе всю бурю эмоций, что способен доставить, черт возьми, губами и руками, не прибегая к игрушкам или, например, стимуляторам — и мычит, сжимая волосы у корней и прижимая плотнее к чувствительным соскам. пока их кусают и оттягивают, всасывают и целуют. как бы Сенку не был за прогресс, но ему нравилось заниматься сексом без «лишнего». это мешает, отвлекает, заставляет тратить время на подготовку стимуляторов и игрушек. не то, чтобы ему не нравились дополнительные эмоции и ощущения, просто они и так патологически уставшие, да и ученый как-то не особо доволен лишним действиям и потраченным временем. этим, чаще всего, занимается Ген. его стезя — мелкая моторика и новейшие гаджеты, которые сейчас в тренде. — колени болят? — целуя в плечо, спрашивает Сенку. кажется, он насильно заставляет себя зажмуриться из-за пальцев, что потянули вверх к губам, чтобы не закатить глаза. но все же в ответ ему качают головой. только Ген мог пахнуть как дом — единственное убежище для блудного ученого, которого кидает по городам и странам со скоростью полета доллара вверх-вниз. запах кокоса, который так любит менталист; миндаля, что у них в последнее время вместо чипсов, потому что очередные загоны из-за веса одного шумного актера, любимым кондиционером Сенку, который, кажется, не выстирывается даже во время командировок; мускусом с отголоском пятой Шанель и Диора — личная смесь Гена, которую делает на заказ один умелец; имбирного печенья, что он слопал часом ранее и выпитым тогда же мятным чаем. — вкусно пахнешь, — шепчет на ухо Ишигами и сминает ладонями бока, — так бы и съел. — воздержись и лучше не останавливайся, а то я перейму инициативу и поясница у тебя завтра ломить будет, — откровенно лжет засранец, ведь ни разу договоренностей парни не нарушали. хотя это достаточно эффективно влияет на застывшего парня, что напоследок оставляет долгий поцелуй у основания шеи. он поднимается и смотрит в невероятные глаза снизу. такие красивые — кажется, он это произносит вслух, ведь к губам прижимаются другие, сладкие и мягкие, пропитанные чаем, мятой и гигиенической помадой. и уже тогда слышится смешок, после которого они сплетаются языками. глаза у Асагири невероятны не потому что просто красивые — все глаза красивые, удивительные и узоры индивидуальны. в них так и хочется тонуть. у его парня они усеяны темными крапинками в океанах сизого тумана, словно кляксы в музыкальной тетради начинающего скрипача, что играет мелодию их любви. ближе к радужке справа есть коричневое пятнышко, особенно большая крапинка. обожание того, на кого взгляд устремлен в данный момент. Ген оглаживает щеки и медленно очерчивает россыпь поцелуев солнца на любимых щеках. он прикрывает веки и длинные ресницы откидывают тень на синеватую кожу. язык скользит по небу, а собственный переплетается с ним, чтобы уменьшить щекотку. на мышцу давят и проходятся по верхнему ряду зубов, надавливая на клыки, из-за чего Сенку стонет гортанно и вибрация идет по чужому телу. потому ли он сжимает волосы на висках и тяжело дышит в губы, проводя носом по скуле и мокро целуя щеки, покрывая веснушки долгими, скользящими поцелуями. — ляжем? это явно не вопрос, потому что иначе, Сенку не втянули бы на себя и нежная кожа бедер не сдалась на тазовой кости. желание расцеловались ноги пришлось запихнуть подальше на неопределенный срок. — позволь мне завтра утром кое-что сделать, — тихо добавляет ученый, подтягивая подушку и укладывая на нее двухцветное чудо. — смотря где будет происходить “кое-где”, — отзывается Асагири, оглаживая загорелые плечи и подмечая, что включить подсветку над кроватью было неплохим выбором. видеть в тусклом теплом свете поджарое тело и то, как красиво в отражении у этому телу прижимают собственное — достаточная цена за, кажется, обычную махинацию. но от мыслей его отрывают. — например у плиты, — долгий поцелуй приходится в шею, прямо под линией челюсти, пока горячий шепот тихо оглушает нежную кожу, где начинают багроветь засосы и укусы, — я возьму тебя сзади, пока ты будешь балансировать на