Tomorrow

— Люблю тебя. — Мне плевать, Фрэнки. — Плевать что плевать. Разговоры, пропитанные подростковым максимализмом, одна пачка сигарет на двоих и старая пыльная школьная библиотека, куда даже учителя не заходят, что уж об учениках говорить. В этой осени было нечто особенное, нечто значимое. Горькая улыбка и тихий вздох. Так всегда. Влюбится безответно и каждый раз получать надежду в нежных прикосновениях — это как пистолет к голове приставить. — Ты всем людям любишь боль причинять или я особенный? В ответ лишь тихий смех, лукавая улыбка и искорки издёвки в зелени глаз. Сидят близко, так близко, что кажется, будто остального мира не существует. Сигарета в руке, пепел, искрами опадающий на прогнившую древесину пола. Идиллия. Иначе не сказать. — Всем, Фрэнки. Но тебе боль приносить приятнее всего. — Сука ты, Джи. Бессердечная. От тихого вздоха улыбка не сходит с губ, лишь становится чутка болезненнее. Небрежно опуская голову на чужое плечо, вдыхая запах табака и чего-то приторно сладкого, исходящего от лохматых чёрных волос, парень губами касается бледной шее. Любил? Любил. Хотел ли? Ни капли. — Знакомство с тобой — мой кошмар. Оспаривать смысла нет. Гораздо проще губы изогнуть в милой улыбке и голову наклонить, шею под мягкие губы подставляя. Признаний было много. Чаще тёплые и сокровенные, иногда ненавистные, подобные этому. Но всегда об одном. Фрэнк, наверное, и правда любил, раз терпел такое скотское отношение. Ответить взаимностью казалось непостижимой глупостью. Гораздо веселее было позволять любить себя и не давать ничего взамен. К тому же прикосновения чужих губ это всегда приятно. Игра опасна, но вырваться уже казалось невозможным. Почувствовав кровь единожды, захочется ещё. — Бедный ты мой. Так уйди, если так страдаешь. Тонкие пальцы вплетаются в каштановые пряди, поглаживая острыми ногтями скальп. Прыскать ядом, а затем приласкать, словно котёнка… Да уж, бессердечный это мягко сказано. Нежным движением переводя пальцы с макушки на подбородок, подросток слегка приподнимает голову Фрэнка с собственного плеча, а свою клонит навстречу так, чтобы лбы соприкасались. Касаясь губами чужих, целует нежно и, казалось, так любяще, что сердце кровью обливается от горького привкуса фальши. Поцелуй далеко не первый, но такой же болезненный, как и все, что были до. Джерард просто игрался, а Фрэнку с каждым разом становилось только хуже. Солнце, проникающее сквозь грязные, местами треснувшие окна, золотит пыль, что витает в воздухе старой библиотеки. Здесь больше никого нет. Мир вокруг пуст. Только поцелуй. Тихий и спокойный, почти что любящий. Пряди каштановых, обрезанных в три часа ночи тупыми ножницами волос лезут в глаза, холодные руки пытаются все сильнее и сильнее притянуть другого к себе, но безуспешно. Фрэнк, наверное, и правда влюблен, а Джерард просто знает, как этим воспользоваться, дабы получить некое душевное удовлетворение от чужих страданий. Тихий вздох, как признание поражения и тихие слова, почти незаметной хрипотцой задерживающиеся в ушах чуть дольше обычного. — Спрашивать бессмысленно, но все же… За что ты так со мной?.. На губах горькая улыбка, а в глазах блестят капли влаги. Прозрачные дорожки стекают тонкими полосками, совершенно бесшумно, спектром переливаясь в лучах осеннего солнца. Это не попытка вызвать эмоции или что-то в этом роде. Нет, вовсе нет. Это глухая боль, томившаяся в сердце слишком долго. — Потому что я могу. Потому что ты никогда не будешь тем, кто находится у руля. Потому что мне нравится видеть, как тебе больно. И потому что мне нравится видеть чужие слезы. Обрывки здравого смысла нашептывают остановиться. Но Джи слишком глубоко погрузился в эту игру. Ему слишком интересен финал. — Хах… Да, конечно… Я услышал тебя… Ты прости, что я такой идиот, что влюбился в тебя и все прочее… Ты вообще прости меня за все. За все, что было и что будет. Ты только ни в чем себя не вини, ладно? Руки, ложащиеся на чужие плечи в нежном прикосновении, теплое дыхание. Тускло-зелёные глаза, подсвечиваемые солнцем, словно сияют, а губы изгибаются в кривоватой ухмылке. — Что, прости? Ты говоришь слишком тихо! Говори громче, Фрэнки, хаха! Крепко стиснув зубы, Фрэнк лишь горько улыбается, качая головой, словно в отрицании происходящего. Еще чуть-чуть, и карие радужки, казалось, затерялись бы меж потрескавшихся от бесшумных слез и бессоных ночей капиллярами. Встав со стула и закинув через плечо рюкзак он даже не оборачивается. — Ну и куда ты пошёл? Хорошо же общались… В ответ лишь тишина и вскинутая в воздух рука в прощании. — Эээ, ну ладно… Пока? — Нет, Джи… Прощай. Береги себя. — Ох, очень драматично, хаха! До завтра, Фрэнки. Слова кратким эхом отдаются в пустынном помещении школьной библиотеки перед тем, как захлопнулась старая дверь. А Джерард после ухода друга с места не двигается, лишь отворачивая голову от двери в сторону грязного окна, и глядит на ещё недавно сиявшее ясным солнцем небо, теперь местами покрытое серыми тучами.

