Ночи в белом сатине

Я вернулся в Сеул, когда смеркалось. Одно огромное облако вяло растянулось по небу, и в этом бледно синем полотне не просматривались ни луна, ни звезды, будто в самом деле на город повалили огромное покрывало. Уже на трапе стало зябко — я вспомнил, что стукнуло начало октября и укутался в пальто. Возвращаясь с курорта, хочешь не хочешь, но задрожишь, как игрушка с заводным механизмом. Получив багаж и выйдя из аэропорта, я подозвал первого же таксиста и передал ему свой чемодан. С одной стороны, я видел привычные глазу строения, скверы и даже дорожные знаки. С другой, я видел привычные глазу строения, скверы и дорожные знаки. Я вспомнил, как ночами скучал по дому во время съемок у Средиземного моря, как воссоздавал в памяти свою двухкомнатную квартиру на Намдэмуне. Однако, переступив порог этой самой квартирки, я не испытал ни ностальгии, ни удовлетворения. Тоска по дому, которая изъедала меня ранее, вдруг куда-то закатилась, как упавшая под диван бусина. Теперь я тосковал по неубиваемой мебели, террасе и инжирам. Я открыл дверь, из квартиры повеяло противным холодом. Неясно было: дело в оставленной открытой форточке в вентиляционной комнате или всего-навсего во мраке и одиночестве, которые царили внутри. Но даже они, столь ощутимые, не набросятся мне на шею со словами: «Чонгук, мы так скучали. Какая радость, что ты дома цел и невредим!». Они не снимут с меня пальто. Но чего уж им? Я ведь и сувениров-то не привёз. Я прошел на кухню, поставил чайник. Подключил через стереосистему Шадей. Заиграла «The sweetest taboo». Налил себе виски из холодильника. Черт возьми, может, нужно снова начать курить? Иначе я просто-напросто сопьюсь. Делая вид, словно бы бокал с виски меня нисколько не интересует, я промыл несколько оставленных в раковине кружек с кофе и достал из шкафа осенние и зимние вещи. Но чемодан я так разбирать и не стал. Казалось, открой я его, шанс в очередной раз соприкоснуться с теплыми вечерами Канкала исчезнет навсегда. Над столом горели две из трех ламп. Надо было выкрутить барахлившую и закрутить новую, но я никак не мог на это решиться. Ну, допустим, закручу я её, а дальше что? Ничегошеньки в моей жизни не изменится. Вот думаешь так, а потом оказывается, что изменилось всё. Дома у Хёнёна (человека по природе своей аккуратного и педантичного) тоже с каждым годом становилось всё больше неладностей: заедавшие клапаны переключателей, неисправные розетки, сломанная ручка гардероба и даже треснувший телевизор. Я допил виски, встал и собрался в квартиру Хёнёна.