носках. Ген задыхается от фантазий, стоит вспомнить все те разы, когда его (хоть и по согласию) нагибали и имели так страстно, что иногда до обеда ноги подрагивали и внутри скручивался тугой узел желания. насытиться таким разок не получается. нужно два захода — утром, чтобы страсть разогреть, словно глинтвейн с пряным кориандром, мягким базиликом и щекочущими небо корицей и гвоздикой, а вечером ей закончить, будто это личное успокоительное для бушующей страсти, будто тот самый глинтвейн осушить и с приятной легкостью улечься на свежие простыни, чувствуя тяжесть на плече. — а знаешь, — продолжает Ишигами, понижая голос до сексуальной хрипотцы — это вырывает грудной стон у Асагири. запретите этому засранцу говорить так внезапно горячо, иначе до конца прелюдий они не дойдут, — могу прямо на обеденном столе, тебе же нравится, когда стимулируют соски. поверхность позволяет это сделать. или чтобы я закинул твои ноги на плечи и входил очень медленно, чтобы ты извивался и молил. а я бы целовал тебя, долго, мокро, оставляя поцелуи везде, чтобы тебя трясло от возбуждения. — уже, — тихо отзывается Ген и видит эту усмешку, слыша хмыканье, после которого его прижимают плотнее, а на бедра ложатся горячие ладони. — это хорошо. значит не стоит тянуть слишком сильно. назвать скулежом этот писк сложно. белые пряди прикрывают горящие пламенем щеки и аккуратный, даже правильный, профиль от ученого. это явно ему не нравится, хотя он знает — это их фетиш на двоих — любовь к таким разговорам — у обоих вызывает одинаковый шквал эмоций. плюс, Сенку отыгрывается за все разы, когда Ген звонил вечерами — тогда они находились чуть ли не по разные стороны Земли — и долго рассказывал, как хочет, чтобы его взял один определенный кандидат наук на рабочем столе в его кабинете или в лаборатории, перегнув через стол и вдавливая своим весом, в спальне, грубо вжимая того в подушки и заставляя прогнуться до хруста, на диване в гостиной, пока по телевизору идет его выступление, в душе, прижимая щекой к холодному кафелю и покрывая шею засосами и много чего еще. а теперь настала очередь Ишигами злобно хихикать внутри. — или на барной стойке. вылижу тебя всего, а потом выебу, чтобы сидеть не смог. буду глубоко и быстро входить в тебя, пока ты будешь балансировать на дрожащих ногах и просить помедленнее. но я буду продолжать, сминая соски и припечатывая тебя ребрами к стойке. ты будешь царапать мои руки и задыхаться, давиться слезами, стонами, а я буду продолжать до тех пор, пока ты не начнешь кончать от меня внутри. после чего я снова буду тебя удовлетворять. долго, томно, как ты любишь это делать со мной. — за что ты… боже, не надо говорить это таким голосом, так близко, — наконец ворчит Ген и хватает за скулы партнера, — мы поговорим об этом… много позже. у нас на сегодня еще много дел. — поверь, я сам не прочь сорваться, но у нас был договор. плюс, — Сенку невинно отводит взгляд, будто говорил правду о том, кто съел йогурт с верхней полки, а теперь наигранно виновато уходит от ответственности. на пах внезапно давят. сильно и одновременно так хорошо, что приходится в губы выдать гулкое "бл-ах". о, да. с Геном шутки плохи. — я куплю наручники и одену на тебя, а потом долго и томно буду говорить, как имею тебя, — от одного хриплого тона хочется вывернуть себя и подарить нагую душу, но парень держится. в обоих смыслах, если быть точным: себя в узлах, чтобы не забросить прелюдию и парня за плечи, сжимая ладонями кожу, царапая ее. но в их дуэте именно Сенку доводил до исступленного состояния, когда блестящему менталисту приходилось собирать себя как мозаику. и долго смотреть в потолок, чувствуя поглаживания плеч и массирования поясницы. — да? сам не сорвешься? — подтрунивает Асагири и двигает бедром активнее. у самого все клокочет от одного взгляда карих глаз. — молись, чтобы потом мог встать, — злобно цедят на ухо и пригвождают к полу, кусая ключицу и зализывая место укуса. на ухо приятно стонут, словно только что один самоуверенный парень попал в плен наркотика и, находясь в приходе, утопает