пыльца

бескрайние рисовые поля, отражающие свет восходящего солнца расплывающимися нефтяными кругами на прозрачной воде; деревянные и соломенные рыжеватые крыши столпившихся домишек; маленький мутный пруд, больше похожий на большую-пребольшую лужицу или больно симметричную канаву — из него уже слышится несмелое кваканье лягушек, которых так любил ловить и потом отпускать доума; сами жители деревни акэмото, будто уже обросшие зелёным мхом и покрывшиеся мерзкой застарелой плесенью — так давно они жили в вечно повторяющихся днях, тянущихся за собой один за другим. доуме не нравится обычное утро деревни. ему ужасно скучно: он болтает ногами, свесив их с полуразвалившегося высокого крыльца, пропахшего заскорузлой древностью. с вечно покрытых пылью дощечек — пусть он регулярно их подметает — всё кажется таким глупым и маленьким. нет — доума решительно спрыгивает с помоста. не кажется. всё в деревне акэмото маленькое и глупое. седые маленькие старички и бабки, идущие по утрам на поля с серпами за спиной, глупые дети, никогда не умеющие вовремя остановиться в своих играх, маленькие и глупые собачки, которые до сих пор не могли запомнить его запах и каждый раз облаивали доуму с ног до головы, пока не встречались с уничижительным взглядом серых глаз. деревня — маленькая и глупая, настолько маленькая и глупая, что её даже на картах никогда не отмечают, порой только жалостливо дают какую-то несчастную циферку в этих краях. да и сам он маленький и глупый. у них ведь нет образования, нет школ, нет книг и азбук. доума хочет помочь глупым маленьким людям сам, привезти из города красивые цветные азбуки для детей, большие пластиковые очки для старших и крепкие короткие цепи для собак. но сейчас он в глазах людей лишь маленький и глупый ребёнок с большими серыми глазами и взлохмаченными жёлтыми волосами. доума срывает травинку, на ходу мнёт и вытягивает, проверяя на жучков, и суёт кончик стебелька в рот. в мыслях его энциклопедии в твёрдом переплёте, гудящие новенькие тракторы и почему-то бабочки-однодневки. *** бабочка — ярко-фиолетовая, с большими крыльями. красивая. доума раскрывает ладонь, быстрым хищником смахивает бабочку в мышеловку быстро сцепившихся пальцев. ждёт, осторожно заглядывает в черные дыры между челюстями. в голове мелькает размазанный масляной краской образ, смутный — точно туманные глаза ото-сама в вечера алкоголя с остальными крестьянами. сжатые в железный замок створки рук, дрогнув, пропускают свет в распухшие чёрные дыры: кусочек яркого крыла показывается на миг, крохотные ножки цепляются за грубоватую мальчишескую кожу. — доума-кун? резко отпускает, разводит руки рефлекторно и расстроенно (нет) вздыхает. бабочка срывается с крючка, улетает, оставляя на ладонях рассыпчатую звёздную пыльцу. доуме внезапно хочется слизнуть с розоватых пальцев — какая она на вкус, бабочка-однодневка? — доума-кун, ты ловишь бабочек? — нет, врёт доума и поднимает взгляд. шинобу-шишо смотрит на него спокойно, строго, но её внимательные глаза — пропасти-бездны-впадины — скрывают жалость. — я собираю пыльцу. (не) врёт доума и опускает взгляд. жалость в ласковых, глубоких омутах шинобу-шишо вгоняет в диссонанс, топит в сомнениях и белом шуме видений. доума не маленький и глупый — больше нет, благодаря шинобу-шишо, но — понимаешь, доума-кун, когда бабочка лишается пыльцы… — шинобу-шишо садится перед ним на корточки, по-матерински улыбается, берёт его руки в свои — такие маленькие и аккуратные, в жизни бы не удержала в жизни холодный стальной клинок — она больше не может летать. поэтому пожалуйста, больше не лови бабочек. — пыльцу, поправляет доума, взгляд к взгляду с шинобу-шишо. странно. та бабочка смогла. — пыльцу, — легко соглашается шинобу-шишо, тянет уголки губ в стороны и вверх. — хорошо? доума думает что её маленьким тонким губам очень не идёт лживая улыбка и кивает. — хорошо. *** доума мучает кошмары — именно так. доуме безразлично, что происходит на той стороне ледяного отражения, а отражение задыхается, искажается в хрипах, блюёт чем-то куда-то и рассыпается мятыми лепестками лотоса. пытается что-то сказать, показать, улыбается и заливисто смеётся — когда не давится фиолетовыми пахучими лепестками. доума прижимается лбом к режуще холодному льду. задыхается всегда отражение, но почему-то сейчас больно доуме. бьётся о глыбу льда, корчится на эфемерной земле, несуразно вдыхает и выдыхает — толчками проталкивает ядовитую отраву под названием воздух в прозрачные лёгкие. лицо щекочут фиолетовые пряди, чужое дыхание обдаёт резким запахом, смыкается удавкой на шее, колет где-то в животе-рту-глазу. отражение большое и глупое. мучающая отражение фигура маленькая и и доума не знает, правда. его душат лианы, рвут в конвульсиях, сжимают грудь и до боли впиваются ногтями — когтями — в горло. собственное или чужое, обтянутое тонкой бледной кожей, доума не разбирает. он плачет, хрипит, извивается, ощущая, как изнутри наружу высыпаются лёгкие бабочки — щекочут внутренности пыльцой чешуей как прочитал доума в учебнике шинобу-шишо *** — доума-кун, ты плохо спишь? шинобу-шишо больше не садится перед ним на корточки — доума почти сравнялся с ней ростом, скоро перегонит. шинобу-шишо теперь берёт его щёки в крохотные ладони, внимательно сканирует пропастями серые мешки под глазами. — я занимаюсь ночью. врать — уже привычное дело. нет, доума не признает, что каждую ночь просыпается, вцепившись себе в горло. не признает, что теперь не отражение — его рвут на куски, когтями лезут в дыры в черепе, поливают кровавым дождем, нашпиговывают мешком фиолетовых цветов. отражения, большого и сильного, больше нет. есть только доума-доума-доума, маленький и слабый, утопающий в месиве собственной крови и чужого злого шёпота. а было ли отражение когда-то? шинобу-шишо вновь улыбается, и глаза-омуты на миг скрываются за короткими черными ресницами. — я рада, что ты так старателен, доума-кун, но относись к своему здоровью ответственнее. хорошо? доума думает, что она всё-таки маленькая и глупая. всё ещё не понимает, что фальшивая улыбка не украшает человека. наверное, поэтому он-отражение и она так похожи. — хорошо. *** доума жуёт травинку, хрустит попавшимся большим жуком и уверенно шагает по деревне акэмото. в мыслях его книги харуки мураками в мягком переплёте, звонко новые блестящие автомобили и закономерно бабочки-однодневки.