Ночи в белом сатине

Табло «Пристегните ремни» с характерным звуком загорелось над головой. Бортпроводник гнусаво объявил о том, что самолет идет на снижение, запустив парад из лязга металлических застежек. Чимин громко чихнул, чем приковал внимание сидевших в нашем ряду пассажиров, и я закрутил направленный на него клапан кондиционера. Мимо нас персонал спешно прокатил тележку, минут пять назад застрявшую в середине пути из-за рассыпавшегося содержимого чьей-то сумки. Где-то позади разрывался криком младенец. Этот рейс, определенно, трудно было назвать лучшим в моей жизни, но Чимин снова чихнул, и я, посмотрев на него, понял, что любые невзгоды рядом с ним — сплошная чепуха. — Будь здоров, сладкий, — меня разнежило. — Спасибо, — ответил он с подозрением, посмотрев при этом так, будто расчихался тут я, и под конец почти бессильно улыбнулся. — Соленый. Он уворачивался от моей накинутой парки, оставаясь в тонком свитере, но сдался под давлением моего: — Не сопротивляйся. — Тиран, — буркнул он, но тут же перевел тему. — Каждый раз, когда я уезжаю из Игалику, нападает такое чувство… какое бывает после затяжного сна. — А мне понравилось у Енсу, — сказал я. — Енсу, — повторил Чимин задумчиво, будто это имя было ему лишь немного знакомо, но не более. — Я смотрю, вы уже друзья. — Лучшие, — мой взгляд упал в окно иллюминатора — облака комьями висели в воздухе. Под ними землю прикрывала от взора тонкая белая прослойка. — Часто ты у неё бываешь? — Несколько раз в год, когда не сезон. Впрочем, в сезон там бывают только хайкеры и люди с приветом. — Он тоже посмотрел в иллюминатор. — Вот знаешь, я видел интересную зарисовку. Стюардесса спрашивает, есть ли на борту врач, кто-то из пассажиров вызывается на помощь, а между сидевшими отцом и сыном назревает диалог. Отец говорит: «А ведь это мог бы быть ты, если бы поступил на медицинский». Сын отвечает: «Снова ты за свое, пап». Вот бы для приличия спрашивали, есть ли на борту художник или теннисист. Что-то вроде: «На борту есть маркетолог? Молодец дружище, так держать!». Я согласился. Через двадцать пять минут мы уже ступали по корейской земле и, пройдя паспортный контроль, вышли из здания аэропорта. Теперь Чимин держал мою ладонь крепко, а я — его, и мы оба знали почему. Сомнения разошлись, как круги упавшей в воду капли, и теперь она снова была прозрачной, а по дну плыли черепахи с компасами внутри. Сеул встретил нас легким гомоном. С кобальтового неба сыпался тут же таявший снег. Изредка его уносило вдаль, и снежинки искрились в свете фонарей и ненадолго задерживались на шапках прохожих. — Такси! Сидя в салоне автомобиля, я снова видел знакомые глазу строения, парки, дорожные знаки, улочки, лавчонки, людей. Но в этот раз я с особой внимательностью всматривался в каждый элемент. Закусочные, магазины подержанных товаров, проносящиеся над головой электровагоны и расположившиеся вдоль дорог скверы. Всё это было частью города, а город был частью меня. Я дышал им, смотрел глазами сразу миллионов жителей и каждый приходился мне пусть и незнакомым, но родным человеком. Когда мы вошли в квартиру, Чимин сбросил зимние ботинки, как кандалы, и отправился в уборную. Он везде чувствовал себя как дома и потому без стеснений прошел в самую глубь жилища для детального изучения. — Современное искусство нервно курит в сторонке? — услышал я из гостиной и прошел вслед за голосом. Чимин подцепил рукой ножку тахты, хило прибитую к стенке ящика для белья. — А говоришь ещё, что у тебя творческий кризис. Мои разобранные предметы мебели футуристично лежали в разных углах квартиры. — Это я боролся с эгоизмом. Чимин прошел на кухню и внимательно рассмотрел стол, гарнитур, выход на балкон. Не обошлось и без косого взгляда на мигающую лампочку. — Что будем есть? — спросил я, мысленно раскачивая повесившуюся в холодильнике мышь. — Может, разгрузочный день? — предложил Чимин. Какое-то время мы усердно размышляли над этой идеей, но почти одновременно её отбросили. — Вот что я люблю в родном городе, — Чимин довольно расположился на диване с сотовым в руках, — так это то, что ты точно знаешь, где и как удачно заказать доставку. Так мы успешно ужинали спринг-роллами со стеклянной лапшой и говорили о сюжетном повороте в «Шестом чувстве», как раздался телефонный звонок. Я вышел в коридор, откопал сотовый в груде вываленных на пуф вещей и понял, что звонила моя мать. — Да? — спросил я, не узнавая собственной интонации — то ли наивной, то ли отчаянной. — Знаешь, Чонгук, — она сразу же взяла паузу, как бы колеблясь, продолжать со мной разговор или нет. — Я понимаю причину твоей отстраненности, но и ты пойми, что… — Без обвинений, — раздался приглушенный голос отца. Мама замолчала — я чувствовал напряжение, которое она пытается унять. Тишина в трубке растянулась до непозволительных размеров. Я уже предвкушал обвинения и за то, что пропал, и за то, что не помогаю в организации поминок. Но я совершенно не ожидал следующего. — Сынок, — произнесла она полушепотом. — Я люблю тебя. Приезжай к Хёнёну завтра, нам тебя не хватает. — А… — В голове не было ни одной конкретной мысли. — Да, хорошо. Я попрощался и зашел к Чимину на кухню: — Чимин, ты поедешь со мной на поминки к брату? Очередной спринг-ролл застыл на полпути к пункту назначения. Чимин спросил: — Ты уверен, что я там буду к месту? — А как иначе?

