Где ты

У Дань Хэна красивые лодыжки. Косточка выпирает под кожей, создавая изгиб на общей линии ноги, если вести рукой. Блэйду приходится не надевать перчатки, потому что в них было неудобно делать перевязку, и мужчине одновременно некомфортно и почему-то волнительно под пристальным взглядом видьядхары дотрагиваться к нему голыми руками, демонстрируя лишний раз свою дефектность, отпечатки последствий их общего греха и уродство, оставшееся не только на душе, но и на теле. Хотя их кожа теперь похожа в этом, к сожалению: когда Рэн снимает повязки, то оголяются раны, уже почти затянувшиеся, но всё равно припухшие, алеющие и иногда кровоточащие. Пальцы скользят по ноге — шрам к шраму, рана к ране. Ноги Дань Хэна выглядят так, будто кто-то методично пронзал его голени острыми прутьями насквозь. Скорее всего, так и было, потому что Блэйд вспоминает об одной пытке на Сяньчжоу, когда жертве вгоняли во всё тело сотни длинных, заговоренных игл, которые разрывали и препятствовали беспрерывному движению потоков ци, а вот физическим тканям они не наносили смертоносного вреда. Обычно заключённые преждевременно сходили с ума и обращались в мерзости Изобилия от страшных мук. Каких сил стоило Дань Хэну пережить такое и при этом сохранить вроде бы ясный ум — трудно представить. Обезображивать его прекрасное тело — преступление, право на которое должно было быть только у Рэна. Он думает, что все ещё поплатятся позже за то, что посягнули лишь на его исключительную роль, — этот час обязательно наступит. Дань Хэну внутренне приходится скрипеть зубами — парень никогда не доверил бы Блэйду касаться себя, перевязывать раны и быть так близко постоянно, но ему приходится. Поначалу он всё так же отталкивал его помощь, будучи уверенным, что справится сам, и видьядхара справился бы, если это — всего пару ранений, как всегда прежде было. Но в этот раз он обнаруживает, что покалечен до ужаса, лишь спустя время ощутив и увидев воочию масштаб трагедии. Дань Хэн не может попросту самостоятельно и качественно обработать все раны, у него мало на что хватает сил. Он помнит, как первый раз гневно вырвал из чужих рук перевязочный материал и сам попытался наложить повязки, но выходило слабо, плохо и криво, а руки в суставах быстро начинали болеть, однако Дань Хэн терпел до последнего, пока моток марли просто не выпал из онемевшей от боли руки. Но хуже всего было то, что Блэйд наблюдал за всем этим со стороны с абсолютно непроницаемым видом, терпеливо выжидая, будто ждал, когда же видьядхара сдастся. Для Дань Хэна этот процесс был подобен унижению посреди огромной толпы, которая ещё вчера была под подошвой твоего сапога, а теперь ты вынужден терпеть их гневные выкрики и жалкое ликование от унижения того, кто гордо стоял на вершине мира и так низко пал. Таких топчут без сожаления, рассуждает Дань Хэн, видя, как белое хлопчатое полотно разматывается по полу и его теперь придётся только выбросить. Скорее всего, и Блэйд должен испытывать похожее чувство удовлетворения, но парень ни разу не видел в его глазах радости в такие моменты. Он лишь молча ждал. Ждал, когда Дань Хэн без сил опустит голову и недовольно выдохнет, проклиная себя в тысячный раз, а затем подходил и просто помогал. Рэн знал, с кем имеет дело, поэтому не ломал его своими руками, а ждал, пока этот упрямец сломает себя сам, приняв здравое решение довериться. Хотя окажись мужчина в подобной ситуации, то не доверился бы тоже. В душе Блэйд чувствует лишь желание облегчить его страдания, поэтому, когда негромко произносит следующее, то это не звучит, как угроза, а скорее как озвучивание неотвратимого будущего: — И ведь однажды наступит день, когда, в конце концов, ты точно так же мне сдашься. Дань Хэн в ответ недовольно хмыкает и прищуривает глаза, в которых сверкает остротой лезвия непринятие этого исхода. Но парень понимает разумом, что Рэн абсолютно прав, и пусть его драконьи кости не могут гнить, как кости человека, но в один день и его обреченную на перерождения плоть ждёт конец. — И даже если так… — спустя какое-то время молчания в раздумьях, он говорит, садясь полубоком к Блэйду, чтоб ему было удобнее осматривать раны. — То пока я дышу, пока могу двигаться, я не перестану сопротивляться уготованной участи. Мужчина берет новый чистый бинт, разматывая его и собираясь приступить к перевязке плеча: — А ты всё прежний, что бы ты не говорил, — он ухмыляется слегка. — Именно за это я тебя и по… — Блэйд сглатывает, не зная, правильно ли он начал, действительно ли это было правдой и стоило говорить, поэтому исправляется: — …возненавидел. Из-за заносчивой самоуверенности в собственной правоте, в своих действиях ты всегда будешь страдать. Ненависть никогда не ошибалась, она была кристально чиста, как слеза, и пьянила не хуже байцзю, поэтому лучше Дань Хэну не знать, что в эту чистоту примесью упала кровавая капля любви, полностью окрасив, загустив сладкими чувствами пламя гнева. — А за что тогда страдаешь ты? — этот тихий вопрос бьёт кнутом Блэйда, рассекая его душу. Да как он смел — даже не смотрел сейчас в глаза мужчины, а читал его, как открытую книгу. А ведь Рэн надеялся, что его раны на душе не будут так легко заметны. Можно было промолчать, но он решает вывернуть лишь отчасти себя наизнанку, чтоб признаться в непоправимом, отчаянном: — За слепую преданность и безрассудную глупость, — Дань Хэн лишь смотрит в ответ настороженно, пытливо, чувствуя в чужих словах близость желанных ответов. Любовь — абсолютная глупость, поэтому о ней Блэйд никогда не станет говорить видьядхаре. Пускай Рэн, как и когда-то давно, останется дурным, влюблённым, но