Ночи в белом сатине

Долгое время меня не покидало назойливое чувство, будто бы мой разум скатывают в неказистый ком и пытаются с некой даже похвальной напористостью запихнуть в металлическую коробку размером со спичечный коробок. Кто? Вероятнее всего, я сам. Меня слегка знобило, я лежал в гостиничном номере очередного выкупленного продюссерской компанией отеля, в очередном пригороде очередной страны. Кровать располагалась так, что от ее торцевой стороны до двери было каких-то полметра. На самом деле, с глазомером у меня значительные проблемы, но больше трех шагов тут точно не было. Хотя, это, разумеется, напрямую зависело от того, какие шаги делать. Для лилипутов жалкое расстояние от двери до кровати было колоссальным, как непаханое поле в сотню гектар. Соответственно, лежа на боку, я мог либо смотреть в стену, либо прямиком на замок. Вот, я лежал, смотрел на замок и старался ни о чем не думать. Но, конечно, это было совершенно невозможно. В коридоре раздался звук чьего-то будильника. По телу пробежали фантомы мурашек, не сами мурашки, а их тень, как мерцание давно потухших звезд. Когда тебе за двадцать пять, всё, что в детстве казалось признаком хвори или старости, становится твоей ежедневной рутиной: выпадение волос, зубной камень, боль в пояснице, мигрени, авитаминоз, застой желчи. Я прикидывал: что из всего перечисленного могло у меня обостриться. В общем, делал всё что угодно, но не спал.       Это всё воришки снов.       Точно-точно, это всё их проделки. Я встал, отправился в уборную и лишь когда поднял ободок унитаза, меня вдруг осенило, как если бы проткнуло насквозь острым шампуром — нахожусь я черт пойми где, черт пойми зачем и черт пойми с кем. Этот город сидел у меня в печенках. Ладонь уперлась в угол керамической раковины. Я попытался представить свою спальную комнату в Сеуле, как нечто далекое и утонувшее в океане воспоминаний. Мне на секунду даже почудилось, будто я не могу вспомнить расположение мебели (прошло всего-то три недели) и сиюминутно навалила паника. Дело, несомненно, было не в мебели, а в том, как глубоко и бесповоротно я истосковался по отчизне и дому. Над потолком висело маленькое окно. За ним безумно лаяли собаки, словно соревновались, кто из них больше заражен бешенством. На раковине стояли: гель для душа, шампунь для волос, кондиционер, снова гель и обтянутые целлофаном сухие куски мыла с наклейкой лейбла гостиницы. Я не мог больше на них смотреть. Они доводили до тошноты — хотелось выбросить их на кафельную плитку, убого имитирующую мрамор и прыгать-прыгать-прыгать, пока от них не останутся ничтожные крошки и пластиковые осколки. Так, ладно. Чистящие средства были не при чем. Это всего-навсего я, уставший от изматывающегося графика и ни грамма человечного отношения. Я вернулся в постель и снова улегся на бок, чтобы и дальше бесцельно контролировать замочную скважину. Помимо меня в комнате было еще двое парней. Их имена я помнил, но не использовал. Кроме бытовых фраз из необходимости найти что-то потерянное, говорить нам было не о чем. Они могли только повторять: «Чонгук, а правда, что завтра смена начнётся в пять утра?». «Чонгук, пожалуйста, скажи операторам, чтобы не брали наши рации». Спали они чуть поодаль на таких же односпальных кроватях. Не знаю, какой гений занимался бронированием номеров, но он явно достиг пика своих умственных способностей, размещая нас в столь тесной комнате. Пока я мысленно возводил ему памятник, в коридоре снова зазвонил будильник, затем раздался громкий звук, будто телефон, раздававшийся утренней трелью, со всей силы бросили об стену, и тот разбился вдребезги. Словно заслышав это, собаки убежали, и в сумерках ещё долго разносился их отдаляющийся лай. Сна мне уже, надо думать, не увидеть. Я встал, долго размышлял, идти мне на улицу или нет, но всё же вышел в том, в