***

По лестничной площадке носились дети в крохотных черных смокингах и платьях. Сначала я было подумал, что их выпустили намеренно, но затем оказалось, что детей невозможно было загнать в квартиру. Для них смерть Хёнёна была явлением, не поддающимся пониманию, а сам он — смутным объектом разговоров взрослых. — Мне немного неловко, — Чимин остановил меня от набора кода. Я разместил ладони на его талии. Ту подчеркивал пиджак от Китон. Костюмы мы купили в бутике за Чондамским парком, смутив консультантов степенью откровенности, с которой рассматривали брюки друг на друге. — Всё в порядке, — произнёс я. — Умение поддержать человека в беде — навык куда более значимый, чем поспособствовать ему в успехе. Дверь нам открыла госпожа Ом. Я, помня должок, который обязан вернуть, низко поклонился ей, и Чимин повторил мой жест. Как оказалось позже, он принял её за мою мать. В гостиной я заметил нескольких знакомых Хёнёна, наших общих коллег, родственников по отцовской линии, родителей. И наконец самого Хёнёна, распечатанного в формате а-пять, на столике среди еды. Его фотографию безэмоционально огибала стальная рамка. По обе стороны от стола так же безучастно разложились метровые венки — какие-то гортензии с памятными лентами, как рядовые полицейские, награжденные за отвагу. — Здравствуй, — сказала мама и протянула сундэ на блюдце, которое, судя по всему, я должен был поставить рядом с рамкой. — Сказала бы мне раньше, я бы привез что-нибудь с собой. Она нахмурилась. Когда-то это выражение вызывало во мне тоску, а иногда и раздражение. Но сейчас меня очевидно кольнула обеспокоенность. — Мы уже съездили на кладбище, — говорила мама с сундэ. — Сейчас это только моя просьба — твоими руками поставить еду. Как мог я быть столь холоден ко всем их с отцом безмолвным просьбам? Ведь это так не принято — чтобы родитель сыскивал поддержки у своего ребенка. Я не мог представить и малой доли того, через что им пришлось пройти и мысленно бранил себя за нежелание отбросить свое поврежденное эго. Приняв блюдце, я преодолел гостиную — несколько людей внимательно следили за мной — и поставил его на стол. Из переливающейся темной ткани местами торчали затяжки. Я убрал одну и вспомнил, как мы раз в месяц стабильно вырывали такие вот ворсинки из любимого покрывала Хёнёна. Я почувствовал вес чужой ладони на своем плече. — Сейчас то самое время, когда он ближе всего к нам, — сказала мама, смотря на фотографию. — Тогда он точно должен оценить твою новую прическу. Она дотронулась до подвергшихся химической завивке локонов за ушами и, будто тем самым вспомнив, что они у неё были, рассмеялась. Я видел, как скапливаются слезы в уголках её глаз. — Парень, — мама посмотрела на Чимина, — которого ты привел… Ты нас не познакомишь? Чимин, сложив руки в замок и опустив их вдоль туловища, с уважительной улыбкой, какая бывает у новых сотрудников больших фирм, кивал каждому, с кем пересекался взглядами. Со стороны для человека ненаблюдательного он выглядел сдержанно и расслабленно. Но я знал, что он сосредоточен, подобно квокке среди гиен, и даже слегка напуган. Я подозвал его к нам. — Это мой… — начал я, подбирая слова. — Мой Маниту. Чимин поклонился, органично оказавшись в кругу: — По имени Пак Чимин. Приятно познакомиться! Родители высказали удовольствие от знакомства вполне приветливо, и я осознал, что впервые узнаю фамилию Чимина, а отцу с матерью приоткрываю ширму в мир моей личной жизни. Они смотрели на меня в ожидании продолжения. Постепенно между нами разбухало неловкое молчание. Видимо, мне не хватало воздуха, раз немного кружилась голова. — Должен сказать, — начал я, смотря в пол на елочку из кварц-винила, — что тоже был к вам несправедлив. Мы все по-своему пытались справиться со стрессом и… Мать рывком потянула меня к себе, и они с отцом, словно искусно прятавшийся в листве капкан, затащили меня в объятия. Тепло отцовской груди отдавалось на поверхности одной щеки, материнской — на другой. Я растерялся, но уже в следующий миг обхватил их в ответ, чувствуя себя в полной безопасности. Над головой прозвучало: — Давай тоже к нам. Чимин не сразу понял, что от него требуется. Но когда понял, резво подошел и, словно бы сам был дитём моих родителей, обнял отца, мать и меня заодно. Таким образом мы уже обнимались вчетвером, заточенные в форму безупречного единства. Люди делали вид, будто не замечали нас, проходя мимо. Я чувствовал жар, который разгорался внутри нашего кокона, и он основательно топил лед всех фьордов и прогревал похлеще солнце над Средиземным морем.