всё также достаточно гордым, чтоб не сказать об этом ни слова. В этом они были с парнем похожи — на каждый камень найдется своя острая коса. Тогда Дань Хэн больше не ответил ни слова. Поэтому с тех пор ему приходится учиться принимать эту молчаливую, почти покорную помощь из рук того, кто всё ещё таил скрытую угрозу. Это как прикормить волка, — возможно, он сейчас прижимает перед тобой уши, спокойно шевелит хвостом из стороны в сторону и даже даст погладить против шерсти, но ты никогда не знаешь, укусит ли он тебя в следующий раз или нападёт, сорвавшись на поводу жестоких привычек. Блэйд выглядит так же: сидит сейчас в ногах Дань Хэна, нагло закинув их себе на колени и оправдывая это тем, что так удобнее будет им обоим, и, опустив голову, тихо и методично смывает остатки запекшейся крови. Он смачивает мягкую тряпицу в тёплой чистой воде и проводит неспешно по ноге, оминая очаги ран. Вода в чаше лишь слегка окрашивается в ржавый цвет. У Дань Хэна ноги оголены лишь немного выше колена, пряча бёдра полностью под одеялами, и Блэйд лишь делает вид, что смотрит прямо перед собой, но видьядхара замечает, как его зрачки время от времени двигаются в сторону, бросая взгляд на его колени, каждый раз будто желая рассмотреть их лучше. При этом мужчина в лице никак не меняется, но радужка его глаз будто бы темнеет, из злато-красного превращаясь в налитые багряным огни. Обычно это всегда дурной знак. Дань Хэн пристально следит за чужими монотонными действиями глазами, что сейчас по цвету походили на серый лёд озёр в пасмурные дни. Смоченный в тёплой воде кусок марли приятно ласкает кожу, и он невольно расслабляет затекшие мышцы от этих касаний. Видьядхара никогда и не думал, что руки Блэйда, несмотря на жестокий нрав хозяина, были способны на такие осторожные прикосновения. И чем он заслужил всё это — переживать настолько безумные противоречия с одним и тем же человеком? Рэн то был одержим им до крови на клинке, то вот теперь дрожащими руками стирает всю ту же кровь, но теперь с ран, нанесённых не им самим. Наблюдая за мужчиной больше времени, Дань Хэн ещё замечает, что тремор его пальцев и кистей был постоянным — то усиливался, то стихал. И это странно — обычно у мечников такого уровня мастерства, как он, рука была твердая, а удар — выверенный, однако даже здесь в Рэне наблюдалась очередная трещина. Дань Хэну не хотелось об этом рассуждать, но он не мог не заметить, что этот человек целиком и полностью состоял из обломанных краёв, осколков и растрощенных черепков, как залитая золотым лаком чашка, некогда разбитая на тысячи частей. Может, думает парень, враг его прошлого воплощения тоже со временем отчаялся и теперь искал умиротворения в компании с тем, за кем неотрывно следовал по пятам всё время? Но от дальнейших размышлений Дань Хэна отвлекает касание его ног ниже, когда Блэйд переходит к его стопам. Это одновременно больно и заставляет трепетать — он лишь слегка поджимает пальцы, делая вид, что болит, но чувствует, как мурашки приятно пробегают по всей линии позвонка. Рассеянно и смущённо видьядхара думает, что его не то чтобы ног, но и всего тела никто никогда и не касался, кроме Рэна. У него не было близких связей ни с кем из прежних путников из разных миров и кораблей, и только с Блэйдом они часто вцеплялись яростно в друг друга, сражаясь врукопашную, когда оружие оказывалось выбито. Они могли, как два обезумевших зверя, перекатываться по полу до тех пор, пока не дотянуться до своих клинков, или пока один из них не забьёт другого голыми руками до потери сознания. Это, разумеется, не совсем тот близкий контакт, который бывает между людьми, но единственный, который ощущал Дань Хэн. Поэтому такие касания мужчины сейчас кажутся чуждыми, непривычными, но оказывается он умел касаться и так, что это могло быть приятно. Стопы, несмотря на увечья, тоже заставляют Блэйда задержать на них взор немного дольше, чем требовал даже тщательный осмотр на возможность повторного воспаления. Он не говорит даже сам себе, что ему нравится тело Дань Хэна, нравится смотреть на него и касаться, но мужчина может только немо впитывать открывшуюся взору картину, сначала глазами скользя по изгибам, а затем аккуратно, почти неощутимо провести пальцами, лишь слегка касаясь их огрубевшими кончиками, к которым словно так возвращалась прежняя чувствительность, стоило только прикоснуться к Дань Хэну. Обычно дальше промежуточных фаланг он с давних пор не чувствовал ни тепла, ни холода, ни притока крови под кожей, хотя всё равно мог шевелить ими. У видьядхары стопы всё ещё хранили следы от долгой ходьбы, но были нещадно и глубоко изрезаны, чтоб вызвать страшное гниение ран от постоянного пребывания в воде. Сейчас там раны тоже постепенно заживали, но постоянно беспокоились, ведь Дань Хэн каждый раз порывался встать и ходить. Смывая кровь и промывая увечья, Блэйд последний раз смотрит на идеальный перекат меж пяткой и выступом плюсневой кости, а затем широким бинтом скрывает раненую ногу. Скрывает изящные, крепкие голени, где под кожей переплетались сильные мышцы, будто вытесанные из крепчайшего подводного песчаника. Это тело Пожирателя Лун тысячи лет подвергалось обточке водами времени, сотворив нечто настолько прекрасное, идеальное и богоподобное. Могло ли это теперь принадлежать такому недостойному, жалкому, грязному человеку, как Блэйд, которого и человеком уже назвать нельзя? Пустая оболочка без души, мертвец с предназначением — но рвётся всё равно к желаемому, вообразив себя живым, и его ненасытный желудок всё ещё требует большего, чем просто помусолить кости, хотя, казалось бы, мертвецам