в эйфории. — хах, а я думал, что сегодня у нас запланирован только анал. — твои шуточки не в тему… — но тебе нравится, когда я говорю. я знаю, что у тебя есть записи наших разговоров. — поправочка — твоих монологов. — не отрицаешь, — оглаживая ребра, подмечает болтолог. — не смею, — скалится с неким удовольствием, непонятным по началу даже самому парню, — горжусь своей находчивостью. жалел бы, если бы упустил такую возможность. это ведь компромат на тебя. — чтобы я не свалил? — а ты и не свалишь, солнце. ты слишком привязан ко мне. да и я бы не позволил. в груди сжимается приятный комок и Ген закрывает глаза, притягивая слишком говорливого ученого к своей шее. он любил заканчивать диалог так: поцелуй под кадыком и колики во втянутой губами коже. быстрые ритмы, отдающие в грудь, где также трепещет собственное сердце. к щеке прижимается ладонь и поглаживает скулу, заставляя повернуть голову и открыть больше простора. долгий, скользящий поцелуй за ухом и ладони — боги, эти шершавые ладони с сильными, длинными пальцами — нашедшие покаяние в храме бедер, царапая их и щекоча словно это и есть исповедь, порочащая одними мыслями святое место. и Сенку иногда силился встать на колени перед ними. хотя это уже от помешательства телом. "это происходит потому, что Ген первый у вас, — мило щебетала психолог на редких сессиях, но ей ученый все равно благодарен, — для вас эталоном стал этот парень. и это вполне себе естественно". спорить не хотелось. зачем, если все сказанное — правда. как партнер в отношениях Асагири и правда был первым. немногие согласились бы начать отношения с таким занятым человеком, который даже дома бывает меньше, чем в командировках и на конференциях, не говоря о проживание в лаборатории. а Ген? он странный. встречал с работы с чаем, слушал монологи Сенку, иногда задавая вопросы и что-то уточняя. смотрел на него во время открытого показа проекта. и, может быть, ни слова не понимал, но почему-то именно на него падал взгляд всякий раз, когда карие глаза падали на публику. тем временем язык скользит ниже, к прелестному родимому пятну у стыка линии челюсти и уха. под губами тает кожа, распаляясь и плавясь, точно сахарная вата под натиском уст ревностно поглощающими сладость налитой кровью кожей и мягчайшим изгибом тела. хотя это и не любил в себе Ген, иначе, как прекрасным Ишигами назвать это не мог. так приятно гладить подтянутые бедра, живот с едва проступающие прессом и едва заметные мышцы на предплечьях. руки заставляют приподнять ягодицы над полом и сминают их, одновременно с этим губами очерчивая контуры его мышц и ненасытно кусая молочную кожу. стон выходит громким и испуганным. да, Сенку любил такую реакцию: бурную и честную, полную желания прекратить и мольбу не останавливаться. чтобы все мысли о нем, о них, о том, как горяча родная кожа, как сильно желание раздеться до черного омута и познакомить чертей с ним лично. смазка покоится прямо у подножия зеркала. прежде, чем перевернуть парня на грудь, губы скользят к матовой поверхности, смоченной испариной с приятным соленым послевкусием. его шея словно создана для поцелуев: такая длинная и тонкая, словно мрамор греческой скульптуры изысканного аристократа прямиком из старой Саксонии. — хватит, — требует парень, наконец переставший метаться из-за касаний; разгоряченных и требовательных поцелуев в шею вдоволь хватало, чтобы заставить Асагири впасть в эйфорический трип и только постанывать, хватаясь то за плечи, то зарываясь в волосы и оттягивая их. — нет уж, в прошлый раз ты так же на мне отыгрывался, — шуршит Сенку, впиваясь в припухшие губы. он мнет их, долго, будто пытается съесть все его нутро, найти истину. оттянуть верхнюю губу, провести по ней языком, отпустить и приняться за нижнюю. сминая и вылизывая мягкие уста, ученый по собственному обычаю убирает пряди со лба, зачесывая их назад и массирует затылок, целуя теперь более целомудренно и останавливаясь на чмоках и долгих, соблазнительных моментах искушения. иначе оба перейдут грань, иначе их прелюдия закончится, иначе