*

Спустился в метро на станции Хоэхён я в восьмом часу и, купив новую карту ти-мани, сел в вагон до Ыльчжиро. Через семнадцать минут я прошел вдоль торгового центра, аптеки и магазина детских товаров и оказался у двери новенького одноподъездного дома. Наверное, я мог даже в состоянии лихорадки назвать пароль от его квартиры. В ней держался всё тот же запах ванили и бергамота из ароматического диффузора. Я снял обувь и прошел в спальню. На столе с момента моего последнего визита так и стоял проектор. Линялый лунный свет пробивался сквозь окно и строгими линиями отпечатывался на противоположной стене. Если привыкнуть, можно различить во мраке кровать, комод и рабочий стол. На улице дико выла сирена, спасая тех, у кого на то по-прежнему был шанс. Под неё я опустился за стол и включил проектор. Он издал щёлкающий звук, как авторучка — и ряд наших с Хёнёном совместных фотографий отобразился на светлой краске меж комодом и изножьем постели. То была целая жизнь, заточенная и порубленная на множество крошечных разноцветных частей, словно расколотая сосательная конфета, которую расфасовали по отсекам аппарата. А кто-то нажимал на кнопку, пуская непосильно яркий луч света через них и видел родные сердцу изображения. Всего их было тридцать три. Первая: мы в нашем загородном доме в Кояне, держим нарисованные восковыми карандашами пейзажи — не высоко выдающиеся предметы музейного искусства, но вполне приемлимые объекты творчества. Вторая: поездка на Японское море. Хёнён блистал своим крошечным достоинством на обозрение всего пляжа. На мне, слава господу, были плавки. Третья, четвертая… Выпускные, лагеря. Бывшее некогда действительностью, сейчас совершенно ничего из себя не представляло. А с его смертью и вовсе — обратилось следствием недоразумения. Когда Хёнёну стало заметно плохо, но все врачи, кроме того самого хваленного психотерапевта, разводили руками, мое терпение начало, словно таящий в тарелке лед, переливаться за края. — Да что с тобой?! — Я отчетливо помню, как ударил по кухонному столу, и вазы с гипсофилой на нём пошатнулись, но не упали. Хёнён лежал на диване, отвернувшись к подлокотнику. Мне была видна только немного влажная ткань футболки и его взъерошенные на затылке волосы. — Страшно, — ответил он и страх невольно передался мне, как проходит холод через стенки бокала с охлажденным коктейлем в ладонь, а затем в самую глубь нутра. То есть, ещё глубже, чем обычно. В письменном столе я обнаружил его рукописи. В них не было ни слова о смерти. В основном заметки и наброски из жизненных наблюдений, так и не увидевших свет. «Всегда перепроверяй сказанное другим человеком. То, что было сказано тобой, перепроверь дважды». «Счастье — почти как болезнь — заразно, и заразно только в том случае, если снять маску». «Нет в этом мире ничего страшнее проницательной женщины. Таких мы встречаем в жизни немного, но когда встречаем, это становится либо проблемой, либо спасением». Я держал в руках последнее его обращение ко мне, единственную нить, связывавшую нас поныне и навсегда. Выйдя в гостиную, я сел за журнальный столик и принялся почти бездумно, насколько то было возможно при написании текста, собирать воедино весь тот вихрь мыслей, что уже долгое время не давал мне покоя. В письме я рассказал Хёнёну о последних двух годах — о том времени, которое тяжело и невнятно тянется с момента его смерти. Как оказалось, произошло совсем ничего. Отец ушел с госслужбы, они с матерью переехали в нашу старую квартиру в Ансане и открыли небольшой продуктовый магазин. Тетка по маминой линии неожиданно вышла замуж за иностранца. Компания, в которой Хёнён числился актером, перешла на простые коммерческие заказы. А я… Впрочем, моя жизнь, казалось, нисколько не изменилась. Я продолжал жить на автопилоте, брал безнадежные заказы, выходил вторым на проекты. Но что-то точно и без колебаний потупилось — от меня осталась лишь оболочка, некое существо с руками, ногами и головой. Эта голова время от времени произносила слова, смысл которых был, отнюдь, недолговечен, ноги куда-то вели туловище, а руки выполняли простые манипуляции. И удивительно, что за все эти два года столь глубокую рану во мне заметил лишь незнакомец, которого я случайно встретил в баре на другом конце континента. Тут я не сдержался и рассказал ему о