неведом голод. Мужчина зло усмехается на эти самоуничижительные мысли, покрепче стискивая одну из расслабленных ног Дань Хэна, и переводит тёмный взгляд на парня. Могло, нагло думает он. И оно принадлежало ему — видьядхара полностью принадлежал ему с давних пор. Да, он ужасен, порочен, слаб и нахален, но при этом всём Блэйд слишком жаден, и он чувствует себя, как грязный мальчишка-попрошайка, укравший самый красивый цветок из сада богачей. Он вряд ли своим ограниченным видением прекрасного смог бы в полной мере оценить всю красоту украденного, но он ощущает её, он жаждет поглотить её, зная давнее правило, что только из твоего желудка, из твоего сердца никто не сможет отобрать эту ценность, если её спрятать меж клыков, побыстрее запихнуть в рот и не открывать его, даже если будут силой выламывать челюсть. Рэн, возможно, из-за незнания рвал и ломал бы лепестки цветку, однако никто не смог бы вырвать из его пасти завоеванную находку. Эти мысли распаляют в нём какие-то тёмно-алые, абсолютно грешные чувства собственничества, но они не могут найти выхода, воспаляясь в нём всё сильнее и сильнее. Блэйд не может напасть на Дань Хэна сейчас, даже сам не до конца понимая, с какой целью хотел бы накинуться на него и что сделать. Они переглядываются в молчании — Рэн всё же разжимает хватку, и парень быстро прячет ноги под одеяло и ровно садится, весь напрягаясь, как змея, готовая к атаке. Но с каждым мгновением Блэйд чувствует себя всё хуже и хуже — он неспешно сглатывает, неотрывно глядя в мгновенно ожесточившиеся угрозой глаза Дань Хэна, а затем медленно моргает, ощущая, как сердце начинает стучать всё чаще и громче, отдаваясь биением даже в глотке. Парень понимает раньше Рэна, что с ним происходит. Долгосдерживаемые мысли, чувства и желания накапливались грузом в слабом разуме, измучивая его, не находя выхода, — и вкус мёда растекается по языку, лишь слегка отдавая горечью, будто был собран с подсолнечников. Только одно мог предвещать этот вкус, осознает Блэйд, — Мара. Надвигающийся приступ давит на виски, медленно вгоняя по гвоздю в них, и Рэн встаёт с кровати, отходя подальше, поворачиваясь спиной к Дань Хэну. Жалко сгорбившись, он упирается руками в стол, видя, как размывается картинка перед глазами. Мышцы ног напрягаются настолько сильно, будто он собрался бежать, но из-за того, что он продолжал стоять на месте, Блэйд опасно пошатывается, чувствуя, как почти всё тело сводит болезненной судорогой. Это было так некстати сейчас. Несколько баночек и блистеров с лекарствами падают со стола на пол, рассыпаясь от неосторожного движения в волнении, когда Рэн снова возвращается к кровати, ощущая, как сложно становится просто стоять. Поэтому он снова садится, как можно дальше от Дань Хэна, и крепко сдавливает свою голову руками. У него дыхание тяжёлое, загнанное, и видьядхара видит только часто вздымающиеся плечи, слыша, как Блэйд выдыхает через зубы, стараясь звучать как можно тише. Он не знает, чем было вызвано такое резкое помутнение чужого рассудка, но уверен, что это было связано с ним. Судя по обвинениям Рэна, все его мучения были только из-за ошибки Дань Фэна в прошлом. Парень провел долгое время в той тюрьме, терзая себя бесконечным чувством вины. Если бы он прошлый не ошибся тогда, совершив что-то ужасное, то этот человек не страдал бы так сейчас — не пострадал бы никто на его родине. Скольких же он обрёк на похожие мучения? Или же всю тяжесть последствий Дань Фэн повесил на этого человека, именующего себя Блэйдом? Он не знает точно, но в глубине души чувствовал ответственность за его горе, как бы не старался отгораживаться от этого всегда. Поэтому он бесцветно спрашивает: — …могу ли я чем-то помочь? На что Блэйд мотает головой, издавая лишь заглушенный зубами хрип боли, похожий на тот, что всегда вырывался у него, когда копьё с треском пробивало его грудь. Конечно, он не мог ничем помочь, он даже не знал гимнов видьядхар, которые могли лечить, иначе бы давно исцелил самого себя от бесчисленных ран. Можно было бы молчать и дальше, спрятавшись под прочной скорлупой напускного безразличия и холода, но ведь Рэн помог ему раньше, как и помогал до сих пор, не требуя ничего взамен — лишь бы только Дань Хэн не пытался трогать его душу. Стоило просто попытаться — и, может быть, в этот раз получится хоть что-то хорошее в этой глупой жизни в тени прошлых ошибок? Парень тихо приподнимается на слабых руках, неспешно приближаясь ближе к Блэйду со спины. И это опасно, рискованно, как подбираться к дикому животному с его слепой зоны, — но Дань Хэн уже не раз был свидетелем приступа Мары, а потому хоть эта запретная сила и пугала, но была знакома. — Не приближайся. Здесь для тебя нет ничего интересного, — хрипит Рэн, закрываясь ещё сильнее; губительная сила бурлила в нём, как кипящее масло. — Я сейчас уйду — мне бы только пару минут… — Дай мне свою руку, — Дань Хэн говорит это спокойно, но Блэйд не может отделаться от ощущения почти приказа, требовательной просьбы. Зачем он его не оставлял, зачем продолжал терзать, не ведая, что любое их взаимодействие сейчас для мужчины подобно ласкам об нож? Будто следуя привычкам прошлого, он не может не послушаться, не поддаться снова, чтоб через своё же сопротивление, развернуться немного к Дань Хэну и спросить: — Зачем тебе это? Ты ничем не можешь помочь, — его глаза полыхают страшным огнем, который привык сжигать целые империи. — Ты ведь даже сейчас копьё призвать не можешь, потому что лишился духовных сил, в чём толк? Видьядхаре не нужно повторять дважды, чтобы Блэйд понял его упрямое требование. Он редко когда так просто подчинялся, но