ритуал не будет завершен. — в паху все горит, — шепчет сбивчиво Ген, стоит губам перейти на шею и целовать, покрывать легкими поцелуями заживающие желтые пятна с прошлого их единения. — так и должно ведь быть, — хрипло отзывается Ишигами, переходя на ключицы, — потом будет большой эмоциональный взрыв, поверь. — я тебе и так всегда безоговорочно верю, — без задней мысли шипит Ген, стоит Сенку втянуть кожу на месте заживающего, старого засоса. и это не звучит, как ответ или что-то вроде. просто факт. ответом ему служит молчание, тихое согласие, немое “хорошо”, ведь знали они друг друга, как знают себя самого. все слабости для них раскрыты, сакрально спрятаны для остальных за слоем одежд и грубыми отговорками, чтобы не пить и не проговориться, что… он боится остаться один, ему нравится, когда обнимают со спины во время работы, утром его возбуждает вид стана на кухне и неприкрытые футболкой стройные бедра, любимое место — стол в лаборатории, ему нравится, когда пряди волос пропускают через пальцы и играются с зелеными кончиками, тело леденеет, стоит огладить от лопаток до поясницы и прижать к себе с утра в ванной, чтобы прошептать утреннее "как спалось?", а еще… много чего еще. но это тайна. потому Сенку ограничивает себя парочкой заходов на корпоративах, после чего сматывается. Ген не пьет вообще. только с ним, только во время истерик, чтобы поскорее вырубиться и забыть обо всем. это его не портит. такое сокровенное состояние, настоящего себя со всеми недочетами в порыве нервных срывов — дрожащими руками, покрасневшими глазами, налитыми кровью, трясущимися губами, заикания и порывами сжаться до мизерной молекулы — доверили только одному человеку. они не говорят об этом, как-то не хочется поднимать тему за столом или во время досуга. просто Ишигами хочет верить, что только он видел настоящего. он знает его. Сенку знает каждую родинку, словно это звезды на небосводе. он дал название каждой, словно тело Асагири — его личная галактика. он целует Сириус, вылизывая укус на плече и все равно спускаясь к ней под ключицу. скатывается к Полярной звезде и целует шрам под ней, носом поглаживая темную точку на белом пространстве мраморной кожи. в глазах Гена — черные дыры, затягивающие всякий раз, когда он смотрит искренне, с доверием и покаянием снизу вверх, вскинув руки над головой. “как же ты прекрасен”, — говорил он каждый раз, а в ответ ему смеялись и целовали в излюбленном жесте в висок, отвечая хрипло: “посмотри в зеркало, ты лучше". ладони гладят плечи, стоит подняться к груди и покрыть ее дорожкой из касаний губ до сосков, переключаясь на них. и пока с ними играются, места поцелуев горят, словно уста у Сенку — раскаленное железо. они оба знают те самые места на теле любовника. и им не понадобилось пять лет, знакомы ведь от силы года два с небольшим (хоть и кажется все десять). это выучено, как японский, как хирагана вдолблено в память и никогда больше не покинет. наблюдать, как бледная кожа правильно ложится в шершавую ладонь, и щиколотка подрагивает в слабом хвате, пока тело трясет от желания порока, что с головой погружает обоих в омуты друг друга, к чертям поближе. то, с каким резким стоном вырывается красивый голос ученого из покусанных губ, стоит обнять со спины и прижаться губами к загривку, а ладоням скользнуть под майку, и только потом, скользнув от груди к ребрам и от них к прессу — едва заметному, но все же — сразу после под ткань домашних шорт, преодолевая все расстояние, чтобы сжать у основания при этом тягуче провести ладонью в смазке медленно, с нажимом вверх и быстро, почти не касаясь, вниз. — дружочек, ты мою грудь так съешь, а тебе и мне она потом еще нужна будет, — оттягивая за волосы, шепчет Ген, приподнимаясь на локтях и целуя мокрые губы, приводя в чувства ученого. он смотрит на изгиб живота, снизу вверх, почти лежа на чужом сердце, слыша быстрые стуки и тяжелое дыхание. щеки горят под нежностью родных ладоней, что то и дело разглаживают морщины — и это на протяжение года и восьми месяцев — позволяя себе прижать к себе