Чимине, начиная с той самой ночи, когда не мог уснуть в номере отеля. «В Чимине есть то, что кардинально отличает его от всех известных мне людей. Он не вызывает отторжения. Ладно… На самом деле, он очень приятный в общении человек. Умеет слушать, красиво и четко выражает свои мысли. Для него не существует преград, ибо он сам их не возводит. Он находит в этом мире лишь положительные перспективы, однако и не станет принимать действительность таковой, какая она ему предоставляется. В этом смысле, мне кажется, он бежит от правды и, возможно, от ответственности. А кто нет? Это всё — лишь малая часть. Не буду лукавить, он запал мне в душу. Я думаю о нём чаще, чем о чем-либо ещё и меня это начинает волновать». Я собрал в стопку четыре исписанных с обеих сторон листа и понял… Невидимый черпак выковыривал во мне яму и забрасывали в неё камни. С Хёнёном, даже будь мы не так духовно близки, ушла какая-то часть меня. Во мне умер брат, наставник и коллега. В коридоре раздался писк электронного замка. Я спешно сложил листы вдвое и убрал в нагрудный карман твидовой рубашки. Поначалу несмело, по одной цифре в полминуты, затем быстро и уверенно набирался код. Я подошел к двери и затаился. Давно я так не напрягался. — Чонгук? Закрыв за собой дверь, у порога стояли родители. Они были удивлены видеть меня в той же степени, в какой удивлен был видеть их я. На матери был легкий тренч, из-за ворота которого на меня смотрел Хёнён — когда-то я заказывал памятные кулоны. Она относила себя к тому числу женщин, которым не нужно наряжаться и наносить макияж, чтобы выглядеть безупречно, но годы взяли свое. Это было особенно видно по свисающей коже на щеках и подбородке. Отца тоже коснулось старение, но иногда мне казалось, будто он выглядел так всегда и нисколько не изменился. — Что вы здесь делаете? — спросил я. Когда-то яркие и приковывавшие всеобщее внимание, они стали блеклыми, почти прозрачными. Встретишь таких людей на улице, ни за что потом не вспомнишь, как они выглядели. Наверное, я и сам время от времени забывал. Свойственная родителям тяга к навешиванию своих травм на собственных детей чудесным образом миновала моих родителей. Несмотря на тиранию, проявленную к ним в детстве, они выросли на удивление миролюбивыми и сдержанными людьми. Наши отношения напоминали ровную поверхность камня лишь с едва видимыми отколами. И мне хотелось верить, что мы всего лишь очередная счастливая семья, ничем не отличающаяся от иной счастливой семьи. И чем непретенциознее было наше различие, тем лучше. Только Хёнёна это не устраивало. Была в нём до сих пор непонятая мне неудовлетворенность. Он не верил в благодетель родителей, цепляясь, как утопающий за соломину, за несущественные обиды и давно позабытые ссоры. — Вот, приехали, — мать указала на ламинат. — У него ведь день рождения скоро. Потом на поминки приедем. — Понятно, я уже ухожу. Я сделал шаг по направлению к двери, но родители не расступились. Мы застыли в немом конфликте. — Останься, — попросила мать. — Давай чай попьем. У меня сжалось сердце. Когда-то давно мы частенько пили чай по вечерам, но с тех пор всё, что можно было сломалось, разбилось и осколки разлетелись по всему миру. Осколки всех чайников мира. Я хотел подойти к ним и прислониться — приластиться, как отбившийся от стаи слоненок. Хотел, чтобы они обняли меня, запрятав в надежном кармашке. И я знал… точно знал, что они хотели того же. Но ни я, ни они не сделали ни шага. В этом смысле поезд давно тронулся, и самый крайний вагон отъехал от станции так далеко, что в него уже ни за что не запрыгнешь. — Нет, спасибо, — отказался я наконец. — Ты приедешь четвертого? — Не думаю. Она не сдавалась: — А в декабре? — У меня много работы, — соврал я. Какое-то время я молчал. И не продолжал говорить, и не уходил. — Постой, — выступил наконец участником сцены отец. Поразительно, каким разговорчивым и остроумным он был до смерти Хёнёна. — Пока тебя не было, умер дедушка. В завещании он просил передать тебе кое-что. — Кое-что? — Никто не знает, что там. Ничего ценного у твоего деда, в любом случае, не было. — Почему мне? — Не знаем! — ответила мать несдержанно. — Тебе нужно встретиться с мадам Ом. — Вот, — отец протянул мне визитку, должно быть, переданную ему самой мадам Ом. На этой неясной ноте мы и попрощались.