чем и лежал до этого: серая хлопковая футболка, черные шорты и гостиничные одноразовые тапки. На улице стояла приятная сентябрьская прохлада, свойственная северной части страны средиземноморского побережья. Возможно, нормальные люди выходят в это время на улицу, чтобы покурить. А курить в самом деле хотелось зверски, так, будто пока я не скурю сигарету, меня за горло будут держать невидимые тиски. Но я бросал, наступал третий месяц без капли никотина в организме. Нужно было это как-то удерживать в голове. Вероятно, единственным вариантом оставался вечерний моцион. Некурящие же люди, ковыляющие по парку в одиночестве больше походят на маньяков… Что же, надо было думать, сейчас эти ряды пополнятся. Я долго и безнадежно гулял по скверу напротив гостиницы, которую мы сняли в рамках съемок фильма. Художественная картина с элементами документалистики. Не знаю, какой бес дернул меня работать с местным режиссером, но, раз взялся, надо было доводить дело до конца. Если есть у меня в жизни принципы, то стягиваются они на простом: «Назвался груздем, полезай в кузов». Вот я и сидел в этом кузове, смотрел как родной дом отдаляется от меня всё дальше и дальше, а дорога становится всё неспокойнее, и меня, как салфетку в мясорубке, раздирало на кусочки. Но держаться за прутья кузова было просто жизненно необходимо. Черт возьми, даже в попытке сбежать от кинематографа я по прежнему думал о нём. Может, пора бросать весь этот балаган и найти стабильную работу? Устроиться в магазин бытовой техники или в автомастерскую. Даже надзирателем в тюрьме. Что угодно, лишь бы не прикладывать умственных усилий и на жизнь хватало. По дороге я нашел бар. Простой и непретенциозный, коих пруд пруди. Даже глазу зацепиться не за что. Я вошел внутрь и столб синего света упал на меня с потолка, как разлившаяся краска. Пытаясь проглядеть через неё хоть что-то мало-мальски ощутимое, я увидел барный островок, плотно утыканный стульями по всему периметру и ряды столов вдоль стен — не больше, не меньше. Всё от и до было сколочено из одного материала — темного дуба. Людей было немного. Я подошел к стойке и заказал первое, что пришло на ум: крепкий лонг-айленд с двумя кубиками льда и без выкрутасов в форме долек лимона. Из старинного музыкального аппарата играла «Caravan» Дюка Эллингтона или что-то на то похожее. В джазе я был дичайшим шарлатаном, и потому с уверенностью сказать не мог. На противоположной стороне стойки сидела компания из пяти человек: трое парней и двое девушек. Один из парней азиатской внешности привлек мое внимание. Маленькие ладони, нависшие веки и узкий в спинке, увеличившийся к крыльям нос выдавал в нём корейца. Вертя бокал в стороны, я наблюдал за тем, как в синем свете сверкают его грани и вспомнил о воришках снов. Мы с Хёнёном сидели у него в гостиной напротив новой головастой стереосистемы с сферическими динамиками. Я так и не понял, купил он её сам или подарила компания. — Мне перестали сниться сны, — сказал он, давя окурок в керамической пепельнице. Я сидел напротив него в таком же что и он кресле из бука, обтянутом натуральной кожей на сидении, спинке и подлокотниках. — Сны снятся всем и всегда, но иногда мозг так переутомляется, что не способен их запомнить. — Нет, Чонгук, — не согласился он, — ты не понимаешь. Мне совсем ничего не снится. Их украли. — Кто? — Воришки снов. В баре началась «Вальс для Дебби» — её я узнал сходу. В целом, фонограф был на то и небольшой музыкальный аппарат, имея в арсенале лишь популярные и всем знакомые мелодии. Джаз мне нравился со времен средней школы, но я никогда не стремился к тому, чтобы его изучать. Достаточно было слушать и кивать в такт, позволяя мелодии уносить тебя далеко-далеко. — Воришки снов. Интересно. Это такая метафора? — спросил я, но ответа так и не получил. За последние два года. На корейце