Ночи в белом сатине

Когда я проснулся, Чимин снова был на пробежке. Меня посетила бредовая мысль тоже нацепить латексные шорты и пойти бегать по улочкам Канкала, но, к счастью, она меня быстро покинула, и, открыв банку холодного молока, я вышел на веранду. Мимо снова прошла семья туристов с надувными матрасами. Мать по пути отчитывала детей на чем свет стоит, отец безучастно ковырялся в сотовом. Женщина резко вскрикнула — на большой скорости перед ними проехали две молодые девушки на мопедах, за ними гналась такая же пара парней. Вчетвером они гоготали, как молодые гуси, и выкрикивали что-то на местном диалекте. Черный кот, словно искусный канатоходец, блуждал по забору взад-вперед, посматривая им вслед. А я — на его лоснящуюся шерсть. Одним словом, идиллия. Взгляд упал на блестевший в солнечных лучах капот Рено. Я допил молоко, закрыл дверь на ключ, спустился и, порывшись в мануале, не без кряхтения починил несчастный кондиционер. — Что делаешь? — раздался голос Чимина со стороны правой дверцы. Он стоял наклонившись во внутрь салона, для балансировки держась рукой за крышу. С подбородка отчетливо стекали капли пота. — Спасаю нас от пиротерапии. — Здорово, — прокомментировал он. — А я записал нас в небольшую поездку. — Без экстрима, я надеюсь. — Такой тебе должен понравиться. Я убрал инструменты в бардачок, закрыл его, и мы вылезли из машины. Солнце, как обезумевшее, швыряло из космоса потоки жара прямо нам на затылки. — Хоть эти вещи и не связаны, — начал я, — но пока я копался в кондиционере, я пытался представить, где ты живешь. Мы договорились без адресов, да… Но должна же быть точка на планете, куда ты рано или поздно возвращаешься из своих путешествий? Чимин вытер тыльной стороной ладони пот: — У меня небольшая квартира в провинции в получасе езды от Сеула. После того, как мама сбежала, я продал нашу квартиру на Сондоне, на треть от выручки купил новую — с видом на рисовые поля, а остаток положил на депозит в банке. Разговор прервало гудение автомобильного двигателя, остановившегося вдоль нашего забора с другой стороны. Из серебристого Фиата вышла небольшая семья — отец, мать и двое сыновей погодок. — Гуд морнин, нейборс, — поприветствовал он нас, неким образом распознав в нас соседей. Мы поздоровались в ответ. — Он похож на Педро Паскаля, — заметил Чимин, провожая взглядом отца семейства. — Что-то есть, да. Конечно, Педро Паскалем он не был. Семья собрала свои пляжные принадлежности и, пройдя за наш забор, вошли во вторую часть дома.

***

К порту мы подъехали к девяти. Чимин указал на трехуровневую яхту цвета морского жемчуга. На бочине было курсивом выгравировано название — «Allure». Самое стандартное название для перламутровой яхты высотой в три уровня. На корме нас пометили как прибывших и прописали снять обувь и сложить её в контейнер. Дородный бородатый мужичок с завитыми усами представился капитаном и пожелал нам удачного плавания. Мы с Чимином поблагодарили его и отправились наверх выбирать себе лежаки. Чимин подошел к краю левого борта и посмотрел в воду: — Саммертайм, смотри! Я подошел к нему: в воде меж реек солнечного света плавала крупная черепаха. Среди редких морских водорослей и косяка невзрачных рыб она плавно заворачивала то вправо, то влево, а затем нырнула под палубу и скрылась из виду. — Только подумай, — благоговейно выдохнул Чимин, — в любой точки океана черепаха знает, где она находится и может вернуться на тот же пляж, на котором родилась. То есть, у них внутри персональный компас. — Поразительно, — согласился я. Я вернулся на лежак, а Чимин принялся ходить по кругу, рассматривая пришвартованные рядом судна, поднимавшихся к нам людей и море в поисках, надо было полагать, той самой черепахи, а, может, сразу нескольких. Если чего-то очень долго ждать, оно рано или поздно явится. И когда яхта заметно запрудилась народом, мы отплыли от порта. Несмотря на всё это «очарование» кругом, я смотрел только на Чимина. Рядом с ним стояла семейная пара с ребенком. У женщины были насыщенные рыжие волосы и крупные солнцезащитные очки, лысый моложавый мужчина обнимал её за плечи, а мальчик, совсем как Чимин привстав на носочки, смотрел вниз. Мимо проплыл невысокий полосатый маяк, размещенный на искусственном взморье. Чимин ненадолго повернулся ко мне, будто бы проверяя — на месте ли я, не спрыгнул ли ещё. И, обменявшись со мной улыбками, отвернулся. Ветер трепал ему влажные волосы и рубашку, знакомя море с его ключицами и вереском на груди. Наверное, он оборачивался посмотреть: смотрю ли на него я. Около двадцати минут мы плыли в неизвестном направлении, отдаляясь от Канкала. Я сложил руки под головой и думал над тем, что нужно сделать по возвращении в Сеул. Первым делом надо сдать отчет о съемках и составить график к