***

Утро, обычно начинавшееся с пронзительного школьного звонка, заставляющего барабанные перепонки фантомно кровоточить, сегодня началось с чуждой школьным стенам тишины. Идя вдоль обычно шумных коридоров, парень видит, что одежда многих ребят состоит лишь из чёрных вещей и никоим образом не соответствует концепту школьной формы. Подобное было чётко прописано в школьном уставе и несоответствие строго порицалось, но, похоже, сегодня правила не действовали. Серьёзность и печаль в лицах учителей, странная, словно мёртвая тишина на уроках, нерушимая даже дуновением холодного осеннего ветра. Даже местные ублюдки вели себя сегодня тихо, не набрасываясь на изгоев вроде Джи, что обычно было их любимым занятием. Сегодня всë казалось иным. Прогуливаясь среди учеников, пытаясь выяснить причину странностей в поведении многих, парень вдруг слышит тихие перешептывания одноклассников. Лицо у, как правило, извечно весёлой девчонки с двумя угольно-чёрными хвостиками на голове сейчас грустное, а худощавый парень, стоящий рядом с ней, лишь вздыхает, руку кладёт ей на плечо, словно в акте поддержки. Проходя мимо них, направляясь вглубь класса, Джерард улавливает в тихом шепоте слова, заставляющие сердце биться чаще. — Говорят, похороны будут в четверг. Утром. Глаза подростка, обычно спокойные и безразличные, вдруг наполняются лёгкой паникой. Врываясь в перешептывания парней, он говорит так же тихо, будто боясь нарушить атмосферу громким голосом. — Чьи похороны? Замечая Джи, один из парней качает головой и, глядя в зелень чужих глаз, отвечает спокойно, лишь с тихим вздохом. — Фрэнка… — Что?.. Вопрос повисает в воздухе. Земля уходит из-под ног, словно под огромной тяжестью. На звук падения оборачивается несколько людей. В обычной ситуации тут же поднялся бы хохот, но сейчас всем не до этого. Парни, с которыми он разговаривал, лишь молча протягивают руки, помогая Джи подняться с пола. Ноги не слушаются совершенно, а руки дрожат, дыхание учащается, грозясь перейти в истерику. — Ты ведь это несерьезно, верно? Переглядываясь между собой, парни молчат, но на их лицах написана ужасная правда. Фрэнк Айеро мертв. Сердце кажется на грани от остановки. Попытка успокоиться, взять себя в руки и не наделать глупостей венчается слабым, но успехом. Хотя, даже если бы его реакция была бурной, никто бы и слова не сказал. Все в данный момент проходили через нечто подобное. Фрэнка знали многие, знали и уважали. Чтобы принять правду, казалось, потребуется вечность.

***

Сидя вечером в тёмном и холодном подвале, из рваных линий строя на листе бумаги знакомый до боли силуэт, Джерард просто пытается смириться с правдой, обрушившейся на слабые плечи. Он больше никогда не увидит его. Ещё больнее даётся осознание того факта, что в этой смерти виноват именно он. Его холод, его пренебрежение, его… всë. Для него это было лишь игрой. Он просто хотел повеселиться, насмехаясь над чужими чувствами. Такого финала не было в планах. Так не должно быть. Что делать дальше непонятно. Хотелось лишь рыдать, топя утрату в тихих всхлипах. Ему хотелось исчезнуть и не чувствовать. Дни текут быстро, но горечь утраты никуда не уходит. Жизнь превратилась в нескончаемую стадию отрицания. Тускло-зелёные глаза, казалось, навеки погрузились в печаль, мальчишеское лицо исхудало, стало жёстче, словно повзрослело. Слез больше не было. Он пытался заплакать, чтобы избавиться от гнетущего чувства внутри, чтобы выплеснуть эмоции, но слезы не текли. А может, просто эмоций не осталось? Может он правда бессердечная сука каким Фрэнк его называл? Он виноват. Скорее всего косвенно, скорее всего как сопутствующий элемент, но тихий шёпот подсознания твердил что он единственная причина. Он то и дело видел знакомые очертания боковым зрением, но это всегда была лишь иллюзия. Возможно, это плата за игры с чужими чувствами, которых не заслуживал никто и тем более не заслуживал Айеро. Наступившее слишком поздно осознание собственных чувств скреблось в душе мерзкими и острыми когтями, разрывая в клочья то, что чудом выжило после горя утраты. Сейчас взаимностью ответить хотелось, как никогда и ни с кем раньше. Хотелось обнять и приласкать, как котёнка, но теперь без яда, без шутливого тона, подчеркиваемого издевательскими искрами в зелени радужек. Но отвечать уже было некому и некого было обнимать, деля сигареты и пропитанные глупостью юности мысли на двоих. Найти утешение казалось невыполнимой миссией. Пребывание дома в течение нескольких недель в качестве попытки избежать реальности, казалось, делало только хуже. Всë, что его окружало, стало тусклым. Люди теперь походили на безжизненных кукол. Жизнь стала похожей на чёрно-белое немое кино. Мир все такой же, просто воспринимать его с уходом единственного человека, что действительно тебя любил и которого ты, как выяснилось слишком поздно, искренне любил в ответ, стало гораздо сложнее. Во время перемены подросток сидит в школьном дворе, закуривая, кажется, третью сигарету подряд. Рядом с заброшенной школьной теплицей курят его одноклассники, а среди них фантомом отдаётся силуэт ушедшего друга. Фантом растворяется вместе с сигаретным дымом, оставляя на своём месте лишь пустоту и неприятное чувство в сердце. Для Джерарда завтра наступило, а для Фрэнка — нет.

***