была простая трикотажная майка, рубашка с укороченным рукавом поверх, подвеска с аккуратным украшением на груди и шорты из разряда тех, в которых ходят модели на показах Валентино. Так одевалось здесь подавляющее большинство, но что-то в этом парне явственно выделяло его на фоне остальных. То, что невозможно было увидеть глазами. Оттого лишь, что неистово желал вернуться на родину? Стоило мне понять, что я уже добрые несколько минут смотрю на него в упор, словно одичалый, как парень повернулся ко мне. Несомненно, он был одним из тех парней, о которых ещё невыносимо долго вспоминаешь после вечеринки. Вот бывают такие люди, один взгляд на которых переворачивает весь день вверх дном. Он улыбнулся мне совершенно естественно и вернулся к разговору. Я не нашел в себе сил улыбнуться в ответ. Во первых, даже вовремя не спохватился — давно привлекательные парни вот так ни с того ни с сего одаривали меня вниманием. Во вторых, эти несчастные гостиничные тапки. Теперь, подумал я обреченно, придется сидеть тут до самого закрытия, чтобы он их не увидел. Но я ведь пришел пить, а не демонстрировать свой пропащий вкус в одежде. В кармане раздался спасительный телефонный звонок. Я бы никогда не подумал, что буду так ему рад. — Алло, Баунти, — произнёс низкий женский голос со свойственными зажиточным жительницам Сеула протяжными гласными. — Да, это все ещё я. Йерим, жена моего дяди по материнской линии, была женщина бесхитростная. Она нередко звонила мне, чтобы просветить в семейные дела. Наверное, ей просто нужен был человек, далекий от сплетнических страстей, оторванный от этого мира, но достаточно просветленный. Таковым я и являлся. С самим дядей мы категорически не сходились характерами. Он был нерасторопен, скован и небывало щедр. Ему были присуще, разумеется, и положительные качества, но особо выдающимися они мне не казались. Он, сколько я его знал, всегда плясал под дудку жены. Не очень артистично, но плясал. — Как ты там? — спросила Йерим. — Паршиво. — Это сейчас цикл такой. — Снова аркан в шашлычной? — предположил я. — Несмешно. — А я и не смеюсь, к сожалению. — Сынмин снова выбросил номер, — обреченно проговорила она. Именно так бы мученики и говорили о своих бедах перед лицом бога. Сынмин же был её единственным чадом и моим непутевым двоюродным братцем, который видел целью своей жизни лишний раз не напрягаться и изводить родную мать. — Он притащился со своей новой пассией, когда отец был дома и занимался с ней любовью… Да это ведь даже любовью называть язык не поворачивается! На нашей кровати. Чонгук, ты понимаешь? На нашей с Намджуном кровати. Это же ещё додуматься надо до такой наглости. И я тебе даже больше скажу. — Что могло быть хуже в этой ситуации я уже представить не мог. — У неё, как оказалось, были месячные. — А у Сынмина всё лицо в крови? — спросил я шутки ради, но её не оценили. — Не надо разрушать мне психику пуще прежнего! Я звоню ей, значит, требую объяснения, а она мне на своем кёнсанском диалекте давай: «Я не хотела. Сынмин сам настаивал». — А Намджун что? — Он сидел в тибетской комнате. — Мне вас, богатых, не понять. — Отец называется. Все вы, мужчины, за одно. — Может, — я допил свой коктейль и убрал портмоне обратно в карман. — Намджуну стоит пройти курс воссоединения с Кришной? — Несмешно! Но в этот раз я всё же прыснул — скорее, даже от усталости. — Ладно, извини. Ситуация дикая, — согласился я, — но тут либо запереть его в комнате, либо прогнать прочь. Он уже парень взрослый. Когда поймёт, уже поздно будет. Она как-то неуверенно хмыкнула, рассказала ещё немного о крайней поездке в Чанвон и, попрощавшись, сбросила. Когда гудки разъединения полились из моей трубки мимолетным градом, в баре парня уже не было. Я расплатился за простой, но умело смешанный лонг-айленд и по тому же пути вернулся обратно в номер отеля.