сейчас концентрация привязанности и чувств заставляет сдаться — он протягивает правую руку, в гневе отворачивая голову. Правую — чтобы не смог призвать меч в случае чего и не напасть на Дань Хэна в возможном приступе помешательства. Парень без отвращения и неуверенности в своих движениях сразу же обхватывает чужую большую руку своими длинными пальцами, проводя по ней и разворачивая к себе внутренней стороной, где прятались загрубевшие мозоли от рукояти меча, которую Блэйд редко когда разжимал в бесконечных боях. Руки скользят по ладони: одна — пальцами точечно сдавливает запястье прямо посредине сустава, а другой — он зажимает кожу в самом уголке между большим и указательным пальцем. — Здесь располагаются седативные акупунктурные точки, — объясняет свои действия Дань Хэн. — Та, что на запястье, ответственна за нормализацию работы сердца, а эта, — он массирует сильнее меж пальцев, разгоняя кровь в капиллярах, — за успокоение разума, снижения головных болей. Казалось бы, прикосновение слабое, это всего лишь рука к руке, но всё тело Блэйда воспламеняется странным огнём, а под кожей будто бы разливается горячая лава, бурля потоками. Его лихорадило, и он не понимал до конца, какова была природа этих чувств. — Ты правда считаешь, что это поможет? — с ноткой издёвки спрашивает он, зная и так, что нет. Дань Хэн то сдавливает сильнее, то отпускает его руку, и движение его прохладных пальцев по пылающей коже полностью захватывает разум Рэна. Он концентрируется с лёгкостью на нём — и это отчасти помогает отвлечься ненадолго, но с этим приходит новая проблема: мужчина теперь не может прекратить думать лишь об этом. Он зацикливается теперь только на Дань Хэне, на том, как он близок к нему сейчас, что почти кажется, будто Блэйд может почувствовать и услышать его тихое дыхание. Чрезмерно спокойное, размеренное в отличие от своего собственного — сбитого, частого и задыхающегося. — А кто-то пробовал это раньше на тебе? — разрывает плотные мысли ответ Дань Хэна, его голос сейчас подобен горному ручью, который хотелось пить и пить в жаркий день. Мара утяжеляла, сгущала все его чувства, а от того и какие-то мелочи, как чужой голос и прикосновения превращались в смертельное оружие. Нет, никто не пробовал такой способ успокоения Мары в теле Блэйда. Не сказать, что было много желающих для такой неблагодарной и даже бесплодной работы. Кто бы мог подумать, что одним из пытающихся будет Дань Хэн. Чужая близость делала только хуже, усугубляла положение, дразня ненасытные зубы близостью плоти. Мужчина молчит всё это время и смотрит теперь на видьядхару через упавшие пряди волос — его взгляд обжигает и страшит, наливаясь свежей кровью. Сердце сильно ударяется о рёбра внутри, будто совсем не боится разбиться и лопнуть, и Дань Хэн ощущает через запястье, как пульс Рэна учащается ещё сильнее. Ничего действительно не помогало — это был лишь один взгляд, полсекунды осознания смертельной опасности. Один судорожно вдыхает — другой выдыхает, и даже не успев разжать руку, попадает в капкан. Блэйд резко полностью оборачивается в сторону Дань Хэна, дергаясь к нему ближе, и хватает свободной рукой его за шею, притягивая к себе, заглядывая в льдистые глаза. Но он больше ничего не делает, останавливаясь. Большой палец поглаживает середину шеи видьядхары, надавливая сильнее, будто давая понять, что он может сломать, раздавить его глотку в любой момент, но пока касание всё ещё ощущается мягко. Взгляд Блэйда мечется от глаз Дань Хэна, то опускается ниже к шее и подбородку, боясь посмотреть, зацепиться за губы. Он лишь мимолётно поглядывает на них, замечая, что раны на них уже затянулись полностью — остались лишь трещинки от сухости. Если их смочить, то они бы закровоточили, покраснели? И можно было бы после слизать с них выступившую кровь? Рэн понимает, что если приблизится хоть на миллиметр, то сотворит что-то непоправимое сейчас. Он балансирует на грани, на тонкой нити ещё чистого сознания, и какое благо, что Дань Хэн ещё сжимал его правую руку, будто сдерживая порыв если не впиться в него, так ударить. — А какие знаешь акупунктурные точки на лице? — с насмешкой опасно шепчет Блэйд. Он спрашивает первое, что приходит в голову, лишь бы не вариться в своих же собственных мыслях, которые чем дальше развивались, тем больше становились неконтролируемыми. Тогда Рэн ещё не знал, что ответ Дань Хэна не поможет отвлечься, а лишь усугубит ситуацию. Голубоватые глаза тоже бегло скользят по лицу мужчины, пытаясь понять, насколько сильна опасность сейчас, исходящая от него, но видьядхара никак не может понять того помутневшего взгляда, будто хмельного. Он думает: если бы хотел убить, то уже убил бы — для этого было предостаточно шансов. Нет, здесь пряталось нечто другое, что-то более личное, больное, что изводило его изнутри. — Их большое количество, — пытаясь сохранить спокойный тон, отвечает Дань Хэн, но ощущает свою слабую дрожь у корня языка. — Над губами и под располагаются парные точки, прикосновения к которым могут унять стресс, панику, снизить уровень страха. А на расстоянии пару сантиметров от уголков губ — снимает нервное перевозбуждение, тики, прогоняет навязчивые мысли… Парень рассказывает повествовательным тоном, будто цитирует отрывок из прочитанного в книгах по анатомии, даже не подозревая, какие мысли роятся в чужом разуме. Он будто бы специально решил извести Блэйда до белого каления, хотя по невинному, размеренному голосу и такого не скажешь. Дань Хэн против своей воли иногда сам посматривает на побледневшие от напряжения губы Рэна, и до него только сейчас доходит будто бы подтекст в своих