***

По пути обратно я пытался представить, что мог передать мне дед. Вагон метро тихо и мерно раскачивался. Голос из динамиков просил соблюдать правила безопасности. Человеческому существу бесконечно нужно напоминать одни и те же элементарные заповеди для поддержания всеобщего блага. А может, то было перекладыванием ответственности или напоминанием, что каждый здесь сам за себя. Дед был человеком со скверным характером. По крайней мере, именно таким я его и запомнил. Один только Хёнён был к нему снисходителен и даже расположен — что не повод, так сбегал в деревню. В неживой пейзаж глуховатой провинции врезался рингтон телефона. Звонил друг детства. Пришлось ответить. — Чонгук, добрейший вечерок. Что, как там дела твои? — была у Ким Тэхена такая манера общения — наотмашь. — Какие планы на ближайшие дни? — Конкретных планов нет, — ответил я лишь на крайний вопрос. Остальные были заданы красного словца ради. — Так супер, приходи завтра к Сокджину. У нас небольшая посиделка. В окне проносились серые стены подземных путей. Как же, должно быть, некомфортно оказаться в одном из туннелей без способов выбраться наружу. — Знаю я ваши небольшие посиделки. — На этот раз всё культурно, чес-слово. «Культурно» и «Ким Тэхен» с трудом умещались в одном предложении. — Хорошо, в этот раз постараюсь. В десятом часу я вернулся домой и включил по ящику запись выступления Эллы Фицджеральд шестьдесят восьмого года. Она вытирала пот со лба кружевным платком и часто переводила дух, но пела проникновенно, чувственно. Каждая нота по-своему отдавалась в голосе и мимике и, закрыв глаза, можно было представить себя раскачивающимся в неземном гамаке. Совсем не одно и то же, что Билли Холидей или Нина Симон. Не в обиду последним, но их резкие и импозантные голоса не имел ничего общего с нежным исполнением Эллы. В запись ворвались странные инородные звуки, и я поставил её на паузу. Грохот исходил с потолка. Я выбрал этот жилой комплекс из практических соображений: три квартиры на лестничной площадке, охрана, отапливаемый паркинг, лифты на запасных генераторах. Но я опрометчиво промахнулся с соседями. Надо мной жила молодая любовница одного престарелого бизнесмена. Я не осуждал её ровно до того момента, пока её сыновья не стали каждую ночь разбирать стены по кирпичам и бросать их на пол. Они без устали двигали мебель и носились, как угорелые. В соседней от меня квартире жила бездетная пара. Двое возвращались домой после девяти и выливали друг на друга накопленный за день стресс. Сосед справа вдохновенно играл на фортепиано. Мне нравилось, как здорово и жизнеутверждающе у него выходила Серенада Шуберта. Но не в первом же часу ночи, всего святого ради! Я набросил на лицо подушку и пытался таким жалким способом абстрагироваться от всего мира; хотел превратиться в ничто под подушкой, о котором никто не вспомнит и доброго слова не скажет. Это всего лишь ничто под подушкой.