тяжелую голову, всегда полную мыслей и привести тело в состояние полного успокоения. Ксено не нравилось, что любимый ученик внезапно начал сваливать в девять по одному звонку, что вместе они проводят меньше времени и даже на ночь он остается будто нехотя — исключение то, что его правда заинтересовало, с этим он может хоть неделю без сна. на внезапные расспросы Ишигами пожимал плечами, говорил что-то о здоровом образе жизни, о губительном влияние переработок и о делах. и, что самое интересное, это было задолго до становления двух амбициозных парней “мы”. где-то за полгода до начала самого долгого интереса экспериментом под названием “отношения”. с Хьюстоном о таком не поговоришь, он даже узнав о том, кто звонил Сенку смотрел непонимающе. то ли дело Снайдер, который посоветовал не тянуть кота за хвост, потому что он мог. эти полгода могли перерасти в год, а то и два. но, нет, кончилось это быстро, стоило американскому туру закончиться, а проекту по сбору нового лунохода быть официально закрытым и признанным на воплощение в ближайшие пять лет. и в Японии сорвало тормоза. словно как сейчас, он лежал на Гене и слушал сердце, резкое, быстрое и дыхание, размеренное, но тяжелое. — извини, я кое-что вспомнил, — проводя носом до ключицы, неслышно шепчет ученый. но его слишком хорошо изучили: все “люблю” и “мне это не нравится”. — что такое? — обеспокоено шепчут в такт, будто их могут услышать. — ерунда, правда. просто ностальгия, не обращай внимания. продолжим? — хей, — Сенку насильно заставляют посмотреть в те самые серые дыры в галактике имени Асагири, — ты можешь мне рассказать все, что тебя волнует. ты помнишь уговор? — конечно, — мягко обводя запястье и сжимая покрепче ладонь, губами Ишигами очерчивает тонкий браслет из платины, прежде чем поддеть зубами кода и мазнуть по ней выше, к локтю, — я ведь ни разу его еще не нарушил. — это о многом мне говорит и я ценю это, — по скуле проходятся косточки фаланг, оглаживая веснушки и едва их касаясь, — да, давай продолжим. Ген приподнимается на локтях и тянется за кинутыми неподалеку подушками, после чего нелепо переворачиваясь и кряхтя. из-за затекших ног, он едва ли способен сейчас держать тело на локтях. зарываясь носом в подушку, он наконец принимает коленно-локтевую, пока Сенку расправляется с контрацептивом и смазкой. — ты настолько стар? — нависая парень рассматривает красивую спину с изгибом в пояснице и впадинами, в которых время от времени скапливается пот после их игрищ. целуя в открытое плечо, Ишигами посмеивается, щекоча лопатки своими локонами. в зеркало на него смотрят злобно, нахмурив аккуратные бровки. — это ты своему отражению говоришь? — фыркает Асагири и позволяет переплести их пальцы. контраст их ладоней невольно сводит с ума. разница между ними так хорошо чувствуется и, одновременно с этим, ее почти нет. шершавые подушечки с обещающей кожей, мозоли из-за тяжелой работы над очередным проектом. их так любит гладить утром Ген, играясь с ладонями и пальцами спящего. ему так нравится, когда этими пальцами, длинными, сильными и твердыми его запястья фиксируют над головой, а, быть может, сжимают в излюбленном жесте бока, уместив большие пальцы на тех самых ямочках на пояснице и прижимая к себе со спины, в частых случаях, это скользящие под одеждой руки, умело прижимающие к себе по утрам. эти самые руки гладят спину и иногда царапают лопатки, а поцелуи приходятся в совершенно рандомные места. носом парень проводит от родинки к родинке, составляю карту их расположения. “приятное ощущение”, — “да”? — “да, немного щекотно, но приятно”. в зеркале Сенку ловит взгляд серых глаз и целует плечо, ухмыляясь блеску, что не заставил даже ждать. он втягивает кожу и дольше положенного держит так. чужое лицо изменяется достаточно быстро. от болезненно зажмуренных глаз до удовлетворенного и расслабленного с ярким румянцем на скулах и лбу. — так нравится следить за мной? — не прерывая зрительного контакта, спрашивает Ишигами. ладони похлопывают по бедрам, заставляя расставить их шире. — у меня есть такой грешок, всегда хотел побыть вуайеристом. — и как? — сексуально. — тогда не отрывай взгляда, хорошо? — Ген кивает, к его щеке прижимаются влажные губы, пока карие — в отблеске светильника бардовые — глаза следят за ним, — умница. я сделаю тебе очень хорошо завтра, если сделаешь все так, как надо. игра началась.