выздоровлению Ди. Надо собрать и сдать пальто в химчистку, съездить к Йерим, закупить и заморозить сливы… — А вот и наша небезызвестная остановка, дамы и господа! — звонко разнеслось по палубе. Я приподнялся, пытаясь привыкнуть к неустойчивой реальности. В ней Чимин терпеливо ждал моего согласия спуститься с ним в воду. Мы снова оказались на корме. Чимин помог мне надеть крупные очки для подводного плаванья, я снарядил его ластами. Он сделал шаг по направлению к воде, и уже спустя полсекунды в кристаллическом море можно было увидеть, как он прямо опускается вниз, оставляя за собой столб крошечных пузырьков. Я медленно спустился следом. Мы разглядывали скалы, указывая друг другу то на рыб, то на ежей, то на неказистых морских огурцов, затаившихся в выемках. Вертеться на одном уровне с рыбами у Чимина с его натренированными легкими выходило многим лучшем, чем у меня, курильщика с девятилетним стажем. Я отплыл в сторону, пока Чимин стремительно, как если бы имел моторчик, носился меж скал, и представил себя ежом или морским огурцом, который просто лежит на неважно каком камне в неважно каком водоеме. Надо мной бы расплывались неустойчивые солнечные блики, мимо то и дело сновали рыбы, а ещё выше перебирали своими лопастями моторы лодок и яхт. Время от времени бы оттуда выпрыгивали люди и подплывали ко мне, чтобы посмотреть: что же это такое — морской огурец? Но раздосадованными уплывали бы прочь. По ночам я бы крепко спал, а с утра всё повторялось вновь. И так длилось бы долго и долго. Я почувствовал касание в области лодыжки — Чимин тянул меня к себе. Я подплыл для того, чтобы заглянуть в его ладонь, которую он мне активно демонстрировал. Внутри было несколько крошечных крабиков с домами-ракушками на спинах. Я показал ему большой палец, и Чимин будто только этого и добивавшийся перевернул ладонь. Крабики и их домики полетели вниз, к морскому дну. Да… оказаться одним из них мне бы уж точно не хотелось. Через полчаса нас подозвали на яхту. Мы взобрались на борт, ополоснулись и подошли к самому носу коробля. Острый нос разрезал синее море так же, как острый канцелярский нож разрезал бумагу. По обе стороны вода пенилась и расплескивалась. Грохотал мотор. В вышине чайки пикировали и взмывали вверх, обгоняя сам ветер. Время от времени они застывали в полете и казалось, что они были тоже вырезаны из бумаги и приклеены к небу. — В такие моменты непременно надо кого-то обнимать, — сказал Чимин, опираясь на леер. — Когда смотришь с мостика или палубы корабля на обнимающихся на носу, на душе становится легче. — Как в Титанике? — спросил я. — Нет, как в самой обыкновенной жизни. Я приобнял его, и Чимин положил голову мне на плечо. Гора медленно надвигалась на нас, но мы крепко держались друг за друга, и ни одна стихия не могла нам противостоять. — Наша команда зовёт всех на обед! — снова нарушил нашу гармонию капитан. Нас разместили с той самой семьей, что стояла рядом с Чимином во время отплытия. Вблизи мужчина и женщина ещё меньше были похожи на пару. Она — рыжая англичанка средних лет, он — молодой толстячок восточной внешности. Как и следовало ожидать, не успели нам подать салат, как Чимин уже во всю с ними общался: — Как вы познакомились? — Я учился на специальных курсах по повышению квалификации для специалистов по обслуживанию гостей в Шеффилде, — гордо произнёс он. Мне понравилось, как он подметил каждый нюанс своего академического путешествия. — Там мы и познакомились с Беатрис. — Здорово, — прокомментировал Чимин, мельком взглянув на ладонь мужчины на веснушечном плече Беатрис. — А вы долго вместе? — спросил он, наверное, вдохновленный нашими с Чимином объятиями на носу корабля. — В Корее как обстоят с этим дела? Я моментально залился краской, благо было жарко и никто этого не заметил. Так как обращался он к Чимину, я сделал вид, что не понял вопроса и уткнул невидящий взгляд в окно. В небольшом иллюминаторе гордо возвышалась торчащая из воды одинокая скала. — Мы вместе уже почти девять лет, — начал бессовестно заливать Чимин. — Познакомились в школе — один раз даже подрались на лестнице, в ходе чего я сломал обе ноги. С того момента он влюбился в меня по уши. — Неисчерпаемая фантазия. На лице пары бушевала буря неописуемых эмоций: от злобы и сострадания до восхищения. — Очень настырный парень. В конституции Кореи об этом ни слова. То есть, конечно, обществом порицается, но и умеренно демонстрировать свои чувства мы можем. — Это он скромничает, — вдруг вклинился я, сам не до конца понимая зачем. — Когда дело доходит до общественных мест, его просто не угомонить. Чимин, словно мамочка на детском утреннике, гордо посмотрел на меня. Смутить его не вышло. Сплошные провокации. — А-а, — протянул мужчина и отвернулся. Весь остаток обеда мы провели молча.

