Черёмуховая аллергия

***

      Воздух пах сыростью и еще — топленым молоком.        Лэйн с удовольствием заняла свободное место возле окна. В ранние часы скрипящие вагоны поезда были наполнены только наполовину. Самый последний и вовсе был как будто проклят. В нем людей как монет в кармане — пара штук, тихих и незаметных, пока сам не дотронешься, и не узнаешь об их существовании.        Дзинь! Дзинь! Дзинь!!!       Болтающиеся на стенах карточки с путеводителем соблазнительно пахли типографией. Они были глянцевые, яркие и холодные на ощупь. Лэйн стащила одну для закладки — читать строчки ниже раньше позволенного было ее плохой привычкой.         Поезд тронулся, едва она успела стянуть с плеч теплое пальто и повесить его на крючок. Лэйн знала, что поездка предстояла долгая. Как будто на другой конец света. Или в Нарнию — вдруг, поезд все-таки сойдет с рельс? Ей нравились маленькие путешествия, полные субботнего спокойствия: тихие звуки бьющихся в окно капель весеннего дождя и скрипа колес, свежий кофе, виды проплывавших мимо окон осенних пейзажей.        Это как будто ненадолго оказываться на хрустящих страницах бульварного романа, в котором все хорошо и все счастливы. Можно представить, что за пределами крошечного мира не подстерегают чужие ожидания, бесконечные требования, обязательства и холодное одиночество.        Лэйн упала в мягкую пасть кресла и блаженно откинула голову. Во рту похрустывал яблочный леденец. Таяли капли дождя на волосах, скользили по коже как стая холодных насекомых. Бр-р-р-р. Почти ужастик, но капли — это всего лишь капли. Они сейчас резво били по стеклу окон, и их непрекращающийся «тук!-тук!-тук!-тук!-тук!!!» был той самой мелодией из фильма, обещающей главной героине немыслимые приключения. Легко веяло далеким и родным из приоткрытого окна. На запах и вкус как банановая простокваша, которую она пила в детстве.        Такая липкая, густая и сладкая-сладкая-сладкая. По-настоящему весенняя.        Ей стало приятно-странно от навалившихся ощущений: все сильнее казалось, что поезд несся по рельсам в неизведанную, пятую сторону света, и уносил все дальше от ее хлопотных хлопот.       Может, в детство?       Запах простокваши пропитывал ее, точно сладкий сироп, наполнял едва заметной дрожью. Она стягивалась в солнечном сплетении каким-то зловещим предзнаменованием.        На ее губах хрустнула улыбка. Как утренний лед на лужах под подошвой ботинка — будто что-то сломалось.        Ее умиротворение разрушило осторожное:        — Вы позволите?        Лэйн удивленно распахнула глаза.        Возле ее столика стоял мужчина — короткая коричнево-охряная куртка на желтых пуговицах, спокойный взгляд и белые, как свежий снег, волосы, выглядывающие из-под криво-косо натянутой шапки. Шея обмотана полосатым шарфом — темно-красная полоса, потом коричневая, следом бежевая жила. На одной такой — красное пятно, будто от крови. Рюкзак весь усеян брелоками и цветными винтажными марками.        Он дружелюбно зашуршал, когда Лэйн ответила:        — Конечно.        Странный сел напротив. Это не было запрещено — садиться туда, куда хочется. И он даже не должен был спрашивать разрешения сесть — все-таки демократия. Но Лэйн все равно смотрела на него не отрываясь. Дело, конечно же, не в том, что он сел прямо напротив.        Дело, конечно же, в его одежде — она вся точь-в-точь такая же, какая была у нее в детстве.        Странный как будто был создан из вещей ее детства. Стало жутко. Ей — от его вида, ему — от ее взгляда.        Странный на всякий случай огляделся.        Лэйн на всякий случай посмотрела в окно: вдруг на самом деле поезд несется куда-то не туда?        Да нет — те же дома, которые она видела каждое субботнее утро.        — Такое чувство, будто я еду в Нарнию, — поделилась она со Странным, проглотив крошки яблочного леденца. Сладко-кисло, липко зубам, немного тянет.        — Я похож на фавна?        Голос у Странного оказался каким-то родным, как из детства. Лэйн прищурилась, будто ожидая увидеть в его руках высокий стакан с шоколадным молоком. Но в них он сжимал ее старый бойскаутский рюкзак. И это было очень, очень странно.        — Вы похожи на Кромешника.        — А? — Странный нахмурился. Явно не мог припомнить такого персонажа из книг.        Смешно — ведь его там и не было.        — Все вещи на вас, — она махнула рукой. — Вы как будто ограбили мой сундук с детскими вещами.        — Вы про куртку?        — Я про все.        Вязаная шапка — чуть ближе к шву на макушке протерлась пряжа.        Рюкзак — на нем были марки, которые дарили ей подружки.        Куртка со смешными пуговицами — они были пришиты на нее с порвавшегося кардигана.        Полосатый шарф — красную кляксу на нем оставило малиновое варенье.        Все-все-все — как у нее.        Может, он ограбил ее дом и теперь хотел убить ее саму?        — Нет, — озвучила она очевидную мысль. Задумчиво наклонив голову, добавила: — Это не моя одежда. Моя одежда была на десять размеров меньше вашей.        — Тогда уж «твоей».        — Твоей, — согласилась Лэйн. — Но так странно. «Ты» — кажешься мне знакомым.        — Спасибо, — Странный улыбнулся. Получилось как-то грустно. — Так почему в Нарнию?        — Все чудесатее и чудесатее, — объявила она.        Странный рассмеялся.        — Похоже получилось.        — Спасибо, — Лэйн улыбнулась тоже, ликуя: на этот ничего не хрустнуло и даже не сломалось. — Чудесатее, потому что сегодня все как-то странно.        — Странно? — Странный склонил голову к плечу.        — Ну, мир как будто ощущается по-другому.        — И какой он?        Лэйн заметила в его глазах странную пытливость. Смутилась. Сунула руку в карман брюк и достала вишневую нить. Сгрызла одну — сладко-кислую, — и пожала плечами.        — Прекрасный, наверное. Так ведь говорят люди?        — Да, люди говорят именно так.        — Будешь леденец? — спросила Лэйн и, не дождавшись ответа, протянула ему красную каплю. — С Колой.        — Спасибо.        Странный сунул леденец за щеку и притих. Лэйн разглядывала его, а он — ее. Странно. Но неловкости за собой она не чувствовала. Скорее, растущий с каждой секундой интерес. Будто встретила давнего знакомого и пыталась понять, что в нем изменилось. Даже не так — друга. Встретила друга. Пусть он будет другом. Похожим на молоко, пломбир, миндаль, мягкую лавандовую подушку — на все прохладное и приятное, особенное только для нее одной.        И у него была замечательная улыбка — ее хотелось забрать с собой и таскать в кармане как конфеты от кашля. Или плохого настроения.        — У меня такое чувство, что я тебя знаю, — Лэйн задумчиво склонила голову к плечу. Повторяла за ним. — Может, ты — маньяк? Или серийный убийца?        — Странные у тебя знакомые.        Его смех был даже лучше, чем улыбка.        — Да нет же! Я имею в виду — ты слишком… быстро втерся в доверие. У меня в сумке перцовка, — предупредила она на всякий случай.       — А у меня — «Дьявол и сеньорита Прим».       Лэйн побледнела.        Такие странные, зловещие совпадения.       — Ты любишь эту книгу? — заметив ее лицо, уточнил Странный.        — Да.        — Веришь в Дьявола?       — Конечно.        Может, он тебя сюда и прислал.       — Конечно, — он согласно закивал и хлюпнул носом.        Простуженный. В марте — почти самоубийство.        — Ага… Болеешь, да?        — Так получилось, — почти виновато отозвался Странный и снова шмыгнул носом.        — Я часто болела в детстве. Особенно — весной.       — У меня аллергия на черемуху. Каждую весну — одно и то же. Постоянно ем мандарины.        От него на самом деле пахло мандаринами. Не новогодними, а весенними. Сладкими и большими, но еще не апельсинами.        Странный сдавленно чихнул в шарф. Будто подтверждал свои слова. Его нос был по-весеннему покрасневшим.        — Как тебя зовут?        — Я Каин.        — Я Лэйн. Бессмысленное имя, правда?        — Красивое, — Странный — то есть, Каин, — пожал плечами.        — Я говорю о бессмысленности, а не красоте, — возразила Лэйн. — Это разное.        — Тебя волнует бессмысленность собственного имени?        — Немного. Если бы меня назвали, скажем, Викторией, я бы старалась быть первой везде, где это возможно.        — Если думать по-твоему, я должен убить своего брата?        Она снова смутилась. Хрустнула вишневой пластинкой витаминки и смиренно кивнула:        — Нет. Глупости. Видимо, это не имеет значения.        — Вот именно, — Каин снова улыбнулся своей замечательной улыбкой, заставив Лэйн почувствовать себя вором, высматривающим свой следующий трофей. — Какой смысл в смысле имени? Он есть только в жизни.        — Смысл жизни?        — Нет. Жизнь — это и есть смысл. Жить. Видеть мир, — он посмотрел в окно. — Страдать от аллергии на весну и черемуху. Есть скитлз, например.        — И пить банановую простоквашу.        — Именно.        — Жизнь… прекрасна?        Странный рассмеялся и кивнул. В его смехе чудилась грусть. Почти тоска. Он смотрел на нее с чужестранной нежностью и подпаленной печалью. Лэйн под этим взглядом чудилось, что ее тело будто немного виснет в воздухе.        Они поговорили немного — о погоде, о кошках и Дьяволе, пока он сказал:        — Мне пора.        Лэйн растерянно моргнула.        — Жаль. С тобой было весело.        — И мне с тобой. Пока.        Как будто издевался. Намеренно показывал: хорошего — понемножку, Лэйн.       — Пока.        Каин улыбнулся ей в последний раз и сошел с грохочущей электрички — им, к сожалению, не по пути, не вместе до конечной. Таких чудес не бывает. Зато бывает что-то вроде ее детской одежды и запаха на его теле. Так, мини-чудеса, которые забываются со временем, и после них обычно думаешь, что тебе снился прекрасный сон.        Пальцы заломило болью — она не успела украсть ни улыбки, ни смеха. Такой себе из нее воришка, если быть честной. А за размытым дождем окном очертаний Странного нельзя было разглядеть. Разрозненные кусочки пазла.        Собственное отражение почему-то плакало. Беззвучно, к счастью. В вагон вошло несколько пассажиров, но он все равно оставался пустым.        Лэйн шмыгнула носом. Ей вдруг стало одиноко — странный-серийный-убийца-брата-кромешник-фавн навсегда растворился в тумане просыпавшегося дня. А он только-только начал ей нравится. Даже воспаленный от черемуховой аллергии нос не был проблемой. Стало жаль. В лучшем случае они бы стали друзьями; в худшем — ее труп нашли бы в разлившейся от дождей реке. Такая ужасно-сладкая реальность. Как коньячные конфеты: никто не знает, что пересилит — сладость или горечь.        Лэйн дожила остаток пути в сладко-грустной полудреме. Тело казалось невесомым, будто ненастоящим. Звуки весны наполняли ее все настойчивее. Будто бальзамировали заживо. Жутко и некрасиво. Хотели поставить в шкаф со стеклом и любоваться ее отчаянно-безмолвной беспомощностью.        Лучше уж плавать в реке или есть вместе с фавном рахат-лукум и пить какао.        Два часа сумбурных мыслей о шоколадно-банановой простокваше с крошкой вишнево-яблочных витаминов на нитке — и электричка, скрипя колесами, останавливается на краю света. Таинственный голос из динамика просит ее покинуть вагон и не поминать компанию поездов лихом. Лэйн обещает — ей возвращаться обратно домой через пять часов на этом же поезде, — и без страховки шагает в разлив весеннего дня.        Дождь закончился. Пахло обычным вокзалом — горько, странно, недружелюбно. Магия путешествия рассеялась без остатка: теперь она снова существовала в самом обычном мире.        Голос Каина подсказал купить скитлз и медово-малиновый раф. Или лавандовый. С овсяным или черешневым печеньем. А потом можно бесцельно побродить по паркам и зайти в книжный. Делать все, что захочется — в одиночку.       В одиночестве.        Лэйн сунула в уши аидподсы и зашагала по мокрому тротуары. Люди вокруг превратились в сплошное серое пятно. Сырое. В него не хотелось вляпываться — иначе с трудом отстираешься. Все одинаково-мрачные, не похожие на серийных убийц, занятые, пьющие противоаллергенные. У таких дела и пустые от витаминов карманы даже в субботу.        У таких пустые глаза и истерики дома.        Лэйн, упрямо пичкающая карманы хрустящими упаковками на все случаи жизни, все равно остается такой же, как они.        Пустой. Может, наполовину полной. Но никак — полной до самого конца.       В кофейне она взяла большой стакан лавандового рафа и шоколадный маффин. Съела его неторопливо за столиком, чуть выпитый стакан забрала с собой. Ноги шагали сами по себе. Теперь они хотели отвести ее в пятую сторону света. Таинственную и полную тропинок из цветной мозаики. Там можно есть сливочные пироги и клюквенный мармелад с кислой пудрой. Там можно дружить с маньяком в странной куртке и обмотаться в его полосато-малиново-вареньевый шарф. Там можно пить с ним горячий какао и прыгать по лужам в резиновых сапогах.       Там не ездят сумасшедшие водители — тем более, на дорогах, где стоит скрипящий знак с «60» или «не гони, здесь ходят люди, придурок!».        Это была последняя мысль Лэйн, оказавшейся прямиком посередине дороги.        