× × ×

греховно ли это? однозначно. смотреть, как пот скатывается по собственной спине и скользит по плечам, очерчивая изгибы линий мышц. как раскрасневшиеся щеки, да и лицо в общем, так и нарочат стать пунцовым, вместо нежного розового. как мокрые щеки от слез и слюней, размазанных по коже, блестят в отблесках отражения света. о, черт. светильник был плохой идеей. лучше бы они сделали это днем. не было бы пущей интимности и так откровенно постыдной позы. смотреть себе в глаза, пока сзади снова и снова толкают два пальца, массируя и специально давя на простату — не то, чтобы неловко, но это так. следить за каплями пота, что скатываются с плеч Сенку, было выше его сил. он пытался не отводить взгляда от внимательных винных глаз, однако то и дело цеплялся за это тело и всматривался в него, в собственные изгибы. он ведь никогда вуайеристом не был, так почему это так заводит? пряди с зелеными концами потяжелели от пота и осели на плечах, ключицах и сзади на спине. они же щекотали плечи Гена, стоило ученому наклониться, чтобы подарить сладостный поцелуй в висок, ведя ниже к скуле. мокрая ладонь прижимается к загривку и в губы врезаются искусанные, оттягивая нижнюю. они сплетаются языками, чувствуя друг друга достаточно, чтобы пьянеть. когда ладонь скользит по спине вниз, размазывая влагу, тело начинает трястись, выгибаясь навстречу, ближе к теплу и ласке. и в скором времени зарывается пятерня в волосы, перебирая их и позволяя вдохнуть поглубже, отстраниться и взглянуть туманными глазами на него. — еще, — в губы произносит парень, не смея более двинуться навстречу, лишь мелко подрагивая в такт вдохам, опаляющим его уста. ответа нет, лишь еще один долгий, голодный поцелуй. к нему прижимаются грудью с быстро колотящимся сердцем к мокрой и зацелованной спине. Сенку смотрит на парня, пока губы, такие блестящие и пухлые, растягиваются в усмешке, шепча тихо: — смотри на себя, ты выглядишь потрясающе в такие моменты. и он смотрит, но не на себя. очерчивает взглядом аккуратные косточки ключиц, словно росчерк пера проведенным по коже, усеянной мириадрй звезд-веснушек. в яремной ямке у того собралась влага, пот блестел в отблесках лучей света. и Ген силился не подняться и не слизнуть соленую воду, проведя вверх по шее к кадыку и прикусывая его. на руки — не рельефные, но с явными проступающими мышцами. по бицепсам скатывается пот, в комнате до безумия душно, но следить за каплями слишком приятно. преодолевая локоть, влага теряется где-то на стыке запястья и бледной коже. скользя взглядом левее, губы сохнут, а во рту скапливается желчная слюна, словно он — гадюка и увидел добычу. ниже, от груди с темными сосками, ребрам и проступающему прессу к началу роста едва заметных прямых волос. даже тут блондин. да и в общем Сенку не любил тратить время на что-то подобное. “это физиология, Ген”, — говорил он. смаргивая пелену, серые глаза находят те, что с таким усердием пытались поймать заинтересованный взгляд другого. на него смотрят с восхищением, видимо также рассматривали бледное тело. как по прогибающейся спине стекают капли пота, очерчивая сначала поясницу и собираясь у лопаток, усеянных фантомами поцелуев и влажными от оставленных там следов. Сенку подается вперед и целует аккуратный изгиб, водя носом по личной Кассиопеи на теле Гена, при этом не прерывая зрительного контакта. поцелуй над копчиком, выше над поясницей, чуть вбок и зигзагами до лопаток, утыкаясь в плечо и снова целуя. — нетерпится, — бросает Ишигами и гладит ладонями по ребрам. там, где усеяны другие созвездия. — хочу тебя, — таким же тоном твердит парень и позволяет утянуть себя в еще один страстный поцелуй, прежде чем на фоне слышен шелест фольги. в губы Сенку стонут, стоит грубой