***

— Вот на что я тебя подписал. Темнота, некогда царившая между ладонью Чимина и моими глазами, рассеялась, и взору открылась вторая по счету остановка. Вдоль береговой линии покачивались на воде гидроциклы и аквабайки самых разных годов производства. — Ты катался когда-нибудь? — спросил Чимин. — Было дело. Но в тот единственный раз мы договорились погонять без прав. — Я не спрашиваю про права, — деловито заметил он. — Хочешь или нет? — Хочу. Чимин зашел к прокатчикам под тент из некогда белого, но уже безбожно пожелтевшего терпаулинга и уговорил их за небольшую плату дать нам возможность чуток покататься. Нам выдали вымученные жилеты и браслет с чекой. Но только один. Садиться за управление Чимин отказался. Я забрался на новенький гидроцикл, подвел чеку под диск и на байкерский манер произнёс: — Залезай, детка. Опустившись позади, Чимин сцепил руки чуть ниже моей груди, и мне отчего-то показалось, будто я нахожусь в полной безопасности. На малом ходу мы объехали буи и оказались в открытом море. Я спросил у Чимина, готов ли он и, получив подтверждение, потянул рычаг газа на себя. Гидроцикл сначала несмело громыхал, но уже спустя секунду взбудоражился и рванул вперед, как запущенный космической зонд. За нами поднималась высокая струя бешено выбиваемой из механизма воды. И мы буквально летели над морем, лишь едва касаясь его днищем гидроцикла. Спустя три минуты мы отплыли так далеко, что суша превратилась в ирреальный пейзаж, нарисованный дерзкими мазками. Еще какое-то время позади нас писала круги Беатрис, но и она вскоре обратилась в крошечную каплю. Мне казалось, что можно вот так запросто вдвоем рвануть к самому горизонту и раствориться в легкой линии, разделяющей бытие с небытием. И все бы ничего. Если бы я вдруг не ощутил ошеломительное отсутствие Чимина за спиной. Сердце поднялось к горлу, претендуя на место кадыка. Я резко затормозил, да так, что чуть не перевернулся вверх дном на гидроцикле и аккуратно пустился обратно. Как бы жутко это ни звучало, но на расстоянии пяти метров из воды вытянулась голова и жутко засмеялась. Как оказалось, Чимин намеренно расцепил руки и самоотверженно отдался на распоряжение судьбы. — Ты ненормальный! — выкрикнул я, — Безрассудный. Но он хохотал так, что я и не знал: плакать мне или смеяться.