***

Спал я рвано, будто клочки моих воспоминаний выползали из головы, мешались между собой в одну несуразную картину и лезли обратно в разум. Унылый и серый пейзаж квартала при кладбище Нанум, на котором хоронили Хёнёна, его керамическая пепельница с вьющимся над ней дымом дотлевающей сигареты, улыбка парня из бара. Всё это слилось на одном холсте акрилом художника-авангардиста под дикий звон невидимых инструментов. И чем дольше я спал, тем обильнее краска заливала всё вокруг. А проснулся я от прикосновения чьей-то руки, прикосновение странное, словно к коже приложили только-только выловленную из речки форель. — Чон, проснись, — требовал её хозяин. — Не сейчас. Как оказалось, трещал мой будильник, будто колокола средневекового города во время нападения вражеской армии. Надо мной левитировала озабоченная голова одного из соседей — Жульена. — Там какие-то проблемы назрели, — говорил он с французским акцентом. — Я так и чувствовал, что что-то будет, и — на тебе. Вставай, а то Гарольд всех съест без хлеба. Я его прогнал и ещё несколько минут бездумно лежал в этой своей параллельной входу койке. Слабо пробивались из-за портьеры лучи раннего солнца. Я пытался представить, какого рода проблемы возникли у Гарольда. Точнее, нет, даже не так. Какую из проблем он наконец заметил. Начиная с того, что у нас постоянно не хватало бюджета (мы делили его и так и сяк, тянули, как тесто, в разные стороны, и всё равно мало-помалу двигались к тому, чтобы остаться без зарплаты) и заканчивая дурацкими баварскими сосисками, от которых отравились костюмеры. Нет, так никуда не годилось. Я встал, почистил зубы, переоделся и спустился в столовую.

*

В столовой отеля вся команда уже вовсю наяривала завтрак. Странное дело, на съемки опаздывают, а вот как набить желудки — так все тут же безболезненно встают ни свет ни заря и наполняют доверху тарелки. Даже лица полны задора. Я подошел к шведскому столу, открыл несколько ёмкостей и сонно и не совсем разборчиво отнесся к компонентам завтрака в стиле ни свет ни заря. Значительно сказывался стоявший в горле привкус алкоголя. Девушка с гордой должностью скрипт-супервайзер перебирала на столе бумаги. Рядом строго стояла кружка дымящегося кофе без сливок. Подобную самоотверженность, пожалуй, оценили бы на Уолл стрит, но здесь операторы и звукорежиссеры посматривали на неё с заметным сожалением. Режиссёр, тот самый Гарольд, в своей до ужасного обтягивающей водолазке стоял в углу столовой и многозначительно рассматривал проезжающие за окном грузовики. Казалось, воротник душил его худое тело, и ещё чуть-чуть — и режиссёр повалится на пол. Вот любят они это — строить из себя мучеников. — Доброе утро, Гарольд, — я подошел к нему с тарелкой в руках. — Что доводит тебя до нервного срыва на этот раз? Гарольд со мной был всегда предельно честен. Наверное, всё дело в моей прямоте и явном нежелании возводить режиссёра в божество. — Ты только посмотри. — Он указал длинным костлявым пальцем в сторону, сам продолжил фиксировать уличный пейзаж. Я посмотрел и спустя полсекунды метаний заметил, что наш главный актёр сидел за столом с загипсованной ногой. Насколько я мог припомнить, в сценарии такой сцены не было. — Ну, идиот, одним словом, — Гарольд перешел на шепот. — Я вскрою себе вены. Какое невыносимое дело. Беда! Чон, что будем делать? Наш актёр был достаточно именитой личностью в Штатах (назовём его приблизительно «Мистер Ди»), и нам пришлось изрядно попотеть, чтобы привлечь его в проект. — Когда он успел? — спросил я так, словно Ди был полугодовалым