ладони сжать у основания и повести вверх-вниз, прежде чем раскатать презерватив по стволу. сам то он готов уже давно. ладони сжимаю бледные, с длинными, тонкими пальцами. и снова в загривок впиваются губы, стоит отстраниться, чтобы сделать вдох. и эти потоки удовольствия, кажется, никогда не прекратятся. но так даже лучше, он будет сосредоточен на них и на фоне в него будут толкаться, чтобы помимо прочего свести с ума окончательно. что, в принципе, сейчас и происходит. ладони сильнее сжали бедра, не позволяя даже дернуться в сторону. и вожделенный взгляд, и дрожащие пальцы, и зацелованные губы — все кричало, что ему нужна помощь и не нужна одновременно. такой распаленный и нетерпеливый, готовый вот-вот сорваться с ручника и погрузиться в пучину наслаждений. движение, плавное и размеренное, дает возможность на секунду погрязнуть в похоти обоим. сначала только головка, а потом, проходясь по простате, и весь он оказывается внутри. и это никак не меняет факта дрожащих от нетерпения пальцев и тяжелого дыхания, что опаляет загривок и буквально посылает мурашки по всему телу. стон вырывается непроизвольно, стоит только начать двигаться. разница в чувствительности всегда была неким барьером. в отличии от Сенку, второй то и дело извивался, стонал и, стоило пригвоздить к поверхности, изгибался до хруста и всегда громко реагировал. это в Асагири и нравилось — отдача. как сейчас, например. — можно, — тихо сипит он и мычит, когда ладони переходят на талию и в шею снова целуют. глаза никак не могут поймать фокус, словно плохой фотоаппарат или откровенно мерзотная камера. Сенку то и дело расплывается, а из-за движений мир вообще из под ног уходит. только это не мешает из раза в раз вздрагивать от толчка, словно это разряд, запускающий приятные импульсы. стоны перетекают мычание и тихое поскуливание, глаза уже не могут четко рассмотреть красное лицо партнера. но это не мешает продолжать смотреть. смотреть, как руки у него гладят бока и спину, царапая и тут же целуя это место, навалившись сзади и входя еще глубже. как под кожей, похожей на золото в теплом отражение света, перекатываются мышцы на руках и животе. как губы задерживаются на плече и глаза ловят стыдливый взгляд напротив. — ты выглядишь так, будто подглядываешь, а не наблюдаешь, — шепчет парень и проводит носом по виску, поправляя сбившиеся волосы справа и убирая их за ухо. — пожалуйста, не останавливайся, — почти хнычет Ген и поворачивается к Ишигами, получая, по его мнению, заслуженный поцелуй. его отпускают и снова сбивают медленный темп на резкий. глаза закрываются и едва ли ноги держат его, чтобы не упасть плашмя и не расплыться лужицей по мягкому ворсу пледа. хотя ему бы не позволили. ни руки, крепко держащие его за бедра, ни толчки, что из раза в раз доставляют тот самый импульс, от которого возбуждение скручивает пах сильнее и давит одновременно. ресницы слипаются из-за влаги, но это не мешает изредка фокусировать взгляд на пунцовых скулах и бардо в глазах Сенку. и видно ведь, что он пожирает его точно также, изучая себя и его, контрасты кожи, моторику и жесты, медленные выдохи, долгие зависания на себе. и прислушивается, внимает все: шлепки кожи о кожу, протяжные стоны с перерывами на “глубже” и “да, именно так”. когда движения прекращаются, тело все еще дрожит и колотит, а в коленях и бедрах пульсация не проходит даже после осознания, что все прекратилось. омуты, покрытые туманом, наконец ловят взгляд ученого. такой дерзкий, уверенный в себе и внушающий это остальным. он всегда казался недосягаемым, особенно в такие моменты. Ишигами ведь не терял голову от одного только поцелуя в шею. и сейчас оба друг для друга были далеко. настолько, что их близость вообще не сближала и, тем более, не уменьшала размеров пропасти. с чертями они давно знакомы, танцуют вальс и пьют вино, плескаясь в омутах друг друга. увы, но это ведь далеко от нагой сущности души. и это раздражало. Сенку первым подается вперед и гладит тонкую кожу запястий, наблюдая за жадным взглядом Гена. он всегда был голоден, это