***

Накатавшись вдоволь и вернувшись на судно, Чимин уснул с раскрытой на половине энциклопедией на лице. Если смотреть на него сверху, то казалось, что вместо головы у него книга — «Энциклопедия скандалов: От Байрона до наших дней». Безрезультатно пытаясь представить, где бы в таком случае у человека-книги были бы глаза и рот, я раскрыл над Чимином зонт, снял с лица скандалы, убрал их в сторону и пошел гулять себе по яхте. Размяв как следует конечности, я остановился у кокпита, по которому бегали дети и чуть поодаль, за штурвалом, сидел капитан. — Нравится? — спросил он у меня. — Да. — Я плаваю почти каждый день уже тридцать два года, — провел он по усам, как бы вытирая их. — Как женился, так и началось. В море, конечно, не так опасно, но однажды я видел, как в воде образовалась огромная воронка. Совсем близко. Я смотрел в бездну, в неизвестность, туда, куда всё закручивается. Говорят, при таком явлении, находясь рядом, выжить практически невозможно. В такие моменты начинаешь думать, правильную ли ты прожил жизнь и насколько это неважно, окажись ты в воронке, — капитан резко переменился в лице. От суровости не осталось и следа. Теперь он снова был жизнерадостным полным мужичком с усами. — Вот, возьмите. — Мне передали рекламную брошюру рыбного ресторанчика. — Часто бываете на море? — Нет, к сожалению, — сказал я. — Ничего! — капитан откашлялся и утробно засмеялся. — Сейчас самое время быть здесь. Было видно: у него есть море, и у моря есть он. В какой бы передряге капитан ни оказался, оно обязательно вынесет его на берег. И капитан, и море это знали. Это знал и я, их случайный наблюдатель. Находясь в воде, с обратной стороны от берега, нам открывался вид на колоссальные возвышенности, горные хребты и скалы, начинавшиеся не где-то там, а сразу с линии суши. И оттого даже в голове не укладывалось: как тысячи лет назад здесь смогли образоваться поселения. Как ни посмотри, горы груженными верблюдами несли на себе наши тайны, страсти и горести. И это не они были частью нашей жизни, а мы — их. Но я не мог наслаждаться всем вдоволь. Только стоило во мне зародиться чувству радости от соприкосновения с этим миром, как тупой рубящий инструмент тут же крошил его в пыль. Вот Чимин, с другой стороны, смог преодолеть этот незримый барьер. Он собрал всю любовь и нежность, пылившуюся в его сердце и отдал той реальности, которая его приняла. Когда я поднялся, Чимин уже проснулся и сонно растирал веки. На его щеке остался крохотный красный след от сеточки лежака. Жесткие волосы стали непослушными и слегка торчали в стороны. Яхта «Очарование» подплывала к порту Канкала. — Поужинаем? — спросил я, показывая ему брошюру рыбного ресторана.

***

В фиш-хаусе я заказал судака, а Чимин — сибаса. Нам подали устриц, мидии и нескольких добротных кальмаров в кляре. Кальмары Чимину не понравились. Мы заплатили, распрощались с персоналом и поехали в сторону дома. — Знаешь, что я понял, пока мы ужинали? — спросил Чимин, когда мы въезжали на самую забитую улицу города. — Все люди — это кальмары в кляре. Я смотрел на вереницу машин, тянущуюся до самого поворота: — Да, звучит правдоподобно. Рено постепенно влился в плотный трафик, и мы встали посреди узкой двухполосной дороги меж пальмами, барами и сувенирными лавчонками. — Нет, ты только подумай, — продолжал он. — Если кляр выглядит сомнительно, то и кальмар наверняка уже подпорчен. Если кляр кажется вкусным, то ещё не факт, что таким будет кальмар. С другой стороны, кальмар может быть свежим, но не соответствовать твоим вкусовым предпочтениям. Пока мы думали о кальмарах, стоявший позади кабриолет пытался объехать меня по встречной полосе. Ехавшие в обратном направлении машины остановились перед ним. Образовался затор похлеще прежнего. Поднялся шум, Чимин демонстративно закатил глаза и откинулся в кресле. Водители принялись сдавать назад. Вскоре сидевший в кабриолете поравнялся с нами, с черепашьей скоростью пробиваясь вперед. Чимин посмотрел на него, как посмотрел бы на до смерти доставшего его клиента, и небрежно сказал ему что-то на местном языке. Да так, что у того глаза на лоб полезли. Он нырнул в образовавшуюся выемку перед нами и поднял крышу. — Что ты сказал ему? — спросил я. — Спросил, трудно ли ему живется без мозга. Я гордо хмыкнул и вывернул из пробки в первый попавшийся карман. — Интересно, а он какой кальмар? — я высказал искреннюю озабоченность. — Которого съел кашалот. Заиграла следующая песня — «Caruso», Лучано Паваротти. Чимин откровенно наслаждался дорогой, с любопытством рассматривая вид за окном. Ему нравилось просто так следить за тем, как мир вокруг него вздымается своей первозданной красотой и как люди умело встроили в нее свой незамысловатый, неспешный быт. Наверное, он даже думал, как проживает здесь всю оставшуюся жизнь: закупается в Мигросе, ест