ребенком, засунувшим в рот игрушку. — Вечером пошел гулять по городу, выпил с местными представительницами древнейшей профессии и побежал вниз по горе — там же ужас, а не дороги! Минут двадцать пролежал без сознания с выгнутой в сторону ногой, пока его не обнаружил какой-то хиппи. Я попробовал представить эту картину: Ди лежит на мостовой, лицом упираясь в криво выложенный камень, а его левая нога смотрит куда-то в сторону. Рядом стоит длинноволосый бездомный хиппи с эмблемой пацифика на футболке и косячком в зубах. — Все оставшиеся сцены требуют его участия. — Мне даже не нужно было заглядывать в календарно-постановочный план. Я знал его вдоль и поперек. — Ты и сам понимаешь, ничего не поделаешь. Только если быстро переписать сценарий. Режиссёр посмотрел на меня так, будто я над ним издевался. Учитывая то, что учавствовать в этом проекте я больше не хотел, то начал и сам задумываться: издеваюсь или нет. — Никого на моей стороне нет! — завопил Гарольд, присутствующие подняли к нему глаза. — Все хотят, чтобы этот фильм сорвался! Иногда мне хотелось взять его за шиворот, приложить к стеночке и привести в чувства, но позитивный исход из этой ситуации извлечь было, стоит отметить, сложновато. Да и к тому же, Гарольд был типичной жертвой женского тиранического воспитания, вот он и вопит на всех, вместо явных решений топает ножкой и ждёт когда кто-то иной решит все проблемы за него, а когда в сценарии появляется женский персонаж, ищет способ его убить. К сожалению, заметил я это в его натуре слишком поздно. Когда Гарольд сбежал, я наконец присел за стол к администратору, пытаясь умозрительно распознать в нём человека, расселившего нас по номерам. Он, казалось, смутился под моим пристальным взглядом, и я заметил, что все за столом понуро смотрят себе в тарелки. Чего греха таить, я мог быть достаточно безапелляционным на площадке, но это не повод судить обо мне, как о личности. Мне стало откровенно жаль команду: они полностью зависели от неопытного продюсера, который всего-навсего пытался утереть нос своему бывшему начальству, Гарольда и меня. — Ничего страшного, — сказал я удивительно мягко. — Бывает. Я почему-то думал, что всё так и выйдет. Только предполагал, что вы, — я посмотрел на Ди, — скорее, уйдете в запой, как Майкл Бин. Морщины сошли с их лиц, и атмосфера заметно разрядилась. — Здесь невероятно вкусный крем-брюле, — заметила молоденькая девушка, отвечающая за хлопушку, — а корочка-то как хрустит! Ди попробовал крем-брюле, но судя по выражению лица, оказался не согласен с заявлением. Он задумчиво облизал ложку и обратился ко мне: — А ну-ка, господин второй режиссёр, что же теперь делать-то будем? — У меня был вариант просто отбить сцены без вас, — признался я. Поразительно, как же кардинально менялась моя манера речи, стоило заговорить с кем-то из команды. — Но выходит, что их мы как раз все и отсняли. Сидел актёр без дела, а когда пригодился, то всё. Придется брать перерыв. Будем, значит, оставшиеся четыре дня релаксировать для того, чтобы после снова вступить в строй. Ди расслабленно закинул руки за голову так, словно уже отдыхал на шезлонге: — Я точно знаю, что это всё неспроста. Бывает такое. Бывает. Знаки судьбы. Я прикинул, что они бы здорово сошлись с теткой. В памяти отчетливо сохранилась его плотная телесная жилетка из кашемира поверх иссиня черного свитера — весна только приходила в себя от свойственного ей оцепенения — брюки из белой джинсы и новые, без единого пятнышка ботинки Тимберлэнд. Ходил Ди всегда под каким-то особым