же словах. И он не делает выводы о реакции Рэна, а лишь о себе, снова уличая в недопустимых, странных мыслях о враге своего прошлого воплощения и недруге нынешнего. Он не имел права испытывать к нему симпатию — но её ростки проклевывались всё сильнее из зёрен, брошенных в благодатную почву ещё очень давно. — Интересная методика лечения, — абсолютно хрипло и изнеможденно проговаривает в итоге Блэйд в момент заминки. — Но это не может мне помочь. Ещё мгновение больше он не выдержит — мужчина отпускает Дань Хэна, слегка отталкивая от себя, и напоследок через это касание успевает передать видьядхаре концентрированной, как и свое влечение, духовной энергии, отчего тот почти болезненно морщится в это мгновение, а затем облегчённо выдыхает, ощущая, как по жилам растекается сила. — Этого должно хватить на то время, пока я не вернусь — ты не должен замерзнуть, — Рэн тут же вскакивает с кровати на ноги, быстро собираясь и наспех набрасывая на плечи чёрное пальто. И только подходя к двери, он замирает на мгновение и оборачивается к Дань Хэну, ещё пытающемуся справиться с таким неожиданным и слишком сильным приливом энергии: — Если ты думаешь, что через эту помощь мне, ты сможешь искупить свои ошибки, то оставь это, — в его словах слышится слабая горечь, какая остаётся на языке после горького шоколада. — Кровавый долг не выплатить так просто. Кровавый долг не выплатить любовью, думает Блэйд, иначе бы его чувств, кажется, хватило бы, чтоб рассчитаться за них двоих. Возможно, через такие действия Иньюэ-цзюнь хотел доказать самому себе, что он не такой и плохой человек, которым являлся, но Рэн знал лучше его тёмную, беспощадную сторону, готовую идти на безрассудные действия ради своей цели. Но Блэйд был не лучше его хотя бы потому, что каким ужасным человеком не стал бы Дань Хэн, то он не прекратит любить его, не оставит, а будет следовать за ним до конца, прикрывая спину, как делал это раньше — как будет делать всегда. Их спины были открыты только для ножей друг от друга. В то время как Дань Хэн хотел бы ответить, что пытался помочь только потому, что действительно этого захотел сам. У него не было и в мыслях цели таким образом пытаться искупить свою вину или самоутвердиться, продемонстрировав напускное милосердие. Скорее видьядхара проявил слабость, почувствовав отголосок давних, но своих же чувств и не смог сдержаться, чтоб, словно по привычке, не протянуть руку и не попытаться помочь. Но они оба промолчали, и Рэн скрылся за дверью, а Дань Хэн остался, всё ещё призрачно ощущая тепло и тяжесть чужой руки у себя на шее. Вот так легко и быстро вся жизнь покидает их небольшую комнатку, которая стала пристанищем для их душ на окраине чужого города. Странно осознавать, что с уходом Блэйда, будто весь жар, полумрак и уютная стесненность сразу выветрились, заполняясь холодом и пустотой. Человек, который больше всего хотел слиться с мебелью и стенами, быть стертым с лица земли, оказался её центром для кого-то. И Дань Хэн поеживается в неприятном, странном ощущении отчуждения, оглядываясь вокруг. Рэн редко уходил, не покидая надолго спасённого, но обычно всегда быстро возвращался. Однако самое интересное, что заметил Дань Хэн в его уходах, — это незапертая дверь. Он никогда не закрывал её, будто лишний раз прозрачно намекал, говоря: видьядхара — не его пленник. И если поначалу это можно было списать на то, что Дань Хэн чисто физически раньше не смог пройти и больше ста шагов, то сейчас он мог бы сбежать, если захотел. Да, скорее всего быстро лишится сил, замёрзнет, разобьёт себе ноги в кровь, но сможет далеко уйти. Будто бы Блэйд чувствовал, что после месяцев, проведенных в цепях и тюремной камере, Дань Хэн как никогда нуждался в ощущении свободы, где он как бы сам соглашался каждый раз остаться с Рэном, будучи сейчас зависимым от него во многом на самом деле. Просидев долгое время над пустой страницей своего блокнота Дань Хэн так и не придумал, чем заняться, ведь в сон, как обычно, не клонило: переданная мужчиной духовная энергия в этот раз слишком отличалась и будоражила кровь, вызывая регенерацию, от которой даже становилось больно. Видьядхара буквально чувствует, как края его ран липнут к друг другу сильнее и будто срастаются по-живому, а волокна мышц сплетаются меж собой подобно лианам плюща. Насыщенность сил Изобилия, текущих в жилах Блэйда, просто ужасала, и Дань Хэну приходится сдерживаться, чтоб не начать раздирать чешущиеся от стремительно идущего процесса заживления раны. Однако этого едва ли хватит, чтоб возобновить в его теле прежний ток ци по каналам. Он оглядывается по сторонам, замечая, что в этот раз Блэйд в спешке оставил свою привычную куртку, набросив лишь тёплое пальто на рубашку, да так и ушёл. Она осталась брошено висеть на спинке стула, привлекая тёмным пятном внимание к себе. Любопытство берёт вверх перед правилами приличия, которые они никогда между собой не соблюдали, и Дань Хэн, прихрамывая, подходит к столу и берёт чужую вещь. Это даже больше о практичности — он первым делом прощупывает все карманы куртки, вытаскивая их содержимое и запоминая, где это лежало, чтобы можно было незаметно вернуть всё на место. Вещей оказывается не так много: какие-то бумаги, смятые кредиты и мелочь, давно усохший хрупкий кленовый лист, лейкопластыри и, самое неожиданное, веер. Для начала Дань Хэн откладывает в сторону всё ненужное, не представляющее информационной ценности, задерживая ненадолго свой взгляд на уже ставшим тёмно-багряным листе клёна, понимая, что Блэйд вряд ли хранил его, как случайно завалявшийся мусор. Чем дольше парень смотрит на него, тем больше