авокадо, прыгает со скалы и проводит туры для чопорных британцев. И я подумал, что еду по этим улицам исключительно ради него. Ради того, чтобы он мог мысленно прожить эту жизнь. Пропетляв ещё в тридцати метрах над нашим домом, мы остановились посреди широкой дороги, обвивавшей недостроенные виллы и отдельные гостиничные комплексы. Я хотел проверить свою теорию. — Не хочешь попробовать? — спросил я, устанавливая рычаг коробки передач на нейтральный режим. Чимин медленно перевел на меня взгляд: — Что, поводить эту тарантайку? — Угум. — Я пожал плечами. — На таких дорогах? — Здесь нет пробок, и я починил кондиционер. — Ты и сам тут с трудом ездишь. — Дело ведь не в пробках, да? — спросил я. — Вот значит как… — Чимину явно не понравилось мое довольство. — Хочешь покопаться в моих страхах? Хитрый какой. — Я же спрыгнул с обрыва. — Не ради меня же. Я снова пожал плечами. Иногда людей это жутко выводит из себя, но я ничего не мог с собой поделать. Около минуты Чимин боролся с нерешимостью, а затем всё же нехотя согласился, вышел и медленно обошел автомобиль со стороны капота. Я сел на пассажирское, он — за руль. Когда он неуверенно положил правую ладонь на рукоятку, я, признаться, немного трухнул. — Ты же всё помнишь, да? — спросил я с опаской. — Да, поставить на «Драйв», разогнаться и в обрыв. — Ты ведь любишь прыжки с высоты, — невесело заметил я. — Просто расслабься, держи ногу на тормозе. Всё покроет страховка. Даже если здесь кто-то и проедет, то нестись не будет. Тут все так же с поджатым очком передвигаются. Мы неуверенно и даже как-то жалко тронулись, затем резко остановились и после тяжелого Чиминового вздоха поехали снова. Спустя пару минут он сориентировался, и мы уже вполне прилично ехали по серпантину. Я немного откинулся в кресле. С другой стороны: ну, разобьем мы в дребезги это несчастное Рено Логан и что? Всё равно две сотни баксов за страховку я уже отдал. Ну, вылетим мы в обрыв — да, неприятная ситуация, но чему быть, того, как правило, не миновать. Когда я открыл глаза, мы уже ехали в городе — преследовали тягостно ползущий Рав-четыре. — Вот к чему этот знак «В машине дети»? — негодовал Чимин. — Так и вижу: товарняк теряет управление и летит на несчастный рав-четыре, но видит этот знак и, резко всё стабилизируя, проезжает мимо без каких-либо проблем. Я позволил себе с важным видом включить инструктора: — Мне кажется, тебя должна волновать дорога, а не наклейки на окнах чужой машины. Их, в любом случае, уже отменили за ненадобностью. Мы завернули за магазином бытовых приборов и взобрались по улице, что упрямо тянулась вверх. Чимин остановился под углом в нехилые пятьдесят градусов, и тут у меня всё же защекотали нервишки. В конце концов, кругом были люди, а убивать кого-то в планы, насколько помнится, не входило. — Непруха, — с досадой сказал Чимин, — у меня же главная. — Ты зря остановился, — согласился я. — Я это понял. — Нет, — мой голос дрогнул, — еще не понял. Мы пропускали машину, ехавшую по серпантину. По логике, остановившись, Чимин был прав, но по факту знак поставили, очевидно, неспроста. Я проверил ремень безопасности и схватился за рукоять над окном. Когда чужой автомобиль проехал, и Чимин отпустил тормоз, Рено резко и бесконтрольно полетело вниз по склону. Готов поклясться, я увидел, как моя душа вырывается из тела, оставаясь на вышине, пока мы летели в противоположном направлении. — Тормози! — заорал я, и Чимин с грохотом придавил педаль тормоза. Мы со скрежетом зависли прямо перед верандой небольшой кофейни, в каких-то нескольких сантиметрах от ограждения. Люди испугано повыскакивали с неё и загнано на нас таращились, то было понятно. — Давай ты пересядешь? — судорожно спросил Чимин. Он не на шутку испугался. — Пересядешь, да? Я так не могу. Я поднял свое кресло и повернулся к Чимину: — Я не уверен, что это хорошая идея. Послушай, вдохни поглубже. — Чимин вдохнул. — Выдохни. — Он выдохнул через тихий всхлип. — Теперь поверни руль чуть правее, резко вдави педаль газа и никого не пропускай. Я положил свою руку на руку Чимина, до белых пятен сжимавшую рычаг. Он кивнул мне и в точности проследовал инструкции. Мы с ревом разогнались и спустя несколько секунд оказались на возвышенности в горизонтальном положении без особо опасных отклонений от нормы. Чимин включил аварийную сигнализацию и остановился у края дороги. Его маленькие ладони, опущенные теперь на колени пробивало мелкой дрожью. Он повернулся ко мне и обнял, уткнувшись лицом в плечо. Мне казалось, что он сейчас заплачет, но Чимин лишь перевел дух, отстранился, отстегнулся и вышел из машины. После такого потрясения мир вокруг казался ненастоящим. Потерянно рассматривая стык между дорогой и горой, я услышал его: — Думаю, на сегодня с меня хватит. — Ты отлично справился. Больше мы друг друга ни на что не подталкивали.

