Сильнее судьбы

В садах у замка много дивных уголков, а князю по сердцу старая беседка, увитая плетистой розой. Лишь распускались на гибких лозах первые пышные бутоны, князь сам не свой в беседку спешил, да только рифмач всегда первым поспевал. Вбегал князь в беседку, а тот уже на скамье сидел, перебирал струны своей лютни и пел. Легко, словно воздухом дышал, пел рифмач чужие судьбы, а князь всё наслушаться не мог о дальних странах и сражениях, о бесчестии и славе, о смерти и любви. Музыки такой отродясь не слышал князь — светло от неё делалось, но тревожно; то тихонько шептала она, то плакала, то взмывала ввысь и вдруг обрывалась на взлёте, а с нею и сердце князя будто в пропасть летело; строки песни ручьём лились, как вода по камушкам бежала, отбивала ритм старинных сказаний, об иных судьбах сложенных. Кончалась чья-то судьба, замолкал и рифмач, только струны тихо гудящие поглаживал. Князь же, едва дыша, глядел, как вьются медные кудри над высоким лбом, как белеет полотняная повязка на незрячих глазах, как охватывают манжеты широких рукавов тонкие запястья. — О чем задумался, князь? — спрашивал рифмач. — Сильна судьба, — вздыхал князь совсем не о том, что сказать ему хотелось, — неумолима она. Никому не сладить с нею, не совладать. Вздыхал и рифмач, склонив голову к лютне. Не мог понять князь, отчего ответ его рифмачу не по нраву, и сам спрашивал: — А ты о чём думаешь? — Хороши твои розы, князь, — улыбался рифмач. — Сколько странствую, а такого аромата нигде не вдыхал. Никуда так вернуться мне не хотелось, как в твой сад. И заводил новую песню судьбы. Все летние ночи до рассвета князь в беседке проводил, а как отцветали розы, рифмач с ним прощался — вновь отправлялся по свету судьбы слагать. Прощался и князь, сердце скрепя, чтобы ждать новой встречи. Нынче с тяжёлым сердцем пришёл в беседку князь. В поход с дружиной предстояло выступать на рассвете — с князьями соседними на степняков идти ещё по зиме они сговорились. Если боги к ним добры будут, то к осени уже и домой вернутся, а пока брат, княжич младший за делами в княжестве приглядит. Всю ночь пел ему рифмач чьих-то судеб сплетения, лишь когда небо на востоке окрасил рассвет, решился князь — монетку вложил в узкую ладонь. — Спой мою судьбу на прощание. Только вернул ему монету рифмач. — Не возьму денег твоих, князь. — Тогда руку мою прими, на крови с тобой побратаюсь. — И братом, князь, никогда я тебе не стану. — Стало быть, отказываешь мне? — нахмурил брови князь. Опустил голову рифмач. — Если хочешь, будь по-твоему. Только с каждого я свою цену спрашиваю. Твоя такая: скажи мне, князь, что сильнее судьбы? — Ничего сильнее её не бывает! Улыбка тронула тонкие губы рифмача. — Что же, князь, подумать у тебя будет время. А когда встретимся снова, тогда и дашь ответ. Вскочил князь, от гнева и отчаяния в глазах у него потемнело, но на пороге всё же обернулся. — Дождёшься меня, рифмач? Молчал рифмач, губы беззвучно шептали что-то, пальцы бок лютни гладили. — Я приду, когда ты вернёшься, князь. Себя не помня бежал князь через сад, а в ушах всё звучал перебор звонких струн и казалось ему, что голос рифмача будто о нём напевает, судьбу его безжалостно слагая. О том, как садится князь на коня, бок о бок с верным другом-воеводой в дорогу опасную пускается. Поступь лошадиная тяжела. Скрип седла и бряцание доспех в единый шум сливаются. Свистят кривые сабли степняков, горячие алые брызги умывают лицо, хрипят лошади и люди. Темнеет вдруг в глазах у князя и валится он с коня к чьим-то ногам, обутым в чудные сапоги с носами загнутыми. Плывёт куда-то в липкой темноте, рассеять её силится. Глаза открывает, но света не видит. В тёмном корабельном трюме вонь немытых тел, крысиная возня. Тяжёлый лязг оков на запястьях. Кричит князь от отчаяния и боли: княжичу младшему духу не хватило на кровь свою же руку поднять, лишь в рабство продал родного брата, что путь к престолу застил. Но воевода княжеский, друг верный, рядом, плечом плечо его держит — вместе они в руках судьбы оказались. Каменоломни что подземные погосты. Гноящиеся мозоли на в кровь сбитых руках. Плеть ожигает свежие раны на спине. Скрип зубов, едкий пот, стоны. Но не смирение — ярость растёт в груди, хлещет через край. Надсмотрщик падает, чья-то босая грязная нога топчет его горло. Рассекают затхлый воздух рабские цепи, мостят дорогу к свободе. Желтая зыбь пустыни. Волны песчаных дюн без конца и края. Злое, жгучее солнце. Саднит от жара горло, опухший от жажды язык еле шепчет слова молитвы. Обжигая руки, роет князь в проклятом песке могилу своему верному воеводе. Слёз нет. Ничего нет кроме песка и