***

Чимин как на духу рассказал родителям о своей работе и о нашей встрече в баре. Они слушали его то с тревогой, то восхищением и заливались смехом, отмахиваясь от слов, как от невидимой мухи — так им понравилась история о том, как мы чуть не убили нескольких людей на летней террасе в Канкале. Чимин мастерски избегал нюансов — казалось, он придумал десятки версий нашей поездки для десятка разных аудиторий. Я по большей степени молчал, позволяя ассимиляции Чимина пройти наилучшим образом. Но заметил за собой и некую странность — я беспрерывно улыбался, не делая для этого никаких усилий. Улыбка естественно отображалась на лице, а за ней располагалась лишь легкость. Ресторан заливал приглушенный золотистый свет. На верхнем колонтитуле меню блестело броское итальянское название. Обитель всех семейных празднований теперь представляла из себя самое обыкновенное заведение, не вызывающее ни грамма детского предвкушения. Играла «Nancy» Beegie Adair, которая по мнению музыкальных критиков идеально подходит к свиданиям на День святого Валентина. Администрация успела уже не раз смениться за эти восемнадцать лет. Тото Кутуньо больше не ставили. Люди кругом переговаривались и так же, как и Чимин, делились своими крайними путешествиями и неизгладимыми впечатлениями. Мой отец делал забавные замечания, а мать даже иногда хлопала рассказчика по рукаву пиджака. И Тото, и Чарли Паркер, и Хёнён, да и все мы куда-то в конце концов уходим. Остаётся только это зыбкое мгновение в смехе, золотистом свете и под подходящую музыку. — Тогда Чонгук отдал ему проигрыватель… — продолжал Чимин. Я потянулся к нему, убрал с его плеча комочек пуха. И их разговор тут же оборвался. Настолько привыкший к родительскому отчуждению, я забылся и лишь через несколько секунд осознал произошедшее. Дело было даже не в том, что я убрал пух с плеча другого парня, а во внимательности и нежности, вложенных в жест. Чимин был смущен — я впервые видел, чтобы кончики его ушей залились краской. Машинально я первым делом взглянул на мать — казалось, её попросили вспомнить давешнюю историю из детства, и это давалось ей с трудом. Но в следующее же мгновение она тоже улыбнулась мне, и в этой улыбке, в невиданном ранее смущении, во вспоминающем взгляде я наконец нашел успокоение, о котором так долго грезил. Если так посчитать, трава в моем саду достаточно зелёная.

