Разговорчивые зеркала, или просто Гниль

***

— Ответь мне, ты боишься смерти? Или ты видал что похуже?

      Дадзай резко прижат к шероховатой стене. Его щеки сначала сжали холодными пальцами, а после резко повернули голову, заставляя смотреть в сторону. Будто бы не желая, чтобы он видел лицо.       Язык ловко облизнул мочку уха, слегка царапнув открытыми зубами кожу, оставляя легкое жжение. Сухие губы обманчиво нежно спускались от уха к шее, оставляя за собой слегка влажную дорожку. Кожа Дадзая покрылась мурашками, он невольно сам больше открыл шею, подставляясь под притворно-нежные ласки.       Беспрепятственно отдернув воротник рубашки, ловкие пальцы проскользнули внутрь, открытые участки кожи, больше открывая себе пространство.       Останавливаясь рядом с ключицей, рот расплылся в хитрой, насмешливой ухмылке. Проверяя ногтем, царапнув кожу, он укусил шею, слушая последовавшие за этим болезненный стон.       — Неужели больно?       Дадзай едва чувствовал дыхание на ключице, казалось, то вообще был ветер.       Язык, словно извиняясь, ласково облизал место укуса, заставляя его невольно вздрогнуть.       — Ты слишком торопишься, — пробормотал он, заторможено моргнув.       Он слегка поворачивает голову, но прежде чем полностью делает это, щеки снова слегка сжимают, заставляя не двигаться, отворачивая голову в сторону.       Дадзай не чувствовал чужого тепла даже так близко.       По правде, никто не торопится, но мозг его из-за выпитого смутно соображает, притупляя чувства и реакцию, так что Дадзай даже упустил момент, когда он, вместе с… Фёдором, чьё имя Дадзай благополучно едва не забыл с первых же секунд знакомства, вышли из бара и, чуть отойдя, скрылись от уличных фонарей и случайных прохожих в одном из переулков.       Казалось, он моргнул — и не понял, как оказался прижат к стене.       Шум города остался где-то позади. Здесь было тихо настолько, что Дадзай слышал собственное сглатывание.       — Не поворачивайся, — через паузу приказал тот, рука, что сжимала щеки, плавно сползла на шею, слегка надавливая. Дадзай вздрагивает от столь резкого прерывания тишины, а после противно хмыкает.       Другая рука в это время ловко расстегивали пуговицы жилет с рубашкой, местами слегка ослабляя бинты, а после, задевая один из них, начинает распутывать.       — Не снимай, — Дадзай качнул головой, остановив запястье, невольно отмечая, что оно довольно худое и холодное. Кожа у него была сухой, почти мёртвой на ощупь.       — Шрамы открыть боишься? — едко прошипел он, деликатно всё же отпуская.       У Дадзая слегка прерывается дыхание, он невольно сглатывает: люди обычно лишь с подозрением относятся к бинтам, но ничего не спрашивают.       Люди обычно избегают лезть под чужую кожу.       Тем не менее, кажется, другой быстро становиться равнодушным к ответу, также теряя интерес к бинтам.       Подушечками пальцев очерчивают рёбра, с каким-то необъяснимым трепетом оглаживая их. Ногти иногда слишком сильно царапали кожу. Дадзай чувствует каждое холодное прикосновение, даже сквозь бинты, что теперь съехали.       Он подавляет в себе желание посмотреть, вовремя вспоминая чужую резкую реакцию.       Чем дольше Фёдор не позволял ему повернуться, тем сильнее Дадзаю хотелось посмотреть… Будто от этого зависело что-то важное. Будто если он всё-таки увидит его лицо сейчас — что-то закончится.       — Умный мальчик, — будто бы читая мысли, посмеиваясь, говорит Фёдор.       Когда его рука вернулась к шее — на секунду Дадзаю показалось, что если Фёдор надавит чуть сильнее, он наконец перестанет думать.       — Тебе неприятно — и всё равно не уходишь.       В переулке пахло мокрым бетоном и чем-то сладковато-гнилым.       От Фёдора пахло холодом, сигаретным дымом и чем-то металлическим. Запоздало Дадзай подумал, что так пахнет кровь.