тоже связано с прошлым, которое пока что вскрыть боялись оба. но скелеты могут подождать, а менталист — нет. ладони ведут выше, по мягкой коже, такой нежной и словно светящейся холодным мрамором. сжимая покрепче локти, Ишигами дергает парня на себя, заставляя выпрямиться и выйти из коленно-локтевой. — поменяем позу? это точно был не вопрос, Сенку такое редко спрашивает — знает, что не откажут. он буквально сажает к себе на колени, входя глубоко и обнимая поперек ребер сильно-сильно, зарываясь носом в основание шеи. двигаться тяжелее и Ген со своими коленями и уже не двадцатилетним возрастом едва ли способен заставить свое тело быстро прийти в движение. но он старается, правда. и смотрит. на ладони Ишигами, что по-собственнически устроились на боках, и на уставший вид обоих, и на свои широко разведенные ноги с сочащейся по ним смазкой. напрягая мышцы, он следит за тем, как член выходит из него. медленно и с хлюпаньем. а входит резко и глубоко, стимулируя этим простату сильнее. и это не то, чтобы верх приятного — ему ли не знать? — но все равно хорошо и удовольствие другое. гордость и самоуверенность где-то на пике стыда и страстного желания наконец развязать давящий на пах узел. движения навстречу даются легче, Сенку следит за ним и это так странно. словно сзади кто-то за ними подсматривает, прищурив глаза и сам надрачивая. противно и мерзко, но блядски сексуально. этого не отнять. и сейчас хочется раскрыть все, разорвать грудную клетку и сжаться сильнее внутри, все двигаясьдвигаясьдвигаясь. вверх-вниз. глубже, резче, чтобы этот внимательный взгляд горел также, как гладя в телескоп или как в первый раз. все равно. ему главное то внимание. чтобы только он, чтобы только ему и только его. — слишком быстро, — хрипит ученый, закусывая губу и жмурясь. но это не стоп-слово, не красный флаг или, тем более, грань. и потому Ген скалится. тянет улыбку и насаживается в очередной раз резко, внезапно поднимаясь и опускаясь, повторяя вновь и вновь, как заведенный, словно помешанный. — я скоро, — шепчет Ген едва слышно и следит за ладонью, что скользит по животу вниз. от пупка к скрученному узлу в паху, а оттуда перехватывает у основания, резко ведя вверх и вниз, целуя и кусая шею. смазки на презервативе достаточно, чтобы не было больно и чувствовалось покалывание. странное ощущение, но они не особо задумываются. просто двигаются по инерции друг к другу. в те последние мановению они вновь впиваются друг в друга, целуясь самозабвенно и теряя связь с реальностью, развязывая все узлы и отпуская все, что только возможно. Сенку смотрит на размеренное дыхание и подрагивающее тело на своих ногах, гладит живот и целует в сонную артерию, убирая пряди выбеленных волос за ухо. — ты молодец, — шепчет он. и на секунду он не узнает осипший голос, но все равно ловит полный презрения взгляд, что значит лишь одно, пора выйти из горячего нутра и дать парню долгожданные минуты отдыха перед душем. правда недовольство сменяется смирением и глубокой усталостью — в этом весь Асагири. — ты тоже, но это было… странно. и немного больно. у меня затекли ноги, и колени… — ворчит Ген, стоит лечь на пол и кое-как стянуть презерватив. — зеркало не для нас. — возможно дело в позе. я ведь не наездник на полу. сам то пробовал? — скорее всего в ней, — он ловит недовольный взгляд и тут же поправляет, — не пробовал но думаешь стоит? — поднимаясь на ватных ногах, Сенку протягивает руку парню и помогает тому сесть, после чего неловко встать, — но это все равно было великолепно. — тебе просто нравится смотреть на меня. — о, да, — закатывает глаза ученый, тыкаясь носом в щёку, мазнув по ней губами, и шлепает в сторону ванной, что-то бормоча под нос о проекте и дедлайне. Ген остается перед зеркалом и осматривает аккуратный изгиб спины и бедер, спускаясь к синеющим коленям. мда, поза явно не для них. но ведь завтра утром ему должно прилететь еще раз. возможно будет приятнее боли в коленях. он разворачивается и следует за Сенку, наперед предвидя, что воду он опять включит холодную.

©heart touch