понимает, что в этом крылось что-то трепетное, спрятанное глубоко в себе от чужих глаз, но боялся предположить, что именно, откладывая лист в сторону. Дальше он разворачивает веер, любуясь небольшим живописным пейзажем бамбукового леса, отрисованного по всем сяньчжоуским традициям, — он часто видел подобные композиции в книгах о живописи, прочитанных ещё на Лофу. То странное чувство замешательства крепнет в Дань Хэне, и он никогда не мог представить, что подобная красота могла заинтересовать Рэна. Выходит, его настоящего он никогда и не знал в действительности. Теперь видьядхара и не удивится даже, если узнает завтра, что Блэйд ещё увлекается живописью или умеет управляться с кистью так же ловко, как и своим мечом. Однако присматриваясь внимательней, Дань Хэн замечает, что одно из крепких оснований толще, длиннее и тяжелее, чем должно быть у классического веера, который обычно сбалансирован по весу, чтоб удобней им было пользоваться по назначению. Выходит, его назначение было иное. Видьядхара не знает, как он так легко находит в веере скрытый клинок, но рефлекторно, будто давно знал устройство подобных вееров, парень легко зажимает одновременно пару еле заметных иероглифов на основании и оттуда показывается тонкая рукоять, а затем и такое же лезвие, стоило только его вытащить. По сути веер ничем не изменился после вскрытия находки, ведь его древко лишь служило своеобразными ножнами для изящного кинжала, поэтому Дань Хэн решает вернуть его обратно потом, но забрать нож себе. Для безопасности он заворачивает его в пару слоев бинта и прячет под стельку в своей обуви, куда он идеально поместился. Благо, что ему не нужно было никуда идти ближайшее время, ведь по комнате он всегда ходил босиком. Парень не знает, зачем оставляет себе кинжал, убеждая, что так будет чувствовать себя спокойнее, имея в тайнике хоть какое-то оружие на случай чего, пока не сможет вновь призывать копьё. Будет лучше, если оно ему не пригодится вовсе, да и отличный нож ему никогда не помешает. Больше Дань Хэн не надеется найти ничего интересного, разворачивая разные бумаги, однако один из таких смятых листов заставляет его замереть на месте, долго и внимательно вглядываясь в него. Затем его руки расслабленно разжимаются в локтях, а он сам слегка откидывается на спинку стула. Взгляд его становится на секунду опустошенным, будто за это мгновение перед глазами пронеслись одновременно долгие дни и ночи — затем он возвращается вновь к серьезной задумчивости. В своих вмиг ослабевших руках он сжимает письмо, которое проклинал тысячи раз и содержание которого думал, что позабыл давным-давно. Это было то самое письмо-приглашение. Дань Хэн сразу же вспоминает своё безнадёжное окрыление, когда понял, что если заполучит эту работу, то сможет надёжно скрываться от своего преследователя на охраняемом объекте и больше не принесёт никому вреда. Как же это было самонадеянно и глупо полагать, что будто из ниоткуда случайным образом вселенная даст именно то, что тебе нужно. Но сладкий сыр бывает только в мышеловке — и её капкан тогда больно прижал, прибил шею Дань Хэна. Только спустя время к видьядхаре пришло понимание, что, скорее всего, это заманчивое предложение было написано так, чтобы он не смог отказаться или усомниться в своем решении, потому что его сформулировали исключительно для него. Дань Хэна — или же его прошлое воплощение — разыскивали по своим каналам связи пленители преступников Изобилия, а потому вышли на кого-то из экипажа того судна, на котором он тогда жил, узнали его привычки, характер и постоянный побег от преследования, тем самым легко придумав нужную легенду. Тогда, он помнит, что получил вместе с письмом короткую анкету, где нужно было заполнить свои данные и возвратом отослать её обратно отправителю, после чего ему на электронную почту пришла вся нужная информация о якобы встречи для рекрутинга. Разумеется, это была засада. Даже когда Дань Хэн понял, что это ловушка и спасаться бегством уже не получится, он сражался до последнего, пока оглушенный чем-то тяжёлым и с прилипшей на лоб сдерживающей печатью не упал наземь, понимая, что снова ошибся в этот раз. Последнее, что он запомнил тогда — это как собственная кровь пропитала его одежду и залила руки. Если же письмо сейчас было у Блэйда, то выходит, что он действительно целенаправленно искал его. Мужчине не просто повезло оказаться в нужное время и в нужном месте, и хоть об этом догадывался видьядхара, но прямое вещественное доказательство окончательно его добило, как выстрелом в упор, — оставаться слепым уже не выйдет. Рэн искал его с целью убить, как прежде? Но не убил, не сделал даже попытки — тогда зачем всё это? Прежние мысли парня о возможном влечении или тяге к общению у его заклятого врага крепнут с новой силой, и Дань Хэн не знает, чего боится больше: что они подтвердятся или же нет. Он тяжело выдыхает, закрывая глаза пальцами и надавливая на них, не зная, что делать с собой и как всё правильно понять. Время шло ближе к закату, поэтому парень раскладывает все вещи по местам, распихивая их по внутренним карманам. Он собирался уже повесить куртку обратно, где взял, но, расправляя плотную ткань в плечах, ощущает запах, исходящий от чужой одежды. Она пряно пахла кровью и металлом, как согретая в руках медная монетка, жжёной карамелью и слабым мускусом тела — и лишь на последней ноте аромата слегка горчила табаком. Это была уже знакомая Дань Хэну смесь запахов, это был его запах — Блэйда, который окружал парня последнее время повсеместно. Так пахло всё постельное, бинты, чужие руки и волосы, и, кажется, теперь так пах и сам