***

      — Дадзай, помоги мне, — чужой чахлый голос, больше похожий на хрип разрезал тишину. Следом Дадзай слышит глухой кашель.       — Откуда вы знаете. — он оборачивается — и отшатываясь назад. — .моё имя?       Два выпученных, почти чёрных глаза с полопавшимися сосудами смотрели на него. Рот широко открыт, будто бы остолбенел в этом положении и не закрывается. Изо рта смердит сырым запахом гнили, который ощущается даже на таком расстоянии, а оставшиеся почерневшие зубы едва держатся.       Выражение её лица — застывшее выражение ужаса. Дадзай отступил назад, когда чужие руки потянулись к нему, словно ища опоры. Это не руки — кости, обтянутые зелено-жёлтой кожей, с потемневшими венами. Пальцы её, больше похожие на грабли, попытались схватить его за одежду.       Волос на одной части головы не было, а на другой — тонкие, оставшиеся обрывки. Ноги её дрожали и шаг каждый казалось, делался с большим трудом и так медленно… Но недостаточно, чтобы Дадзай имел возможность отойти дальше нужного. Недостаточно, чтобы Дадзай сумел убежать. После каждого его движения в противоположную сторону, она слегка ускорялась. Иногда слышился какой-то странный хруст — и ему не хотелось знать чего.       В голову резко прилил жар, а после тело словно окаменело. Ему кажется, что он замерзает. Переходя на бег, он понимает — она тоже бежит, ударяя голыми ступнями по асфальту. Он слышит болезненные стоны.       Улица, мёртвая, безлюдная, освещенная лишь одинокими старыми фонарями. Дадзай скрывается за одним из тёмных поворотов между домами в надежде, что это отстанет от него.       Она хромает дальше по дороге. За ней тянутся тёмные кровавые следы от ступней. Когда она останавливается чуть дальше фонаря, в тени, Дадзай не дышит.       Лишь бы не заметила.       А она, словно выискивает, крутит головой по сторонам, да так медленно, будто специально — издевается. Ноги её дрожат безотрывно: держаться ей на них тяжело.       Она падает не сразу.       Сначала колени подламываются внутрь, будто ноги внезапно перестали понимать, как держать тело.       Потом — хруст и пронзительный крик — Дадзаю хочется блевать.              Она падает на собственные выбитые в коленях ноги, костями разрывая кожу. Бесполезно пытается подняться на руках, но лишь поскальзывается на собственной крови, ударяясь челюстью. Дальше он не смотрит: глаза закрыты руками. Лишь слышит её затихающие звуки.       В тусклом свете фонаря лежит тело. Больше не двигается, не шумит. Она лежала слишком тихо. Настолько, что Дадзай начал ждать движения.       Глаза Дадзая немного щиплют, и он, зажимая рот рукой, возвращается обратно на дорогу. Он не смеет отвести от неё взгляд, будто бы боится, что она поднимется или будто бы сам невольно вспоминает её.       Когда-то она была в мафии… предателем, которая разыскивала информацию для других. За предательство она поплатилась — допросом Дадзая.       Если у других с допросов иногда выносили трупы, то у Дадзая не было ни допроса с которого не вынесли бы до смерти измученного человека по частям или целиком.       Допросы не воодушевляли. Они не были частью фантазий. Дадзаю они приносили лишь скуку. Но он ценил человеческие жизни настолько, насколько ценил свою собственную.       А она сейчас перед ним, словно живая. Даже о помощи просит.       Когда он моргнул, тело лежало ближе.       Он хотел двинуться дальше, уже даже отвернулся от неё, но пройдя несколько шагов услышал:       — Помоги мне…       Она держалась на руках, уже развернувшись к нему, протянув за своими ногами тёмный кровавый след…       Какого чёрта?!       Он бежал.       На этот раз он не оборачивался. Он не прислушивался к чужим крикам, к этому проклятому хрусту её ног и других конечностей, тому как булькала кровь. Он не пытался скрыть чувство, который не ощущал уже давно… Страх. Его сердце вырывалось из груди, а дышать становилось всё труднее.       Наяву он словно видел её окровавленное тело. В руках он видел измазанное лезвие ножа.       В конце концов он был убийцей…       Он помнит как её тело выносили из камеры пыток. Это было на самом деле… отвратное зрелище.       Тогда его впервые затошнило от самого себя.       В зеркалах он видел уродца, что забирал жизни людей. Всех людей. Дорогих ему или нет — это не имело значение. За дружбу, за работу, за встречу с ним рано или поздно платили все. Даже он сам…       Словно проклятый, он под руку ходил со смертью. К несчастью, смерть никогда не захаживала к нему. Она, как тень, следовала за ним по пятам, подбирая людей. Его же она никогда догнать не могла, даже когда он сам бежал к ней навстречу.       — И куда же ты? — хриплый, спокойный голос, что раздался хоть и неожиданно, но не пугая, сработал, напротив, отрезвляюще.       Тёмные, мрачные, как у смерти, глаза с какой-то насмешкой смотрели на него. Светлая, бледная кожа, не покрытая ни единым порезом, — изъяном — испачкана.       Под светом луны он выглядел как тень, настолько унылая, молчаливая, что казалось: он чудится, словно это всё лишь дурной сон.       — Знаешь, есть поговорка: «Глаза боятся — руки делают». В твоём же случае… — но он не завершает предложение, лишь его бедные губы расплываются в какой-то надменной улыбке.       Его белая, развевающаяся на ветру рубашка — единственный звук в этой тишине, такой, что Дадзай слышит в ушах звук своего сердца. Должно быть ему холодно: ветер суровый, будто бы сейчас зима.       Дадзай не пытается согреться. Ему хочется окоченеть.       Как трупу.       Прерывает их молчание хруст костей и шорох чужого тела, которое волочили за собой — и теперь Дадзай не может отвести взгляд.       Хруст.       Снова хруст.       Будто кто-то ломал сырые ветки.       Она наконец приблизилась к ним. Её рот растянулся в ядовитой улыбке. Она беззвучно смеялась, да так сильно, что изо рта вырывалось что-то похожее на кашель смешанный с кровью.       Когда она повернулась, чтобы двинуться к Дадзаю… то, кажется, он пропустил момент, когда Фёдор оказался около неё. Грубо схватив за голову, он вдавил её в землю — раздался хруст и нелепо-тихий крик. Её голова отвалилась, а после вперемешку с хрипами смеха, Дадзай стал слышать плач — ему хотелось закрыть уши.       — Зачем ты это сделал?! — Дадзаю хотелось подбежать к ней. Мысли его метались. Ему почему-то казалось, что её можно спасти.       Голову приделать. Или что… что-то сделать!!!       Это должно быть чертовски больно.       — А что? — голос Фёдора заставляет её окончательно замолчать. Теперь точно ни звука, ни движения Дадзай не видит в ней. — Она итак мертва.       — Но… — Дадзай схватился за голову, отступая назад.       Это почти больно. Его рёбра сдавливало необъяснимое напряжение, да так, будто бы намереваясь вот-вот сломать.       — Или ты хотел, чтобы она побольше страдала? — давит он. — Представляешь, насколько это больно? Ты ведь даже лица её не помнил до сегодняшней ночи. Она, вон, себя сама искалечила.       Нет.