***

Ночью жизнь кипела во всю. Туристы вплотную перебирались вдоль заведений и магазинов ювелирных украшений, прямо как анчоусы в косяке. В одном из них я приметил нашего соседа с женой, а рядом — их незаинтересованных сыновей. — Днем сложно поверить в то, что в городе находится столько народу, — заметил Чимин. Выйдя на главную городскую площадь, мы зашли в первое попавшееся заведение. Нас достаточно нехотя обслужили, и я заметил, как Чимин сделал некую заметку в Трипадвайзере. — Главное, чтобы сюда не въехал кто-то без прав на автомобиле, — пошутил я, на что Чимин снова закатил глаза — уже в рекордный — второй — раз за день. Я оглядел площадь и задержал взгляд на бездомном у подножья муската. Мужчина, разинув рот, усердно и даже с некоторой виртуозностью двигал в воздухе языком. Могло показаться, что он вел разговор (как минимум с самим собой), но при этом от него не исходило ни звука. — Посмотри, — обратил я внимание Чимина на загадочного представителя местного населения. — Интересно, что у него в голове происходит? Чимин посмотрел на указанную цель сначала безэмоционально, но затем губы его поджались, как у затеявшего шалость мальца: — Делает кунилингус невидимой женщине. Мы с ним отвернулись, пряча улыбки, норовившие перерасти в громкий и неприличный смех. Чимин не сдержался и издал звук, похожий на произношение букв «Ч» и «Щ». Я уже приметил за ним эту своеобразную манеру смеяться: — Ты крайне интересно смеешься. — Это у меня от мамы. Эдакий эквивалент нормальному смеху, как сахарозменитель — употреблять можно, но наслаждения не приносит. Я уже очень давно не слышал, чтобы она заливисто смеялась. Со смерти отца — ни разу. Слушай, Саммертайм, ты сам-то боишься смерти? — В целом… да. Но уже не так, как раньше, — я вынул зажженную палочку корицы из своего коктейля. — Я не верю ни в концепцию рая и ада, ни в реинкарнацию. Я вообще, если честно, мало во что верю. Только в простые мирские явления, доказанные временем. Вероятнее всего, мы уйдем в тот же мир небытия, из которого пришли. Когда-то у меня было всё, и я так боялся это потерять, был в постоянной спешке и погоне за идеалами. Сейчас всего у меня уже многим меньше, но и о смерти я не грежу. — И я так думаю — человек боится смерти, когда ему есть, что терять. Мы разделались с напитками. Приятная хмель накрыла вуалью рассудок. Это было особенно видно по Чимину: щеки покраснели, а губы расплывались в улыбке прирожденного хитреца. — Знаешь, чего я хочу сейчас? — спросил он. Я не спешил с ответом. С Чимином, как на минном поле — никогда не знаешь, где произойдет взрыв. — Инжира. Пойдём поищем его. Мы включили фонарики своих мобильников и принялись рыскать по темным улочкам Канкала самый обыкновенный инжир. Хотелось заговорщически повторять: «Инжир, выходи». «Выходи, инжир». Но, что-то мне подсказывало, что подобные инсинуации вряд ли сработали бы. Без сомнений, любой увидевший нас человек подумал бы, что мы умалишенные. Подходя к вилле, мы могли похвастаться встреченными на пути сухопутной черепахой, девятью пустынными ящерицами, вараном, каштановыми ростками и зябликом. Если обобщенно, всем, кроме инжира. — Давай устроим себе легкий пикник у бассейна? — предложил я взамен.