он, не в силах смыть его с себя, будто запятнавшись уже в Рэне, не успев ещё снова согрешить. Кто знал, что смесь этих ароматов, оказывается, будет так сочетаться, сплетаясь будто бы в букет из ликорисов, собранных с могилы всеми позабытого кузнеца. Дань Хэн в последний раз лишь слегка, почти тайком вдыхает запах с одежды мужчины, чтобы можно было потом оправдать себя перед самим же собой, сказав, что ему было лишь любопытно, а не приятно. Кому может нравится запах крови и сладости, будто на похоронах? Но парень сильнее сдавливает в своих руках плотную чёрную ткань, и это будто бы сжимать в ладонях чужую шрамированную кожу. Дань Хэн вздрагивает от собственных мыслей и убирает от себя подальше одежду Блэйда, открещиваясь от вновь нахлынувшего наваждения. Он вешает куртку обратно на стул, аккуратно расправляя её по спинке и сметая возможную пыль с плечиков, а затем возвращается в постель, надеясь уснуть и больше не думать ни о чём сегодня. А ещё лучше — не вспоминать об этих навязчивых, странных мыслях и поступках больше никогда. Во сне не нужно говорить о боли, не нужно думать или ограничивать себя — во сне он вновь надеется увидеть того далёкого спутника Дань Фэна, чьи черты размыты дождем забвения, а светлый облик не разобрать, наслаждаясь лишь мягким голосом с хрипотцой. Но вместо него он видит Блэйда в реальности — тот возвращается, впуская в комнату немного холода. И сердце Дань Хэна пропускает пару ударов, когда он видит, будто бы волосы мужчины белы, а усталость легла тенью на всё лицо, делая его вновь бесконечно похожим на того человека из снов. Но это лишь снег — Рэн отряхивается, и обнажаются чёрные пряди вновь, смоченные растаявшими седыми хлопьями. Видьядхара, кажется, и правда тронулся умом во время заключения, если всё чаще видел во враге прошлую мёртвую любовь Дань Фэна. Блэйд тоже отчасти мертвец — тысячи раз был им, но каждый раз поднимался вновь, как убитый морозом цветок по весне. Мужчина вернулся весь в крови — он без слов проходит в ванную и сбрасывает там влажную верхнюю одежду. Дань Хэн наблюдает за ним издалека, как любопытный кот, пытаясь понять, что случилось. Блэйд стаскивает с рук абсолютно мокрые перчатки, и те падают на пол с влажным шлепком о кафель. Можно было думать, что это вода, если бы с них не начало подтекать что-то густо-багряное. Скольких он убил в этот раз, думает Дань Хэн, чтобы успокоить свой приступ Мары? Наверное, с этой безрассудной жестокостью он никогда не сможет смириться. Блэйд отмывает свои руки от крови. В белой раковине плещется сначала ярко-карминованая вода, он растирает ржавые разводы до самого плеча до тех пор, пока от них не остаётся и следа, а затем тщательно отмывает ладони, умывается, и холодные капли воды стекают по шее. Спиной он чувствует на себе внимательный взгляд парня, но не спешит обернуться, пока не приведет себя в человеческий вид. Рэн не хотел, чтобы Дань Хэн видел его таким снова, но от себя не уйти, как и им друг от друга. Металл и плоть неотделимы: клинок ржавеет без крови, а кровь не может без железа. Когда Блэйд возвращается, то будто ни в чём не бывало подходит ближе и приносит новую склянку с таблетированным порошком — это лекарство закончилось ещё рано утром. Дань Хэн хотел бы в безнадёжности пошутить, что неужели ради этого мужчина вырезал всех на аптечном рыночке или у лекаря, но он не шутит, понимая, что, возможно, так всё и было. Судя по лицу Рэна, он не собирался объясняться во всём произошедшем с ним, как и всегда. Пузырек новый, плотно закрытый крышкой, и Блэйд сначала пытается открыть её сам, но пальцы у него нещадно дрожат, постоянно соскальзывая, не могут крепко обхватиться вокруг такой маленькой мелочи. Это ужасно раздражает, но он уже привык — пальцы его почти никогда не слушались, когда дело доходило до таких мелочей. И хуже всего, что Дань Хэн видит это и протягивает свои руки к нему снова, чтоб забрать лекарство. По ним хотелось тут же ударить, схватить и раздавить эти тонкие изящные ладони, чтоб кости хрустнули так, словно размяли крошечную синицу в сжатом кулаке. Но он не посмеет даже пошевелить пальцем против этих утонченных кистей, боясь спугнуть птицу их чувств. Блэйд желал на самом деле продолжить касание, отдаться своими руками в руки Дань Хэна, чтоб он сжал его покрепче и унял дрожь хотя бы на мгновение. Но видьядхара только забирает склянку и легко открывает её, при этом не спуская такого внимательного взгляда с мужчины, будто уже всё понял. Дань Хэн замечает, что как бы долго и хорошо не отмывал руки свои Рэн, но под ногтевой пластиной и вокруг неё осталась тёмная подсохшая кровь. Однако он не гнушается коснуться его, понимая, что эта кровь — на совести их обоих, последствие их грехопадения, а от того им придется разделить на двоих всех убитых, все клинки и патроны, боль и сожаления. — Отчего у тебя так дрожат руки? — всё-таки начинает разговор Дань Хэн, вытряхивая пару таблеток на раскрытую ладонь. Блэйду хочется спрятаться, надеть обратно перчатки — а ещё лучше отрубить себе все пальцы, выломать кисть из запястного сустава, лишь бы только видьядхара не видел его болезненность. Мужчина ненавидел свои руки, ненавидел своё бессмертное тело, ненавидел свои кости, что срастались с влажным хрустом, ненавидел каждую клетку тела, что была пронизана проклятием Яоши. Но руки — особенно, ведь это было очередное подтверждение того, что он больше не состоятелен как человек. Разрушен как личность, уничтожен физически — ему не стоило даже и мечтать, что Иньюэ-цзюнь посмотрит на него, как прежде. Самоненависть сжирает полусгнившей пастью Блэйда изнутри, чавкая его