наклоном, как если бы пизанской башне приделали ноги и отправили учавствовать в марафоне, но это нисколько не мешало ему в мгновение сменить образ под пределом кинокамеры. Да, я хотел бы себе такого дядю. — Ты мне кого-то напоминаешь, — продолжил он, внимательно меня рассматривая. — Точно, актёр такой был… Хёнён. Вилка, доставлявшая в рот кусочек творожной запеканки зависла на полпути. Сколько себя помню, я отвергал какую-либо причастность к Хёнёну. — Нет, — соврал я. На душе моментально стало погано. — Но… Пока он думал, я прикидывал, как уйти от разговора. — Добренького утра! — поприветствовали нас. Все намёки на мыслительный процесс Ди прервал оператор-постановщик — пухленький, румяненький молодой парень скандинавского происхождения. Он страдал дислексией и, к тому же, немного шепелявил, но для оператора то не было проблемой. По правде говоря, всё, что касалось речи, тягой для оператора не являлось. — Ничего, — тоже решил подбодрить команду он. — Как говорится, даже из жёпы есть как минимум один выход. О-как! Все неуверенно согласились.

***

Продюсер распустил группу, выкупил для Ди билет на ближайший рейс до Инчхона и, смачно причмокнув, уехал в серебристом мустанге на девяносто лошадиных сил наслаждаться оставшимися днями блаженного отдыха. Гарольд всё с тем же непередаваемым отчаянием на лице закрылся у себя в номере. Я вспомнил, как он грозился вскрыть себе вены. Но, как бы гнусно это ни звучало, и не думал его проведывать. Я снова вернулся в бар, который нашел вчера. Не бар, а жалкая пародия. Но я отчего-то всё равно пришел именно сюда и отчего-то снова заказал лонг-айленд. Выложив сотовый и портмоне из карманов (те облегчено вздохнули), я смог спокойно разместиться на стуле, чтобы бездвижно просидеть так трое суток. Бармен лет сорока в фартуке из плотного канваса с безумной скоростью взбалтывал содержимое шейкера. Помимо меня, чуть поодаль, за стойкой сидела компания из трех женщин. Они время от времени громко заливались смехом, но нисколько мне не мешали. Хоть кто-то на этой планете же должен быть счастлив. Медленно наступала ночь, и людей в баре становилось больше. Я снова заказал лонг-айленд и в этот раз точно разобрал мелодию из фонографа — «Summertime» Чарли Паркера. Именно эту композицию я любил особенно сильно. Хёнён часто говорил, что саксофон Паркера будто рассказывал в ней историю, подстать искусному оратору или даже сказочнику. Медленно потягивая коктейль, я слушал Саммертайм. Казалось, Чарли Паркер выступает прямо за моей спиной, но если я обернусь, как в мифе об Орфее и Эвридике, он исчезнет. Поэтому я не оборачивался и неторопливо пил лонг-айленд, слегка притоптывая в такт. И тут вдруг краем глаза заметил, что в бар зашел вчерашний кореец с той же компанией. Невозможно не эффектно войти под Чарли Паркера — это всегда катарсис, всегда акцент. Сегодня на нём была свободная майка, удачно подчеркивающая форму трицепсов и простые джинсы. Наши взгляды снова пересеклись, и он снова мне мягко улыбнулся, как если бы мы знали друг друга, по меньшей мере, с дошкольного возраста. От этого на сердце стало на толику теплее. Когда мелодия затихла, я заказал второй коктейль и, протягивая несколько евро, попросил бармена поставить «Летнее время» ещё разок. Лонг-айленд сменился на простой бурбон, за тем в ход пошел бренди. Градус повышался, а я перестал считать, сколько за всё это придется заплатить. — Ты дважды поставил «Саммертайм», — раздалось слева, когда я, прикрыв глаза, рассеяно думал о тех временах, в которых мы с Хёнёном слушали дедовские