***

Как и было приказано, я явился в пентхаус Сокджина, брата Тэхена, к шести на следующий день. В руках неприветливо сжималась бутылочка оригинального Дэниелса. — Как пить дать, сам же буду её и уговаривать под конец вечера. Тэхен встретил меня на манер старых приятелей — деловито принял бутылку, словно бы она была достоянием общественности, и провел вовнутрь. Пентхаус представлял из себя гостиную со вторым этажом и исполинским панорамным окном напротив. Вторая дверь вела на кухню с выходом на крышу. — Теперь Сокджин переехал на свою студию и сам хозяйничает. — Тэхен говорил о брате, начинающем архитекторе, с инородной небрежностью. Эта привычка вывелась у него после смерти Хёнёна. — Больше работы, больше налогов, но, как никак, своя студия. Таланта у Сокджина было с грош, но вертеться он умел знатно. С необычной лёгкостью он находил спонсоров и высасывал из них всё до последнего, а как клиент — так всегда скандал. Как он до сих пор держался на плыву, оставалось для меня загадкой. И после первых двух месяцев я перестал гадать. — Я рад за него и за тебя — тоже, — снова соврал я. Я мимоходом поздоровался с присутствующими, которых изредка и для разнообразия звал друзьями. Но, к большому сожалению, говорить мне с ними было не о чем. Мы с Тэхеном прошли на крышу, выстланную искусственным газоном. — Думаю над слоганом для студии, — сказал он. — Нужно что-то, что люди схавают. В последнее время реклама стала настоящим ккалом и откликаются на неё одни кретины. Я посмотрел вниз и отчего-то представил, как перелезаю через перила: — Политика компании сама со временем формирует клиентскую базу. Конечно, не без эксцессов, но в этом и суть рыночных отношений. — Ты не вертишься в сфере услуг, — возразил Тэхен с такой интонацией, что действительно захотелось спрыгнуть. — И не знаешь, каково это. — А ты не понял, что я имел в виду. Повисла пауза. Тэхен усердно затянулся, сигарета чуть ли не вспыхнула от такого резкого порыва высосать из неё весь никотин. Понимание дружбы с годами стирается, становится тусклым и неясным — как с истасканной вещью, от которой либо приходится избавиться, либо не остаётся другого выбора, как заточить в сохранный куб. Второе напоминало слепое собирательство. Последние два года мы с Тэхеном шли разными путями, но насильно искали мнимые точки соприкосновения. Меня вполне устраивало выпивать с ним несколько раз в месяц. Но для него, знавшего меня со школьной скамьи, такие условия виделись обособлением или, того глядишь, предательством. Чувство, застрявшее между нами нельзя было нащупать или даже как минимум увидеть. И ни я, ни он не знали, как всё исправить. — Что нового? — спросил Тэхен. Не скажу же я, в самом деле, что постепенно перестаю быть собой из-за того, что воришки снов не дают мне покоя. — Ничего. Съемки, поездки. Наверное, лишь вера в совместные амбиции и преданность нашим детским мечтам и связывала нас до сих пор. Тэхен покрутил в пальцах фильтр дотлевшей сигареты и выпустил её за пределы крыши в большой мир: — Знаешь, я устал от того, что ты ни черта мне не рассказываешь, — он поднял ладонь вверх, как бы останавливая незримое нечто. — Да, я знаю. У тебя непростая ситуация. Но я же твой близкий друг. Я всегда делился с тобой всем, что ни попадя. А ты? А я… А я не мог отплатить ему тем же. Я знал, как подавить в Киме агрессию, как остановить надвигающийся приступ тревоги, а как высказать ему свою досаду, не знал. Отчего-то я был уверен, что он меня не поймёт. Точнее, он не давал мне повода думать иначе. С каждым годом Тэхен всё чаще окружал себя личностями, которые и доставляли ему в последствии уйму неприятностей. Те, кого он звал друзьями, плели у него за спиной слухи, откровенно пользовались его положением и никогда не оставались поддержать в беде. Оттого он цеплялся за иных, хоть малость польстивший ему людей, и всё начиналось заново. Я был ему безынтересн и бесполезен, потому что он, не получивший должного внимания в юности, нуждался в острых ощущениях, который дарует ему этот замкнутый круг. По итогу я выпал из этого самого круга ненароком, а затем и вовсе держался от него на расстоянии намеренно. — Давай как-нибудь потом, — произнёс я, — когда я смогу со всем как следует разобраться. Тэхену предложение явно не понравилось. Будучи невысказанными, мои проблемы предоставляли для него не больший интерес, чем зерна волютина или морской огурец на неважно каком камне. Он зашел в квартиру, я специально выждал некоторое время и вошел следом. В гостиной я подтянул к себе свободный стул и уселся на него в позе скоромного богомола. Меня не покидало самое ужасное чувство на планете — нужно было остаться дома. Присутствующие были такими же, как и миллионы других людей на планете, но я не считал, что могу им доверять. Хоть и скрывать мне тоже было особо нечего — ни семейных тайн, ни личных секретов. О Хёнёне они знали, да и, пожалуй, на этом всё. Даже если бы я попытался поделиться с тем, что накопилось у меня на душе, вряд ли получилось бы так, как тогда с Чимином на террасе в Канкале. Нет, они бы непременно меня выслушали, постарались бы поддержать. Но это я, в первую очередь, не смог бы ничего конкретного сказать. — Самая большая сумма, которая была у вас на счету, — выдвинул кто-то из круга. Остальные должны были продолжать. Меньше десяти миллионов там быть и не могло. Сейчас Тэхен подойдет и, как ему кажется — уместно, подметит, что миллион — это не деньги. Это был единственный механизм, в вечности которого я был уверен. Только Тэхен всё не подходил. В обсуждении плелась череда жалоб, сожалений, попыток искусственно вызвать к себе жалость, цинизма. Она закручивалось в спираль всё туже и туже сжимая меня, как удав, готовящий жертву к употреблению. Хватит, подумал я. С меня хватит, черт возьми. Я встал, попрощался со всеми настолько непринужденно, насколько был на то способен, и уехал, зная, что никогда больше ни одного из них не увижу. Разумеется, спустя время на меня ещё накатит тоска, и даже горесть, но только оттого, что эти люди, которых я так долго, казалось, знал, вдруг изменились. Менялись-то они медленно, но для меня — в один вечер. И разница между нами стала так очевидна, что это понимали все, но никто ни разу и не думал озвучивать. Я даже представлял, как бы всё было, не обрывай я с ними связь. Однако я не жалел о содеянном ни на секунду. Наверное, всё дело было в Чимине. Он показал, что бывает иначе. Я почувствовал острую необходимость в его присутствии. Что-то произошло тогда между нами в последнюю ночь. Его тягости сошлись с моими, как морские канаты с тросами. И чем дальше друг от друга мы находились, тем крепче становилась связь. Мысленно я ухватился за свой край и принялся тянуть его в попытке забередить сидевшего на том конце. Но он не отвечал. Уходя из пентхауса, я услышал позади: — Да постойте. Миллион — это совсем уже не деньги.