Нет.

Нет.

Глупость.

      Глупость.       Она сама? А кто же тогда Дадзай? Ведь он её так испачкал. Он ведь поломал ей ноги, да так, что её собственные кости окончательно разорвали её плоть — и она умерла, от потери крови. Её истошные крики.       Это была её смерть.       Он калечил её. Он и убил её.       Этим далёким «он» в своей голове являлся сам Дадзай.       Он вспомнил. Она была первой, кого он пытал. Она была первой его ошибкой: она не была предателем.       — Это всё сон! Да, точно! Я во сне, — Дадзай смотрел вниз, оперевшись рукой о землю. Ноги не держали, даже когда он коленями опёрся об асфальт.       Это кошмар. Он понял.       Он спал. Ведь как по другому он мог бы видеть её здесь?       Вот только он не помнил, как ложился спать…       — И что?       Дадзай поднял голову, чтобы посмотреть на него. Но, встретившись к фиолетовыми глазами, он отпрянул. А Фёдор, напротив, сделал шаг, наступая на плащ.       Его пустое выражение не меняется, но губы что-то тихо шепчут, хотя звука слов за ними не следует. Но слова всё равно прозвучали у него в голове: «В твоём случае тело — лишь оболочка для души. Израненной, вязкой души, что тянет за собой на дно всё, к чему прикасается».       Он замахнулся окровавленным топором.       Дадзай открыл глаза, из которых брызнули слёзы. В голове у него стучало, видимо, от похмелья. Он даже не помнил дня, чтобы он был трезв и не мучился от тошноты, головокружения, последние эти два года он жил так.       В старом расколотом зеркале, что висело в ванной… Дадзай заметил тёмно-фиолетовые следы на шее, будто от пальцев. Болело так, будто пальцы продолжали сжимать.       Он жалок. Покрасневшие то ли от слёз, то ли он недостатка сна, то ли от алкоголя глаза всматривались в своё отражение. Не знал он только, что пытается найти?       Того проклятого пса, что готов выполнять любые задания для процветания организации.       Того мучителя, которого боялись даже собственные коллеги.       Того напарника, что боялся в самый последний момент не успеть, но от страха лишь прятался за шутками.       Того самоубийцу, что от собственной беспомощности так долго барахтался на дне, что тащил за собой остальных.       Того друга, которого пытался спасти Одасаку — и поплатился тем, что тот покончил с собой.       Того ученика, что сторонился собственного наставника, ведь никак не мог признаться, даже себе, что испытывает более тёплые и благодарные чувства, но сейчас питает ещё и разочарование.       И чем дольше в этой темноте Дадзай вглядывался в зеркало, тем больше он видел, как изображение становится чем-то отдаленным схожим с ним.       Он моргнул — глаза из зеркала моргнули позже него.