Скрип колес, выпавший из рук стаканчик, блеск капота, гул в ушах — и странная, звенящая тишина, укрывшая плотным одеялом после.        Лэйн с какой-то ужасающей ясностью поняла: она мертва. Умерла.       Ее задавила машина.        Умерла?        — Ты в порядке?       Не умерла.        Сердце в груди билось в конвульсиях. Хорошо, что не она сама. В горле першил крик. Застыл там и чесался, как блохастая собака.       Кроме этого — все в относительно в порядке. Даже царапины нет ни на коленях, ни на ладонях. Будто чертова телепортация.       Лэйн сморгнула с глаз пелену — картина перед глазами сразу прояснилась.        Картина была красивой — фарфоровая кожа, синие глаза, по-весеннему порозовевший нос, темень ресниц.       Улыбка, которую хотелось забрать с собой.        — Каин? — осколок голоса вылез из глотки царапаясь.       Они стояли на другой стороне дороги. Точнее, стоял он, а она висела на нем, как вещь не по размеру. Большая, сползающая с плеч. Так оно и было, и Лэйн бы рада встать на свои ноги, но дрожь, стукающая зубами в коленках, еще не отпустила.        Каин пах банановой простоквашей и немного — шерстью. Теплой. Теплотой.        Еще немного — сладкими-сладкими мандаринами. Детством.       — Что произошло?        — Ты чуть не попала под машину, — Каин покорно исполнял роль невозмутимой вешалки. Его руки на талии лежали так правильно, что становилось не по себе. Хотя куда больше? — Этот урод, кстати, уехал. Даже не остановился. Только крикнул что-то нехорошее.         — Да скатертью ему дорога, — испуг незаметно проходил, но тело еще мелко тряслось, готовое растечься по асфальту.        — Я бы пожелал ровно противоположного.        — Я вообще его не заметила.        — Тут слишком резкий поворот, — Каин кивнул куда-то в сторону. — И скорость машины была больше шестидесяти.        Его ладонь успокаивающе-подбадривающе похлопала ее по спине. Типа «не отчаивайся и не грусти — ты ведь жива, верно?»       Верно.        Лэйн подняла на него удивленный взгляд.        — Да… Эта машина выскочила резко. Из ниоткуда. Так же, как и ты. Ты ведь сошел на другой станции?        — Да, но я вдруг почувствовал, что с тобой сегодня непременно должно случиться что-то плохое. Поэтому сел обратно и поехал за тобой.        Она по-змеиному выскользнула из его объятий. Сделала шаг. Назад. От него. Тошнота подкатила к горлу — страх вернулся в нее с новой силой.        — Что-то плохое?        Улыбка на лице Каина не была грустной. А теплой, как вытащенное из духовки печенье. Было в нем теперь что-то от солнца.        Это потому, что ему удалось ее спасти?       Тогда, в поезде, он знал, что по ней плачет могила? Поэтому был таким грустным?       Сейчас он улыбался без печали — это потому, что успел спасти?       — Да.        — Ты думаешь, я тебе поверю?        — Нет. Хочешь — верь, хочешь — нет. Но я на самом деле чувствовал, что с тобой могло случиться что-то плохое. А ты разве нет?        Марево мыслей. Невесомость. Странное чувство оцепенения. Неужели все — из-за предчувствия смерти?        — Спасибо за… помощь, — Лэйн кивнула, уверенная: если бы не он, она бы точно была бы мертва. — Все это очень странно, но спасибо.        Каин перехватил лямку рюкзака и посмотрел ей в глаза. Улыбнулся.        — Я не серийный убийца. Поэтому — пожалуйста. Я рад, что ты цела.        — Тогда… Кто ты?        — Можешь считать меня своим ангелом-хранителем.        Его улыбка шуршала перьями ангельских крыльев. Белых, мягко-молочных и теплых.        — Ты уходишь? — Лэйн увидела, как он сделал шаг назад, и почувствовала странную грусть. От нее в груди стало внезапно тесно.        Будто частичка нее уходила куда-то — безвозвратно. Ускользала. Покидала ее.        — Да. Мне уже давно пора.        — А… Ты…        — Будет лучше, если мы не будем больше встречаться, — осторожно прервал Каин. Его голос был серьезным — нельзя возражать, как бы ни хотелось. — У меня иное предназначение.        — Предназначение? — эхом повторила Лэйн.        Он кивнул.        — Но ты можешь верить, что я всегда буду рядом с тобой. Я ведь все-таки твой ангел-хранитель.        Лэйн ничего не сказала, когда он поцеловал ее в губы. Так легко. Так незаметно. Это был поцелуй, больше похожий на прикосновение Сновидения.        Тихо зашуршали ангельские крылья. Теплые губы куда-то исчезли. Остался только запах мандаринов.       Когда Лэйн открыла глаза, Каина перед ней уже не было.