***

Когда мы вернулись к себе и полные впечатлений рухнули на диван, позвонила Йерим: — Баунти, у нас тут настоящий ступор. — Снова? — хотел без издевки спросить я, но, конечно, не получилось. — Нас пригласили на цветную вечеринку, — сказала она так обреченно, будто делилась плохими новостями. — Я думал, такие вечеринки уже неактуальны. — Мы выбрали на свою голову бордовый цвет. — У меня здесь сидит эксперт, — произнёс я под воздействием гениальной, как мне показалось, идеи. — Пусть он вам поможет. Чимин замахал руками, как бы прогоняя мою идею прочь. Но телефон уже лежал на подушке прямо перед ним. — Приветствую, — сказал он. — Меня зовут Чимин. Чонгук держит меня взаперти, помогите. — Вы тоже юморист, я так посмотрю. — Йерим, наверняка, и не надеялась, что я говорю серьезно. — Не без этого. — Чимин ногтем указательного пальца оттянул край чехла и наконец взял его в руки. — У вас нет идей для вечеринки? Бордовый цвет это, в первую очередь, город Бордо во Франции и вино, которое они изготавливают. Пусть члены вашей группы мнут ногами виноград. Это будет имитация. А ваш муж… — он осекся. — У вас ведь есть муж? — Йерим уклончиво подтвердила наличие Намджуна. — Он якобы зачерпнет оттуда вино и разольет присутствующим по бокалам. А? — Мы хотим феерии, — донеслось из трубки. — Тогда оденьте одного из ваших людей в желтый костюм и подсадите к желтому столу во время постановки, — тут же выдвинул альтернативный вариант Чимин. — Когда наступит кульминация, выведите его в центр зала и от имени бордовой команды начните хлыстать бедолагу по спине. Крики, стоны, злобный смех, а из-под костюма льется бордовая кровь. Складывалось такое впечатление, будто сам Чимин искренне верил в успех придуманной им экзекуции. Почти минуту Йерим молчала. Сказав, что первая идея ей понравилась многим больше, она поблагодарила нас и попрощалась. Чимин пришел в себя и недоуменно на меня посмотрел. Я вкратце поведал ему о том, кто такая Йерим, добавив: — У нас относительно небольшая разница в возрасте — шесть лет. Она пришла в семью в восемнадцать и сразу родила сына, помогать следить за которым иногда отправляли меня. Мой младший брат уезжал в деревню к деду, а я — к ней. Подумать только, она была ещё подростком. — Я встал с дивана и направился к холодильнику. — Сейчас она единственная, кто принимает меня полностью и безоговорочно. — Баунти… — произнес Чимин так, словно пробовал одноименную сладость на языке. — Почему Баунти? — Да хрен его знает, если честно. Мы аккуратно разместили в корзину прошутто, брускетту, сыр, бутылку перрье и спустились на летнюю кухню. Чимин вытер со стола, я притащил удлинитель и подключил дополнительный светильник. Краем глаза я заметил, как что-то черное проскользнуло меж стульев и нырнуло под книжный стеллаж. — Смотри, кто пришел. Чимин опустился перед полками и с трудом поднял кота на руки. Со стороны казалось, что тот весит несколько десятков с лишним килограммов. — Толстенький какой, — заметил Чимин со всей заботой мира. — Мы назовём тебя Жирок. Мы отпустили животное и принялись за своеобразный пикник. Жирок с удивительной лёгкостью, словно взлетевший в небо воробей, подпрыгнул на одну из полок и разместился там. — Кем бы ты был, если бы не режиссером? — спросил Чимин. — Я-то понятно. А ты? — Сценаристом. Да, пробег небольшой… или писателем. — Ты говорил, что у тебя кризис. Какой ты вообще видишь идеальную историю? Я попробовал перебрать в уме самые горячо любимые фильмы и книги: — В моем понимании история идеальна, когда сложно понять, о чем она: о любви, о ненависти, о принятии или об отторжении. То есть, ты точно знаешь, о чем она, но сказать не можешь. Дело не в количестве сюжетных линий или насыщенности событиями, а в морали. Понимаешь? Чимину необязательно было отвечать. Я просто знал, что он меня понимает. — Мне кажется, — задумчиво начал он, — идеальная история — эта та, которая трогает тебя до глубины души. Задевает те струны, посредством которых написана именно твоя песня. Понимаешь? — И я