***

— Мы с мамой подумали и решили продать квартиру Хёнёна, — сказал отец, надевая шерстяную кепку. Мы только подъехали к подъезду на моем акценте. Вечер оборачивался в ночь, и меж крыш высоток неспешно подключались звезды. — Да, наверное, самое время, — я посмотрел на отца в зеркале заднего вида. Он похлопал меня по плечу и вышел из машины. — Приезжайте к нам с Чимином в Ансан, — предложила мама. И прежде, чем я ответил, Чимин обернулся и сказал ей: — Обязательно!

***

У стереосистемы Чимин несколько минут подыскивал подходящую мелодию и остановился на легкой «Deep in it» Тэда Джаспера и Берлиоза. Я поставил два бокала белого вина на журнальный столик и пригласил его на танец. — Как думаешь, кто из нас был бы ангелом, а кто демоном? — спросил Чимин, когда мы покачивались в центре гостиной. — Ты ангел, я демон, — сказал я и, опередив его «Я так и думал», добавил. — Потому что ангелы всегда рядом, даже если их нельзя увидеть. Они бескорыстны и эмпатичны, но своевольны и иногда безрассудны. Демоны же никогда не вмешиваются в чужие дела, пока то не потребуется. Они во всём пытаются найти выгоду, но сдержаны и честны… В любом случае, это уже не нам решать. — Всё же ты тоже эмпат, — заметил Чимин. — Немного ангел, а я — немного демон. Если у меня и был ритм, то, наверное, он звучал мерно и незаурядно и, подхватываемый Чимином, пускался в виртуозное исполнение. — Переезжай ко мне, — сказал я. — Чтобы жить среди этих экспонатов? — Тут целый простор для воображения. — Мы вместе всего пару суток. — На словах. Практика показала, что мы отлично уживаемся вдвоем. Чимин отстранился, взял со столика бокал и обхватил его двумя ладонями: — Мне надо подумать. Это очень серьезный шаг. — Я не отстану. — Знаю, — улыбнулся он. — Я всё вспоминаю то интервью Хёнёна, которое ты мне показал. У него были очень умные глаза, и меня тронула эта фраза про тоску о былом. Так или иначе последующая жизнь строится на желании максимально приблизиться к тому, по чему мы так тоскуем и отдалиться от этого нынешнего якобы пустого и ложного. Ведь каждый человек, глубоко внутри, всё время по чему-то да скучает: по дому, по странному и необъяснимому желанию оказаться дома, когда ты уже вроде как там, по друзьям забытым и забывшим, по тем отроческим дням, когда белое было белым, а черное — черным, по неизведанной, ушедшей и отпущенной по глупости любви, по задорному смеху того самого человека, по слишком быстро выросшим детям и неуклонно постаревшим взрослым, по самим себе. — Да, — подхватил я. — Люди об этом не говорят, но от этого никуда не деться. — Я прикрыл глаза, боясь разглядеть в нашей вседозволенности надломы и недолговечность. Мне внезапно стало страшно, что и Чимина я могу когда-то потерять. Иметь что-то дорогое сердцу — по-настоящему больно. — Я скучал по тебе. Чимин прислонился ко мне: — Я тоже. Чонгук, я всегда буду на твоей стороне, ну или… — он усмехнулся, — под тобой или на тебе. Нос его прижимался к моей ключице, и спустя несколько секунд я понял, что он плачет — тихие всхлипывания постепенно обратились в рыдание. — Прости, — прогудел он. — Ты давно не позволял себе быть слабым. Поплачь. От этих слов Чимин разрыдался ещё сильнее. Я тоже давно не позволял себе плакать, но не мог пустить и слезу, пока он видел во мне защиту и опору. Бывают люди, один взгляд на которых переворачивает весь день вверх дном. Бывают и те, кто переворачивает вверх дном всю жизнь. — Будешь ещё? — спросил я про вино, когда такой вот мой человек пришел в себя. — Давай. Чимин рассеяно улыбался. Глаза его были покрасневшие и припухшие. Но этот его вид казался мне ещё более привлекательным, чем те, что я видел вечерами в Канкале. Когда мы допили вино, я поднял его на руки, как жених поднимает невесту после свадебной церемонии, и отнес в спальню. Слыша его смех, какой бывает после долгого и протяжного плача, я понял, что люблю его и что никого и никогда не полюблю так же сильно.