***

В те моменты когда мне не снились невнятные обрывки былых воспоминаний, я проваливался в пробел, где должен был находиться украденный сон. Хёнён был прав. Это в самом деле не было похоже на обычное отсутствие сна. То была долгая, бескрайняя тьма, равносильная времени, проведенному в постели. Вплоть до той самой секунды, пока не откроешь глаза. Ворочаясь, я понимал — воришки снов были где-то поблизости. Я ощущал на себе их взгляд. Казалось, проведи я рукой в воздухе, как один да воришка, непременно, в ней застрянет. Как они выглядели? Я представлял их миниатюрными грабителями из старых французских фильмов с лентами на глазах и беретами на головах. А за спиной у них мешки с украденными снами. Вот они заходят в одно ухо с пустыми мешками, а из другого выходят с полными. Утром шестого дня после так называемой посиделки у Кимов, дабы не поддаваться осознанию своего бесповоротного одиночества, я решил взять заказ — что-нибудь несложное, но трудоемкое, чтобы его препарировать. Первым откликнулся старый знакомый из той же компании, в которой Хёнён украшал актерскую базу. — Это должно быть что-то простое, без философской подоплеки, — сказал он именно то, что я хотел услышать. — Может, несколько остроумных фраз, но не более. — Понятно. Хосок (так звали знакомого) недолго молчал в трубку. Когда он молчал, многим в окружении становилось неуютно — он либо генерировал идеи, либо был на грани того, чтобы уволить весь штат к чертям собачьим. В этот раз он выдал что-то безобидное и даже не совсем понятное: — О, точно! Интегрируй в сюжет квокку. — Квокка? — переспросил я. — Это что ещё такое? — Загугли, — приказал он. Так сейчас решались все проблемы. — Ладно, всё, у меня много дел. Я полез в интернет и посредством банальных манипуляций разобрался с тем, кто такие квокки. Своими пухлыми щеками и небольшим носом этот пушистый грызун напомнил мне Чимина. И вот… Я снова думал о нём. Так или иначе, всё возвращало меня к нему. Я жалел, что согласился на игру в незнакомцев. Мне не казалось это ни романтичным, ни преисполненным авантюризма. Чимин предложил, а я боялся оттолкнуть его своим навязчивым любопытством. Однако теперь, засыпая каждую ночь под топот ног, мне казалось, будто, имей я возможность хоть глазком следить за его блогом, моя жизнь была бы на унцию легче. Трижды на протяжении недели звонил Гарольд. Я трижды не брал. На восьмую ночь самоизоляции я вспоминал тот самый фестиваль, на котором узнал о смерти Хёнёна. Ненароком уснул и проснулся то ли от страха перед тьмой украденного сна, то ли из-за неуемного гула соседей, но я прямо-таки вскочил с постели. Живот скрутило спазмом. Я присел на край кровати, в голове шипел прерванный сон. По горлу скатывался привкус вина, которое я на днях обнаружил в серванте. Тот фестиваль было так же неприятно вспоминать, как водить по коже острием ножа. Всё началось с того, что мы крайне сухо распрощались с Хёнёном. Накануне я должен был приехать к нему на ночь — провести первоначальную читку близившегося проекта. Особого на то желания я в нём не обнаружил. Одно неприятное слово, как это нередко бывает, выудило второе, а то — следующее. И читка превратилась в ссору. В ту самую, после которой на телевизоре осталась трещина. Я уехал тогда, наговорив ему напоследок с версту этих неприятных слов. На фестивале я повстречал своего университетского преподавателя. С ним я снова ненадолго ощутил себя студентом, чья жизнь лишена забот и потрясений. После завершения показов мы отправились в местный торговый центр, чтобы убить время во время ливня. В Макдоналдсе мы взяли себе по бургеру и вполглаза наблюдали за прохожими. — Я чувствую, что этот фильм меня не отражает, — поделился я тем, что так вертелось на языке. Та моя картина по мотивам первых Годаровских работ казалась мне полной дуростью. — Просто наслаждайся тем, что твой фильм покажут наравне с остальными. Это, признаться, было далеко от того, что я хотел услышать. — Я будто бы потерял искру. — Ты не потерял искру. У тебя её никогда не было, — буднично поставил меня в известность он, будто мы говорили о погоде, и громко втянул остатки содовой со дна стакана. Эти его слова глубоко засели мне в душу, а на следующий день позвонила мать, и по тому, как она произнесла мое имя, по слегка дрогнувшей паузе после этого, я всё-всё понял.

*

Стоило мне разделаться с квокками, как я снова позвонил Хосоку с просьбой подкинуть мне ещё чего-нибудь. — Дай посмотреть, что-то должно было быть. — Какое-то время он клацал по клавиатуре. Я, закинув ноги на банкетку, рассматривал рабочий стол ноутбука, на нём паслись овцы и щупали ярлыки. — Курсы всемирной истории запрашивали сюжет для введения в урок про викингов. — Сойдет. Хосок снова помолчал в трубку. Меня это нисколько не напрягало. Я заметил, что чувства, разделяемые обществом по большему счету меня не трогали. Оттого я не находил друзей в студенчестве, не заводил тех на работе. Я попросту не мог разделить предэкзаменационную суету, трепет перед мастерами киноискусства, не грезил о материальных благах. Современные тенденции проходили мимо. — Чонгук, у тебя всё в порядке? — вдруг спросил Хосок. — Это формальный вопрос или ты готов выслушать все отголоски моих душевных стенаний? — В сжатой форме, пожалуй, готов. Ты же знаешь, я не спрашиваю, если меня это не интересует. Справедливо. В первую очередь я требовал от мира справедливости. Хотя бы в самых малых проявлениях. — На самом деле ничего конкретного. Я просто потерял ориентир — не могу написать ничего, кроме сюжета для детского ролика о квокках. — Понимаю, — сказал он, и я даже почти в это поверил. — Ты всегда был человеком со стойким характером. Период непростой. Тебе нужно время. Рано или поздно у тебя получится выбраться. Не дай им себя одолеть. — Кому им? Квоккам? — В том числе. Почему-то мне казалось, что говорил он о воришках снов и я в лучших традициях параноика обернулся назад. «Они здесь и они наблюдают» — бежала мысль в голове, но позади была лишь моя спальня и ничего сверхординарного. Всё было в порядке… Или только так казалось. Я убил добрые три часа на поиски информации про воришек снов, перелопатил сотню рассказов и даже купил подписку на портал о необъяснимых явлениях, но так ни к чему и не пришел. Каждый раз, стоило раздаться в доме шороху, ветру пройтись по москитной сетке или пробежать по трубам воде, как я содрогался и с подозрением оглядывался. Сны мне всегда снились вполне посредственные, но я не готов был их так просто отдавать. Тем самым, я был даже не то, что отрезан от этой реальности. Я был частью совершенно иной, полной странностей и метафор. И чтобы отвлечься от этих мыслей, я наконец перешел на викингов. Внутри меня всё было измазано сажей.

