Искуситель

      — Ты как всегда божественна, моя Негиста.       Ее подолы перебирает со всей нежностью слабый ветер, который едва чувствует её кожа.       Шею согревает дыхание, притаившееся с беззащитной спины и будто приготовившись к нападению в прыжке. Будто она — райская птица на острых плотоядных зубах, что даже в предсмертных конвульсиях трепыхается со всем изяществом в танце, резком и обрывчатом, а бесподобное оперение медленно алеет, как её румянец тёмных щёк.       Беззащитная спина машинально льнет к горячей груди, но внутри испуганно пустилось в аритмичный пляс обезумевшее сердце, стоило ему коснуться еë.       Пальцы. Длиноватые, с грубоватой кожей с сошедшими мозолями, но такие холодные. Подобно прохладному зеркалу оазиса в жарком мареве мерцающего золота, что устилал родные дюны.       — Всегда, — он обжигает сладким шепотом нежное ушко, едва касаясь его губами. Она боязливо трепыхается, отчётливо ощущая каждый маленький шаг суетливого табуна мелких мурашек на её гибкой и хрупкой спине, пытается взмахнуть крыльями, но змеиные кольца крепко ухватили приглянувшуюся добычу. В удушающих объятьях.       Она — благоухающий, сочный и абсолютно запретный плод за вратами Райского сада.       По её худому телу, подобному молодому, гибкому деревцу с тонкими сучьями, на которых блестели груздьями священных плодов древние богатства, струились в пол императорские одежды. Её статус теперь расценен лишь в мелкую грошь, пали цари и ушли на многие века под покров великих пустынь, но она по прежнему жемчужина королевской короны своих степей.       Чистая и неискушенная.       Она всегда смотрела прямо и тяжело, томно сокрывая свои тайны длинным веером тёмных ресниц. Но преисполнена была её загадка необъяснимой печалью, когда синие омуты становились глубже и необъятней любых земных вод, затягивая неосторожно в тёмную пучину. Уводила за собой и топила в слезах, когда сами тучи пожирали небо, проглатывали светило и мир неизменно опадал наземь...       Она была без сомнения прекрасна в своем золотом молчании и загадочном, нечитаемом взгляде. Самое ценное дерево императорского, Райского сада, все еще сохраняющее свое статное великолепие, властную породу.       Но она боялась.       Растворялась среди остальных, опытных и смелых, сама прибитая ко дну. Вне родных стен её ждала опасность, когда охотничье ружье всегда заряжено для головы грациозной, но наивной лани.       Ее двери были всегда закрыты, но теперь она расплавляется восковой свечей под обжигающим, властным огнем.       Она чувствует тепло мужских объятий.       Только лишь раз ей хватило смелости взглянуть в глаза: подобные самым настоящим серебряным монетам, они блестели столь же яркой ценностью и чистотой, что в них мог отразиться самый ясный небосвод, отливая голубоватым приливом перевернутого моря, либо же переливаясь из холодного, режущего серебра в многогранный, богатый бриллиант.       Но столь светлым, чистейшим глазам не был присущ благородной крови взгляд, подобный бравым рыцарям, заслуживающих царской женской руки.       В нем было ничего рыцарского. Ни доблести, ни души.       — ...Я стану твоим царём.       Она снова плавилась под его сладкоголосыми речами, наполненные разливными реками страсти и лести, которые кружили её разум и безвольное тело беспокойной юлой вокруг него. Белоснежная улыбка манила своим природным, безотказным обаянием, заставляя приближаться к разрушительному огню всё ближе и легкомысленно забыть о нежных крыльях ночного мотылька.       И каждый раз одергивала руку, когда фату забвения, будто насланные чары коварным колдуном, рассеивала нестерпимая боль. Её нежные ладони щедро полосовали шипы, пока глаза смотрят только на раскрывшееся великолепным соцветием розовый бутон. Такой же тёмный, как и его взгляд.       Она боялась...       — Прекрати, — её шепот отрывается, подобно бархатной нити. Она шумно вдыхает, будто от удушья, и чувствует вновь эти обжигающие поцелуи на своих округлых плечах. Такие нежные, до приторности ласковые, но заставляющие неровно дышать ко всей его сущности.       Она действительно задыхается в этих кольцах, в этих кавалерских, тёплых объятиях.       Чувствовала яд отравляющего сумасшествия. Каждый раз испуганно брыкалась, пытаясь вырваться и пуститься в долгие бега от чужой клыкастой пасти, но давно отдала свою хрупкую, бесценную душу своему Дьяволу, имеющему райскую красоту Божьего творения Адама.       Ползучий гад.       Она сгорела заживо в этом огне. Её губы обжог поцелуй. Страстный, требовательный и невозможно жадный. Её ногти царапали чужую грудь, но она всё млела, догорала в его руках.       Ее губы были сладкими, несмотря на горький взгляд, пьянящими, словно сок винограда из под палящего зноя. Свежими, подобно только выпавшей по утру росе.       Его губы отдавали вкусом высосанной крови. Кисло-сладкое вино и горьковатый дурман сигарет. И жгучий, буквально разъедающий кислотой афродизиак его страстных желаний, что тоже было на вкус, как кровь.       Она целовала робко и неуверенно, чем пуще сводила его с ума. Её неопытность и боязнь только сильнее развязывали ему руки, что наровили жадно, абсолютно по-собственнически подмять дрожащее, гибкое и тонкое деревце под себя.       Он возжелал овладеть всей красотой неискушенной Евы.       И искусить её.       Ему льстило, что он первый вкусил запретный плод с райского дерева.       Обращаясь в Адама, он всегда душил её змеем.