зноя. Опухшие веки разлепляются. В раскалённом воздухе вдруг расцветают розы из почти забытого сада. Тянет к ним руку князь — коснуться бы, — но мираж тает дрожащим маревом. Морщинистое лицо склоняется над ним, на лоб ложится прохладная рука — народ пустыни милосерден к её пленникам. Снова дорога, а в ней сменяется осенью лето, зима весною, мелькают страны, земли, города. Идёт вперёд князь, сражается, выживает, ненавидит, любит, но идёт. Лесное племя радо искусному лучнику-чужестранцу. Лес укрывает князя, привечает, меняет его имя, становится домом. Черноглазая дочь вождя смотрит нежно, только не эти глаза желанны князю, а те, в которые никогда он не глядел. Ноги почти позабыли дорогу, но скоро вспоминают привычный шаг, ведут князя к морю. В гавани суда качает волной, треплет ветром усталые паруса. Ладьяры капитану надобны — не близка дорога, тяжелы галерные вёсла, не сдюжить многим в пути. Но князю только бы плыть к заветной земле. Зимой промерзлой сходит князь на родной берег. Сгорблена спина, сбиты ладони рукояткой галерного весла. Ледяной ветер пробирается под ветхий зипун. Сводит холодом пальцы. Обжигает морозом запавшие щеки. Нет конного пути в его края, но пока стоит ещё на ногах князь, значит и идти всё так же может. Среди белой слепящей глади снегов бесконечна его дорога, неодолима. Не дойти князю, не дошагать. Отдохнуть хоть немного надобно, здесь, на подстилке прошлогодней прелой листвы, укрытой грязным рыхлым снегом. Вот так. Хорошо, покойно. Закрыть глаза, уснуть непробудным сном, уплыть в тишину, войти в небесные сады богов. Но далёкий голос будто окликает князя, зовёт шёпотом-криком, напоминает: "Я приду, когда ты вернёшься". Поднимается князь, шагает вперёд, уже до самой дальней границы своих владений не останавливается и на миг дыхание перевести. В пограничье княжества праздник великий — вернулся князь любимый, давно уже всеми оплаканный. Но не пировать-веселиться князь принимается — дружину собирает крепкую, а когда подходит к воротам своего замка в самом конце зимы, княжича младшего, брата его вероломного, уже и след давно простыл. Распахнуты ворота, ждут люди правителя своего, ликуют, радуются, но князь не видит никого, не слушает — в сад тотчас бросается, птицей летит по дорожкам знакомым и вдруг замирает, сердце обрывается в его груди. Беседка пуста, увяли розы, засохла лоза. Голос, что вел его по мучительному, долгому пути, вдруг умолкает, замкнув этот круг. Замотал князь головой, словно стряхивая наваждение, отгоняя отчаянные мысли. Нет! Обещал рифмач, слово давал — не может он не вернуться к нему! В подлеске у замковой стены нашел князь заросли дикой розы, черенки бережно выкопал, посадил вокруг беседки. Своими руками за саженцами ухаживал, никого к ним не подпускал — укрывал от холодных ветров и снега, пускал слабые древесные плети по витой ограде, о шипы царапая пальцы, поливал водой из лесного родника и ждал. По весне зазеленела лоза, а потом выпустила робкий бутон, за ним второй, и скоро уже беседка утопала в розовом цвету, наполняя ароматом садовый воздух и княжеское сердце. Но вот отцвели первые розы, опали алым дождем их увядшие лепестки, а князь всё ждал. Он не мог не ждать. Лишь в чернильных сумерках позднего мая наконец услышал князь тихий перебор струн из глубины беседки. Рифмач будто и не уходил никуда, сидел на привычном месте, склонив кудрявую голову, прислушивался к угасающим внутри лютни отзвукам музыки. — Четыре весны не пахли розы в твоем саду, князь. Отчего же теперь они цветут, как прежде? Медленно князь приблизился, хоть со всех ног бежать ему хотелось, на колени опустился, обхватил крепко худые плечи, точно боялся что снова исчезнет рифмач. Тонкие пальцы сквозь волосы его скользнули, потянули тихонько, погладили. — Выходит, нашёл ты ответ на мой вопрос, — печально улыбнулся рифмач. — Так что же, желаешь судьбу свою услышать? Затряс головой князь, еще сильнее объятия сжимая. — Нет! Не желаю знать, что впереди ждёт! Лучше спой мне, рифмач, о том, что сильнее судьбы. О том, что вело меня вперёд по её суровым дорогам. О том, отчего снова цветут розы в моём саду. Дрогнули струны. Лютня вздохнула. Запел рифмач. Уткнувшись в его колени плакал князь пока не стихла музыка, пока последний звук её не растаял в темноте летней ночи. Поднял князь глаза и увидел, как дрогнули губы рифмача, а из-под края полотняной повязки слезинка блеснула в лунном свете. Губами князь утёр солёную каплю и впервые не жаль ему было, что не может рифмач увидеть ответ в его глазах — того и не нужно теперь. Ведь горела в них, в сердце его жила та, что сильнее судьбы. И имя ей было Надежда.