***

Спустя несколько дней позвонила Йерим: — Почему твоя мама говорит, что ты уже прилетел, а ты мне не рассказываешь? — Прости, как-то не было времени и сил. — Приезжай к нам, — позвала она. — Я тут кое с кем общаюсь. Интересная личность. — Снова какой-нибудь нумеролог? — Лучше, — Йерим произнесла это «Лучше» с таким благоговением, что я невольно улыбнулся. — Настоящий целитель душ. Ничего не оставалось. Делать мне, в любом случае, было нечего. Если останусь дома, снова буду воображать воришек снов. Поэтому я поставил на разогрев свой автомобиль, наскоро оделся в первые попавшиеся джинсы, футболку и бомбер, спустился в паркинг, залез в Хёндай и под «Ночи в белом сатине» поехал к тете. Конечно, в целительную силу так называемых гуру я не верил, но верил в силу человеческого общения. Мне всегда нравились нежно богатые люди. Они не могли позволить себе Майбах, вертолет и особняк, как у Джона Траволты, но Сейшелы пару раз в год, оплатить детям обучение за границей и построить в квартире тибетскую комнату они всё же могли. Такой тип состоявшейся прослойки отличался тем, что был совершенно не завистлив, бесхитростен и страстно желал верить в то, что карма — ощутимая валюта, которой можно обмениваться. — Проходи, Баунти, — Йерим показалась из проема. — Намджуна с Сынмином дома нет. Она провела меня на кухню, в которой манерно попивал чай ранее упомянутый целитель душ. Такие люди сразу вводят в ступор. Если он и брал в пример чей-то стиль, то это, несомненно, был Безумный Шляпник из историй Льюиса Кэрролла. Я даже представил, как он возвращается домой после тяжелого рабочего дня и просит кролика с моноклем в глазу поставить кипятиться чайник. Йерим шепнула мне на ухо, что его зовут Роан и усадила меня прямо напротив него. С минуту мы глупо молчали, глядя друг на друга. — Мне нужно что-то о себе рассказывать? — спросил я. — Тш-ш, — шикнул он разгневанно. — Окей. Он уткнулся в меня пристальным взглядом, как напряженный ястреб, почуявший угрозу. Мне сделалось дурно — два распахнутых глаза с чёрными космическими дырами вместо зрачков засасывали меня в вакуум. Шею сковала жажда, а в ушах что-то тихо зашипело. Я хотел отвернуться, но никак не выходило. — У тебя на душе много тяжести. — У Роана был глубокий голос и поставленная речь. Казалось, меня утягивает в темный туннель, как в психоделических картинах Хичкока. — Видно, ты хочешь игнорировать её. Считаешь, что если о ней не думать, она уйдёт сама. Однако это мешает тебе жить. Мешает дышать. Ты и сам не заметишь, как не сможешь выбраться из этого завала. — Не знаю, от чего меня воротило больше: от количества аналогий или их гротеска. — Есть ещё что-то, что держит тебя здесь, в этом мире. Но находится так далеко, что ты и сам не можешь понять, удастся тебе его достичь или нет. Потеряв надежду, ты можешь потерять жизнь. — Есть какой-нибудь гайд для избавления от этой тяжести? — спросил я. — Тебе нужно найти место, в котором никогда не проливалась кровь. Я перевел взгляд на Йерим, но та лишь одобрительно кивала в такт тембру голоса Роана. — Немного конкретики бы не помешало. — Конкретика — это не по моей части. Я просто вижу его, это место, и как ты приходишь к правильному решению. — Роан встал, смахнул с рукавов пылинки, успевшие столь же магическим образом осесть на них за время сеанса, и направился к выходу. — В случае необходимости созвонимся. Йерим легким прикосновением к сенсорным клавишам на дверной ручке открыла дверь. Та обозначила это словесно, и Роан деловито вышел на лестничную площадку. — У вас нет моего номера, — заметил я, но это никого не смутило. — Это необязательно. — Роан провел указательным и большим пальцами по полю своей цилиндрической шляпы, как какой-нибудь денди девятнадцатого века, и дверь за ним закрылась. — И сколько он с тебя взял? — спросил я. — Ни воны, — уверенно сказала она, как сказала бы, что он спас Африку от голода. — Как-то же он на жизнь зарабатывает? — Он продаёт покрышки в автомастерской в Консу. Мы прошли на балкон и сели на небольшую тахту перед журнальным столиком. Тетя потуже завязала тюрбан и подняла со столика пачку тонких ментоловых сигарет и тяжелую металлическую зажигалку. По привычке она предложила и мне. Я вынул сигарету из пачки и, прокусывая капсулу, бранил себя за слабохарактерность. Но стоило