Дыши

Дыши... продолжай дышать, Я не могу делать это... один. Волны в этот день бушевали так, словно хотели затопить все шесть кораблей Лофу, похоронив их в неизвестной бездне холода и страха, уничтожив цивилизацию, смыв всё не только с карты, но и из истории всей вселенной. Ветра, усугубляя положение, устраивали на когда-то гладком и спокойном океане страшнейший шторм. Было так холодно.… Никогда еще на столь спокойном корабле, на котором всегда светило «Солнце» и кипела жизнь, не разило мерзлой смертью, что цепкими когтистыми худощавыми руками сгребала в свои вечные холода всё, что попадалось на глаза. Было так страшно…. На Лофу жизнь всегда имела весомую ценность и всегда стояла превыше всех принципов и морали, перекрывая собой абсолютно все. Но в тот день живых оставалось так мало, что вместо свежего бриза пахло только кровью и трупами, только смертью и безнадегой и от подобного зрелища хотелось наложить на себя руки, пополняя коллекцию смертников и разлагающихся тел. Было так…. Пусто. Света больше не было, а палящее кожу тепло силой забрали. Оставалось только дрожать, бояться и позволять корочке льда покрывать твою нежную кожу, причиняя невыносимую боль и поселяя в душе сильнейший страх за свою жизнь. Но бояться больше не нужно было. Жизнь всё равно больше не встретит тебя с распростертыми объятьями, не согреет в своем счастье и не подарит тот самый «свет в конце темного и страшного тоннеля». Ничего больше не будет. Бояться не надо. Спой нам песню, Песню, которая согреет нас Их больше нет. Никаких «нас», никаких «мы» - всё замыто кровью, всё завалено пеплом войны и сражений. «Они» погребены под тоннами тел, под несбытными мечтами, под разбившейся надеждой на будущее. «Их» больше нет. Он больше не услышит его теплого голоса, наполненного приятными нотками, мягким тембром и веселой интонацией, которая не спадала даже в тревожные моменты. Он улыбался, смеялся и старался поддерживать во всех ситуациях, даже если те ситуации не имели выхода и счастливого финала. Он больше не увидит его голубые, словно свободное небо, глаза. Их ни за что на свете нельзя было сравнивать с глубинами океана, ибо те подразумевали под собой только холодную неизвестность, страшные потери и смерть, а в его глазах всегда блистали счастье, любовь к жизни и надежда на славное будущее, на еще пару счастливых лет его короткой жизни. Он так любил жизнь! Для него она играла самыми яркими и пестрыми красками, самыми теплыми, горячими и любимыми яркими красками! Он так любил «Солнце», даже зная, что оно не настоящее, даже зная, что это все имитация для более комфортного проживания, даже зная, что грело совсем не оно! Но в его глазах оно было всяко ярче настоящего. Он любил встречать это Солнце ранним утром, когда роса все еще не высохла с листиков деревьев и мягких травинок, когда на улице всё еще был легких освежающий туман, когда легкий холодок, проскальзывая под одежду, морозил кожу, заставляя ту покрываться мурашками. Обычно он находил какие-нибудь высокие холмы, опирался на единственное стоящее там дерево и смотрел, как медленно из горизонта поднимается солнце, что дарит кораблю новый день, новую жизнь и новый свет. Обычно он ярко улыбался, стараясь равняться на солнце. Он любил провожать это Солнце поздним вечером, когда все-все жители Лофу спешат домой, к семье или в теплую кровать, в которой они планируют проспать несколько лет! А он из мастерской домой не торопился, даже если его там так долго ждали, даже если у него были планы, даже если в теле играла сильная усталость после рабочего дня. Он возвращался все на тот же холм и любовался уходящим солнцем, ярко-розовым закатом и наступающей тьмой – она его вдохновляла, даже если тот был слишком ярким для этой жизни. Но вместе с «ними», не стало и его. Его больше нет. Потому что тут так холодно, Так холодно. Он сидит на сырой земле и чувствует тяжесть на своих согнутых коленях. Эта тяжесть всегда была для него привычной, потому Он так любил засыпать на родных коленях после тяжелого дня и отсутствия сна на несколько ночей, любил руками приобнимать за талию и прижимать к себе чуть-чуть ближе, даже сквозь сон. Иньюэ так любил гладить его по чисто-белым волосам, когда тот морщился, чуть подрагивая. Он говорил, что его касания и ласка спасает даже от самых страшных кошмаров, потому он касался его постоянно. Но сейчас он не хочет чувствовать эту тяжесть. Он боится ее, ему страшно до дрожжи в теле, до мутной пелены перед глазами, до слабости в руках, до криков отчаяния. Почему он не двигается? Почему его грудь больше не приподнимается при вдохах и выдохах? Почему он больше не морщится и не зовет его во сне? Почему он спит так долго? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Его волосы, что когда-то были цвета раннего снега – настолько белые, что слепили глаза и заставляли только жмуриться, ласково улыбаясь, теперь и на белые-то не похожи. Они испачканы в грязи сырой земли, в черной засохшей крови и казалось, белыми они не были никогда. Его небесно-голубые глаза, дарящие улыбку всем и каждому, словно весь мир с ним знаком, словно весь мир – его друзья, и он обязан им улыбаться даже просто глазами или ласковым взглядом, теперь навечно закрыты и никогда больше он не увидит столь прекрасной светлой радужки, и никогда больше он не сможет найти такие же, сколько бы не пришлось искать. Его сердце больше не бьется, его легкие больше не пропускают воздух, больше не работают и теперь он не дышит. Его кожа такая холодная, словно всё время он пролежал на самом дне бездонного океана и выплыл только сейчас. Он трясет его за плечи, обнимает так крепко, словно хочет все свое тепло отдать ему, кричит его имя, просит открыть глаза, просит проснуться и подарить ему еще одну ласковую улыбку, что всегда была наполнена любовью! Хотя бы одну! Но это не помогает. А мы теперь — одно целое В вечном мире. Он поет ему какую-то тихую колыбельную, баюкая на руках, обняв за плечи. Поет он совсем тихо – шепотом. Боится разбудить, помешать столь чуткому сну… Он ведь так устал! Работы за эту неделю было так много, а тут еще и война, сражения… Он точно хочет сполна отдохнуть, хочет набраться сил – впереди его так много ждет… Колыбельная вскоре заканчивается, как и его терпение. Он не хочет его отпускать, и не отпустить далеко от себя… Давай же, Инсинь, вставай. Нас ждут еще многие и многие годы вместе… Нас ждет так много звезд. Ну же, открой глаза. И он открывает.