пластинки. — Нравится Птица? Он говорил на безупречном английском, ни намёка на акцент. Вблизи полуночный незнакомец оказался на несколько дюймов ниже меня и ладони его, тут уже не поспоришь, были совсем небольшими. — Не фанат Паркера, но его игра никогда не надоедает, — ответил я. Да… Если пересечься взглядами с определённым человеком несколько раз, можно смело расчитывать на развязку безмолвного контакта. Я не стал бы гордиться своими прошлыми сексуальными похождениями и опытом, который, подобно стали, закалился на их фоне. Но даже человек до ужасного невнимательный заметил бы: ни один гетеросексуальный мужчина не стал бы смотреть на другого так, как это делали мы. — Ты ведь кореец? — поинтересовался он и, получив мой кивок, представился. — Чимин. — Чонгук. Я пожал его руку в ответ, пытаясь понять разницу в размере наших ладоней, но за пеленой набежавшей хмели то было практически невозможно. — Чон? — спросил он, и я тут же сощурился, как уличенный в хитрости. Чимин замахал рукой на все мои тщетные попытки представить, откуда он мог меня знать. — Я просто предположил. Я иногда бываю хорош в угадывании фамилий и наименований. Но… — он перешел на корейский и простодушно пожал плечами. — Я угадал, так? — В яблочко, — подтвердил я, стараясь особо не тешить его самолюбие. — И чем ты занимаешься, Чон? Стоило признать, слышать родную речь было приятно. Прямо как затерянному после крушения на острове — гудок обнаружившего его корабля. — Режиссёр. Время от времени. — Ух ты, выходит, ты фильмы снимаешь? Чимин подсел ближе, расположил локоть на краю стойки и был уже полностью повернут ко мне корпусом, чтобы точно дать понять — ему интересен диалог со мной даже больше, чем собственные планы на ближайший месяц. Так бывало нередко, стоило сказать, что имеешь отношение к киноиндустрии. Но его заинтересованность не походила на то, что мне приходилось видеть раньше. Ему просто нужна была тема для разговора, в которой он был бы в равной степени заинтересован и не более. Как минимум на парня, выпрашивающего место в шоу-бизнесе он был не похож. Я вспомнил своё незавидное положение и потому как можно бесстрастнее произнес: — Сам давно ничего путного не снимал. — Реклама? — Заказные короткометражные проекты, второсортные шоу и сериалы. — Тяга создать шедевр? — Чимин без издевки ждал ответа. — Не знаю. Создание фильма на самом деле не такое увлекательное занятие, как кажется. Фильм живет идеей его создания, а не самим процессом. Так мне кажется. И с каждым разом требования к себе и к творениям повышаются — я не могу снимать хуже, чем раньше, но и меньше, чем раньше снимать не могу тоже. А, как известно, чем выше ожидания, тем отчетливее разочарования и осторожность. Я разговорился. Алкоголь всегда ослабевал работу фильтра, связывавшего разум и язык да и, к тому же, на мне были не одноразовые тапки, а Найки из ретро-коллекции модели эйр-форс. Моя самооценка возросла до небес. — Прости, — выдал я с легкой усмешкой. — Меня понесло. — Нет, продолжай, — Чимин поманил меня ладонью. — Я подсел не для того, чтобы глупо молчать несколько минут и неловко разбрестись. Своей пьяной головой я пытался прикинуть: не будет ли мой следующий вопрос опрометчивым, но терять мне было, по сути, нечего: — Ты хочешь ещё чего-нибудь выпить? Я угощаю. Своим «С радостью» Чимин смахнул несколько булыжников с моей души. Я заказал бармену еще один бокал бренди и лонг-айленд и продолжил: — Второй режиссер на площадке — самый безжалостный сквернослов, на котором, как на черепахах в древней теории