уязвимым сердцем, когда мужчина тяжело выдыхает: — Из-за обострений Мары, — отвечает, отводя глаза, но лучший способ защиты — нападение, поэтому он тут же меняется в лице, жестоко подводя итог: — Но не переживай: моя рука не дрогнет, когда нужно будет нанести тебе последний удар. Дань Хэн молчит какое-то время, четко понимая: Рэн лжёт. Если бы всё дело было лишь в Маре, то в состоянии покоя его руки не трогал бы тремор. Пускай прячется, думает видьядхара слегка надменно, но собирается всё равно залезть под чужие рёбра руками, надеясь нащупать там то, что Блэйд так отчаянно пытается спрятать. — Дрогнет, — холодно отвечает Дань Хэн, поднимая разоруживающий взгляд на мужчину. — Уже дрогнула. Твоя рука дрогнула, иначе бы мы с тобой сейчас не разговаривали. Он не мог знать. Но как тогда… Блэйд в замешательстве, в полном смятении, почти физически чувствуя, как чужие пальцы ползут по внутренней стороне его рёбер, подкрадываясь всё ближе к загнанному сердцу, как кот к мотыльку. Щит Рэна разбит, осыпался крошкой под ноги, и он стоит абсолютно пораженный перед видьядхарой, затравленно глядя из-под прядей. Дань Хэн понимает его слишком хорошо, видит его насквозь, и Блэйд не понимает только одного: почему тот так спокойно реагирует. Даже не спокойно — мужчина всматривается внимательнее в чужие глаза, в слабый изгиб губ — а с толикой неожиданной алчности. Так зубы анаконды впиваются в мясо — Блэйд пустил себе в сердце змею, а теперь удивляется: почему же теперь так больно и приятно от шевеления её изгибистого тела под влажными плёнками органов. — Ты не понимаешь, — рефлекторно защищается он, негромко отвечая. — Ещё не настало время для нашей расплаты. Но Дань Хэн лишь слабо приподнимает один уголок губ, закидывая в рот таблетки и запивая их водой. Он слабо, но ощущает крепнувшую власть в своих руках, что были созданы для неё, над чужой душой. У Блэйда было столько возможностей прежде, чтобы прикончить его, но ни одной он так и не воспользовался — и даже более того: выхаживал его теперь. Видьядхара верит в его безрассудное стремление к очищению, но в тоже время видит, что Рэн продолжает мучаться в своей тьме один вместо всего лишь единственного удара мечом. Чего же он тогда ждёт? — А когда оно настанет, то что станешь делать после? — Дань Хэн смотрит на стакан с водой в своей руке, а затем отставляет его в сторону. — Если покончишь со мной, то освободишься наконец? Начнёшь новую жизнь без обязательств и гнёта, пойдешь дальше по миру? Они никогда не говорили об этом, потому что Дань Хэн никогда не допускал мысли, что проиграет ему. Однако если это действительно так… Если это освободит Блэйда, то почему бы не задуматься хотя бы на мгновение — а может быть, а всё-таки? Да, видьядхара всю свою нынешнюю жизнь страшно хотел жить, хотел быть свободным и идти своим путём, но если то же он может отдать другому, то почему бы и нет? Переданная свобода — тоже свобода, и кому, как не ему, знать, каково это жить всю жизнь, словно в кандалах. Но Блэйд отвечает ему: — Хах, после… Не будет ничего после, — он обходит и садится на противоположный край кровати, спиной к парню. — Мое мёртвое тело зовёт земля — и я утащу тебя туда, уложу в могилу рядом с собой, чтоб точно знать, что ты никуда больше не сбежишь. Эти слова даются тяжело Блэйду, но он устал от их груза на душе, и, во всяком случае, легче выразить свои чувства вот так — через жестокие сравнения и привычную угрозу. Проще говорить, не смотря в любимые глаза, а лишь играя словами: — Когда твои глаза перестанут видеть, то и мои тоже. Когда твои руки похолодеют навсегда — я законечею вместе с ними, — его голос звучит волнительно, заставляя Дань Хэна обернуться. — Наши жизни неразрывно связаны, и ни ты, ни я не в силах это изменить. Помолчав немного, Блэйд устало растягивается на краю кровати, как большой больной пёс на лежанке, расслабляя изнуренные боем мышцы, и прикрывает глаза, будто больше не хочет ничего видеть и слышать, поставив точку. Он хотел умереть вместе с Дань Хэном… Рэн хоть сам понимает, как это звучит? Нет, это абсурд, безумие — умереть вместе со своим врагом. Это настолько же пугало, насколько и будоражило нечто страшное внутри видьядхары, поднимая волны. Он хотел легко опровергнуть слова мужчины, но мысли комом встали в горле. Они спали рядом с давних пор, потому что так было проще всего передавать духовные силы всё время через простые касания, ведь Блэйд не знал иного способа, как иначе излечить Иньюэ-цзюня. И Дань Хэн даже научился принимать это как необходимую меру, но теперь, после всех этих слов, видьядхара долго смотрит на свою половину кровати, на остывшую смятую подушку и не может избавиться от навязчивого образа захоронения. Будто бы если он сейчас ляжет рядом с Рэном, который с закрытыми глазами и тихим дыханием напоминал мертвеца, то обязательно в этот же момент почувствует под собой холодную землю. А как только откроет глаза, то увидит прямоугольную прогалину сливового безлунного неба над их общей могилой, из которой уже не выбраться. Однако от Блэйда исходит живое тепло сейчас, как и всегда прежде. И если он действительно прав, если парню не уйти от уготованной участи, то плевать уже — Дань Хэн ложится рядом, как обычно, сохраняя некую дистанцию и укрываясь своими одеялами, но даже на расстоянии ему было тепло то ли от чужого тела, то ли собственных странных чувств, всё тлеющих где-то в районе солнечного сплетения. Возможно, даже если Блэйд заберёт его с собой в могилу — пускай, ведь похоже его огня то ли ненависти, то ли чего-то иного настолько много, что хватит даже, чтоб согреть ледяные стены земли.