Но плачешь ты, любя,

и жемчуг этих слёз

Искупит всё, что я,

страдая, перенёс.

***

Пусан с высоты птичьего полета выглядел покрытой росой и сверкающей на солнце паутиной. Номер отеля Шератон был лишь обзорной точкой, кресло, в котором я сидел — троном свергнутого короля, а окно передо мной — Еиналежем. Я почувствовал чужое присутствие позади себя, а в отражении стекла стал заметен дребезжащий силуэт, который невозможно было спутать с любым другим. Тело моё легко отвечало на задачи, но уже никак иначе как в мифе об Орфее и Эвридике я не мог обернуться. Дело было не в наказании Аида, не в недоверии. А в том, что, посмотрев на него, на дух давно покинувшего меня брата, я нарушу баланс всего сущего. Собственной несдержанностью и чрезмерной самоуверенностью создам разлом между вещами реальными и ирреальными, и тогда все духи попадут к нам, а мы — в ловкие ручки воришек снов. — Хёнён, я всё не перестаю думать, что… — Твоей вины в этом нет. Иногда наши чувства оказываются сильнее нас, это и делает человека человеком, — Хёнён говорил легко и безмятежно или мне лишь казалось, что он вообще со мной говорил. — Моя слабость только моя. Горячие густые слезы полились по моим щекам: — Я любил тебя настолько сильно, насколько это было возможно. — Я знаю. — Правда? — Конечно, — мягко произнёс он. — Чонгук, ты ведь обрел новый смысл? Сохрани его. Ради меня. Тогда мы квиты. Холодный ветер пронесся у меня по затылку и пояснице. Я понимал, что Хёнён прислонился ко мне и снова вспомнил его наивно обескураженное лицо, когда я стянул с него шапку. Лицо, которое видел только я и только я мог сохранить. Я хотел схватить его и отвоевать у мира мертвых, но хватать было нечего, и Хёнён отпрянул. Попрощавшись навсегда, мой младший брат рассеял в сумраке. Как легкое веяние. Как идея. Как сон, который у меня украли и надежно спрятали в самом укромном месте.

***

Проснулся я странно, как бы находясь всё ещё в крепкой дремоте, и лишь после нескольких секунд номер отеля окончательно развеялся. На щеках я чувствовал засохшие ручьи слез. Чимин спал. Часы показывали восьмой час воскресного утра. Будто бы снова потянутый сатиновыми нитями, я встал с постели, сел за стол напротив, открыл ноутбук и принялся набирать текст, так и лившийся из-под пальцев. «Тень пожилого мужчины, а затем и он сам в ветхой клетчатой рубашке, переваливаясь с ноги на ногу, входит в гостиную и вынимает из полки над телевизором кассету без надписей и маркировок. В полумраке едва ли прошедшей ночи лицо мужчины полно печали. Упущенные годы и ощущение приближающейся смерти, свойственное человеку, в полной мере осознавшему свою мимолетность, копошатся в его морщинах. И лишь когда запись запускается, телевизионные отблески уносят печаль, как взмахом крыла птица сносит пыль и пух с мостовой. На экране мы видим запись пятнадцатилетней давности. Мальчик детсадовского возраста в бархатной галстуке-бабочке читает стих. На крупном плане глаза старца нежно дергаются в доказательстве высвобождения». Воспроизведение жизни Хёнёна старцем и воспроизведение их жизней мной — есть поддержание в мире связности и целостности. Как каждому свойственно воображать быт других, так и я с лёгкостью на душе думал о всех тех, кого упустил и сохранил. Я думал о них с надеждой. Оторвавшись от экрана, я поднял взгляд к окну. Самое обыкновенное утро, наступавшее как минимум десятки тысяч раз на моей памяти, было новым и никогда ранее не виданным мною утром. И всё лишь оттого, что у меня ещё была роскошь просыпаться, расти и развиваться, подобно пробившемуся из зерна ростку, подобно хвосту ящерицы, подобно… листику могучего древа. Позади Чимин мелодично пробубнил что-то во сне, как выученный мотив любимой песни. Я сидел спиной, но знал — он лежал на боку, подложив правую руку под голову и зажав между ног одеяло. Как совершенно точно знал и то, что если обернусь, Чимин не исчезнет — будет дальше крепко себе спать, и я не исчезну тоже — буду неизменно рядом. Охранять его сон.