мироздания, держится весь съёмочный процесс. Я выходил вторым ради опыта, даже зная, что не получу ни лавров, ни почета; даже зная, что, возможно, центр поддержки кино не даст этому фильму ничего. Но я любил кино, жил им и хотел сделать для индустрии нечто большее, чем пару одноразовых комедий. По крайней мере, я считал так раньше. Чимин придавил трубочкой дольку лимона, которую ему все же подсунули, ко дну бокала: — Впервые слышу о такой должности. А режиссёр что делает? Перед глазами предстал образ Гарольда в безвкусной водолазке, и я поспешил от него избавиться: — Фокусируется на фильме, подбирает художественные решения с главами департаментов и репетирует с актерами. — Выходит, ты авиадиспетчер? — спросил Чимин. — Сам к самолетам прямого отношения не имеешь, небо не рассекаешь, но, случись недочет, и виноват ты. — В таком ключе я ещё не думал, но, выходит, что так, да. Я попытался представить, чем мог бы заниматься Чимин, но в голове всё смешалось, и я решил спросить прямо. — Профессиональный путешественник, — представился он и, подумав, добавил. — Время от времени. — Экскурсовод, туристический агент, экстремал для маркетинговой кампании Рэд-булл? — Для режиссёра ты какой-то непроницательный, — голос его понизился и прежде высокий и игривый стал звучать мужественно и серьезно. — У меня есть клиентская база, которой я провожу лучшие уикенды и путешествия. А на досуге пишу туристические рецензии для блогов и сайтов. — И кто твой самый известный клиент? Чимин наклонился ко мне ближе — теперь мы были в нескольких дюймах уже друг от друга. На таком расстоянии он показался мне отчего-то очень мягким. Выдержав уместную паузу, он шепнул имена известных политических деятелей, от которых даже у меня (человека искушенного) слегка отвисла челюсть. Я заказал себе минеральной воды со льдом. Чимин удивительным образом переносил меня из одной темы в другую. Мы говорили о драматургии, джазе, недавно прочитанных романах и провели за разговором небывалое для меня количество времени — около полутора часа. — Ты выглядишь вымотано, — сказал он под конец. — На это и установка. — Тебе надо отдохнуть. Всё, вот она — кульминация картины с высоким рейтингом, за которой последует животрепещущий финал. Я наклонил голову набок: — И что ты предлагаешь? На что Чимин меня в который раз удивил: — Давай рванем на берег моря. Нет, конечно, можешь ехать в одиночестве. Я могу составить тебе подробный план так, чтобы ты отдохнул наилучшим образом от всего мира. — Интонация падала и вздымалась, Чимин играл словами и моим вниманием. — Но мое присутствие ещё никому не вредило. — А как же твои друзья? — Я кивком указал на компанию, по-прежнему общавшуюся в противоположной стороне бара. За всё это время они ни разу не обратили на нас внимания. Может, они были его прикрытием? — Они мне не друзья, — подтвердил мои домыслы Чимин. — Так — знакомые. К тому же, собрались на второсортный рок-фестиваль, а я такие мероприятия страх как не люблю. Или ты таким образом меня хочешь отвадить? — Нет, ни в коем случае. Я буду только рад. — Отдохнем, — он мечтательно поднял взгляд к потолку, но тут же спохватился. — Только я не предлагаю тебе курортный роман. Всё цивильно. — Жаль, конечно, но без проблем. А почему? У тебя есть кто-то? — Нет. Я не успел и глазом моргнуть, как Чимин нашел нам подходящий домик в сотне метров от бирюзового побережья Капутан в Канкале с видом на горы. Мы без моего же ведома договорились встретиться вечером следующего дня, сесть на арендованное авто и рвануть в объятия беззаботности.