заметить, она не была моей наибольшей проблемой. — Я понимаю, что у вас здесь страна чудес на выезде, — начал я, — но я не уверен, что сейчас такие вещи способны мне помочь. Он ничего конкретного не упомянул. Наверное, по моему взгляду и так понятно, что я на грани ментального срыва. — Конечно, я понимаю, — спокойно отреагировала Йерим. — Таким, как ты, Роан не может помочь. — Что значит «Таким, как я»? Когда она курила, вокруг глаз и у рта собиралось вдвое больше морщин. Четкая линия губной помады разделяла тонкие губы и выбеленную кремами кожу лица. — Подобное помогает только тем, кто в это верит; кто опускает рычаги и позволяет миру глубоко в них войти. Я явственно увидел, как глубоко в меня входит мир, и мне это не очень-то понравилось: — Если опустить все рычаги, можно попасть и в дурку. Она непонятно улыбнулась: — Ладно. Притворюсь человеком полностью адекватным. Что тебя беспокоит в последнее время? — Всё. Меня беспокоит всё. — Слова так и рвались из меня наружу. — Отсутствие работы, вдохновения, с недавних пор ещё и социального круга, единомышленников, партнера, стабильных отношений с родителями… Брата. — Тяжело, — подметила она. — Не то слово. Йерим знала, как болезненно я воспринимал жалось и принимал соболезнования, и потому, пряча собственную скорбь, по-дружески разместила руку на моем плече: — Приходи завтра на вечеринку. — Без приглашения? — Я тебя приглашаю. — И кого мне играть в вашей пропащей постановке? — с болью в сердце спросил я. — Так ты ведь режиссёр, зачем тебе играть? Кстати… Тот парень, который был с тобой. Как его звали? Чимин? Вы с ним общаетесь? — Мы решили обойтись одним путешествием. — Может, поэтому у тебя нет никаких сильных социальных связей? — В этом она была права. — Какой он? — У него очень сильный характер. Он образован, начитан, не боится трудностей. Но и намерено лезть на рожон он не будет. Скорее, станет терпеливо наблюдать со стороны, пока не наберет должной информации. У него нет каких-то больших амбиций, но и нет иллюзий и вредных привычек… Это, опять же, оттого, что он стойкий. И эта стойкость находится в балансе с лёгкостью, с которой он смотрит на мир. Ничего от него не требует и не разочаровывается. — Он очень похож на тебя, не считая вредных привычек и разочарований. — Спасибо. Я сделал всего пару затяжек, но курение меня утомило. Вот рту скопилась воображаемая грязь, и я потушил наполовину скуренную сигарету. — Просто дай миру шанс управлять тобой, — наставнически произнесла она. — Стань его частью, маленьким листиком большого дерева. Позволь этому дереву расти, менять твой облик, твою структуру, твое местоположение. Позволь ветру колыхать тебя, а воде обливать с ног до головы. Будь листиком. — Я листик, — повторил я. Она похлопала меня по плечу и отвернулась. Я вгляделся в прямоугольник открывавшегося мне неба, на котором с переменным успехом горело всего пару звезд. На секунды они становились совсем невидимыми за пеленой мятного табачного дыма, а затем мерцали снова. Я представил, каково это — быть частью чего-то большего, мыслящего не исходя из характера, а корнями, глубоко упирающимися в землю. Корнями, тянущимися по всей планете и впитывающими её энергию.

***

Я сел в свой Акцент и завел двигатель. Ночь была самой обыкновенной ночью на Земле. Сеул ничем не отличался от Сеула, каким я его видел в юношестве. Самым обыкновенным образом люди подтверждали свою принадлежность к этому городу. И я не мог взять в толк: в самом ли деле все эти люди здесь жили. В точности так же, как и я, возвращались к себе домой, открывали холодильник, оценочно его рассматривали, готовили ужин, включали музыку и пили виски. И почему они жили именно здесь? Оттого, что здесь и работали? Или наоборот? Одни мечтали уехать из Сеула, другие, наоборот — попасть. Таковым и было естественное и реально ощутимое течение жизни. Пока этот процесс существовал, а люди открывали свои холодильники по возвращении с работы, шар двигался. Когда трое суток после этого я лениво размышлял о викингах и о том, куда привести своего персонального воина, на сотовый поступил звонок от неизвестного абонента. Я по определению не выносил телефонные звонки. Мир современного общества не даром изобрёл возможность обмениваться эсэмэс. Но я всё же принял вызов и услышал: — Привет, Саммертайм.