понимал. Заиграла «Take Five» квартета Дейва Брубека. Мы с Чимином закивали в такт. Нет ничего приятнее, чем слушать песню, которая нравится всем присутствующим, и в одинаковой степени ей наслаждаться. — Когда я слышу Тэйк Файв. — Он своим отрешенным видом напомнил мне Хёнёна. — Я всегда представляю крохотный джаз-клуб в Новом Орлеане. Мужчины в полосатых костюмах, женщины в платьях-чехлах и шляпках-клош с длинными боа вокруг шей. Все зажимают мундштуки, сверкает в свете прожекторов портсигар. Люди пьют портвейн и густые десертные вина. А что… — он вернулся в действительность. — Очень хорошая атмосфера для сюжета. Вот двое заходят в джаз-клуб… Чимин посмотрел на меня, ожидая продолжения. — Они обмениваются взглядами случайно, знакомятся и узнают друг друга ближе. Кажется, эта ночь закончится у одного из них. Они могли бы даже влюбиться. Но есть одна загвоздка. — Я взял драматическую, почти театральную паузу. Чимин отложил ломтик сыра и с интересом слушал. — Один из них дьявол, а другой — ангел. — Ух, у меня аж… — Чимин подбирал слова, — мурашки пошли по спине. Очень здорово получилось. — Я решил умолчать о том, что нашел эту идею на просторах интернета, да и Чимин не был настолько восхищен, насколько хотел таковым казаться. Но я испытал к нему неожиданно стойкую благодарность. — Знаешь эту песню? — Найтс ин уайт сэтин, — я прислушался и узнал сингл группы The moody blues. — Помнится, она была хитом. — Я услышал её подростком по радио в магазине спортивной обуви. Сразу же купил диск с записью. С любимой песней, как с любимым человеком — навсегда запомнишь, где её впервые услышал. Эта песня что-то переворачивает во мне. Когда Хэйворд поет: «Да, я люблю тебя», это не звучит как облегчение путём откровения. Это звучит как признание вины, как болезненный вопль, как…. одолжение. — Но ведь это и есть одолжение. — Ты бы смог так? — спросил он. — Делать вид, что люблю? Приходилось. — Мне претит сама идея притворяться, — обозначил Чимин то, что и так было по нему видно. — Иногда люди слишком глубоко грязнут в зависимости друг от друга. Они и сами не отличают правды от притворства, не умеют правильно проявлять свои чувства, замыкаются в себе или, наоборот, отдают душу в чужие руки безвозвратно, надеятся, жалеют. Иногда некоторые браки только и держатся на том, что супруги умело притворяются, будто они друг друга любят. Иногда нужно врать о чем-то, чтобы это стало правдой. Не притворяться — это тоже своего рода ответственность. — Наверное, — Чимин нехотя повел головой. — Но я хотел бы по-настоящему. Не так, как у всех. — Я тоже. Я подумал, где впервые мог услышать «Summertime», и сразу же вспомнил, как отец и мать двадцать с лишним лет назад танцевали под нее в траттории, которую спустя четырнадцать лет так полюбит Хёнён. — Ночам в белом сатине нет конца, — пропел Чимин, гармонируя с Хэйвордом. — Написанным письмам не суждено быть отправленными. Замечательная песня. Когда я умру, я хочу, чтобы она играла на моих похоронах. — Тебе нравится, да, такое? — спросил я. — Что? — Фатальные мысли, фантазии о смерти. — Я бы не сказал, что люблю… Просто невольно о них и думаешь. Смерть всегда где-то рядом. Особенно после потери близкого человека. Ты знаешь, что рано или поздно это случится. И чем осознанней ты становишься, тем меньше ты этого боишься. В отличие от тебя, я верю, что мир не ограничивается фактами. Нас окружают явления, не поддающиеся пониманию, но они столь же реальные, как и скалы. — И смерть — одно из них, — поддержал его ход мысли я. Чимин сделал глоток вина прямо из бутылки и попросил: — Поставь «Ночи в белом сатине» ещё раз, пожалуйста. — Будет сделано. — Я встал и подключил сотовый к доисторической системе через кабель. Чимин, закинув одну ногу на другую, наблюдал за тем, как ветви гибискуса от усталости свисали над бассейном и слегка покачивались на ветру. Ещё немного — и тычинки коснутся зеркальной поверхности, нарушая ее покой. — А над миром висит сфера с холодным сердцем, — произнёс он, — которая контролирует ночь.