Winter Blood Roses

Повторяющийся еле слышимый хруст снега сопровождал с каждый разом все более тяжелые, но все такие же полу невесомые шаги. Волочившийся следом плащ оставлял кровавые розовеющие разводы. Стоял мороз. Казалось бы, виновник торжества уже должен был сам покрыться коркой льда, но оставался таким же теплым, как и кровь, в одной алой рубашке. Ожидаемо, где-то сзади были слышны привычные, еще более тихие шаги. Но обернись он, никого бы там не было. Впереди уже виднелось не менее ярко-красное свежее пятно, лишь малыми местами окрашенное в черный. Насыщенные алые розы, укутанные тонким слоем хрупкого снега, что должны были уже давно погибнуть и замерзнуть, но оставались живы, напоминали все те же злополучные капли крови, откликаясь болезненно в воспоминаниях. В паре метров от куста Модди опустился, если не устало рухнул на колени, пусто глядя на сугроб пред собой. До этого совсем тихий шествующий следом звук становился громче и реальнее, прямо как и собственное сердцебиение. И вновь послышалось обвинение, звучавшее лишь для него, в его голове, снова и снова: — Моими любимыми цветами, вообще-то, были лилии. Казалось бы, укоризненный комментарий был отвешен совсем безэмоционально и холодно. Может, от того, что само воспоминание уже не было таким ярким из раза в раза, а может, Пугоду самому надоело уже. Модди сажал и просто приносил лилии не раз. Но каждый раз те вскоре заливались красным и погибали, а розы прорастали вновь. Удивительно, как могло быть больно от простых цветов. А эфемерный голос позади уже скорее просто давил на сердце, чем мучал своим присутствием. Не раз он извинялся перед тем, что скорее всего было просто галлюцинацией, очередным побочным эффектом, но тот никогда не отвечал. Мог лишь отвесить пару не особо связанных комментариев и просто молча продолжать призрачно присутствовать где-то в недосягаемости, но в то же время совсем рядом. По началу яркое очертание мертвеца преследовало по пятам, омрачало до предела и так жалкое существование, постоянно напоминая об ошибке всей его жизни, при этом не говоря ничего. Будто бы Чат сам не думал об этом каждую секунду с момента убийства. До этого мешающие различные крики в голове, обвиняющие его, желающие ему страданий, где-то просто спрашивающие ‘’почему?’’, стали чем-то желанным, причиной ностальгии после того, как все стихло и стало заполнено лишь одним единственным, не выражающим ничего. Просто наблюдающим без укора или жалости, просто присутствующим. А потом становилось тошно и от того, что возникало желание, чтобы он исчез. Иногда Пугод все же давал себя увидеть и не только здесь. Мерещился позади в зеркале; угрюмо стоял перед очередным трупом не редко знакомых или друзей и просто смотрел на него, может быть, обещая отомстить и за эту жертву тоже, а может, просто вновь напоминая о собственном похороненном теле; ждал его в храме, как в гости. Всегда очертания довольно быстро пропадали, были достаточно расплывчатыми и прозрачными, не давая особо рассмотреть себя. Возможно, к лучшему. Иначе было бы только тоскливее. И только здесь, на месте убийства и захоронения, звучал голос в совсем непривычном тоне, каким бы он никогда не хотел его слышать. Было страшно поднимать глаза: одновременно так хотелось и не хотелось увидеть его вновь, на месте, где он был совсем как реальный. С роз капала кровь, заменяя пролитые когда-то слезы. В конце концов Модди посмотрел выше, и сердце вновь больно забилось сильнее. Такой реальный, будто бы до него можно было дотронуться и почувствовать его, Пугод стоял перед ним, также не обращая внимания на мороз. Призрак чуть улыбнулся на долю секунды, когда заметил чужой взгляд. Он все еще не оставлял на снегу следов; как бы того не хотелось, уже не мог вернуться в этот мир и повлиять на него. — Розы завянут, когда ты перестанешь горевать по мне. Я хочу, чтобы здесь были лилии, по-моему я имею право выбрать цветы к своей могиле, или ты хочешь забрать у меня и это? Неужели моей жизни недостаточно? Или и за это тебе заплатили? К удивлению, звучало не совсем сухо, но будто и не обвинение вовсе, а словно простой интерес, словно это и не труп с ним разговаривал о грехе. Как бы смешно это не звучало, Бог Смерти не находил слов. Не мог смотреть в чужие, скрытые челкой глаза. Сказанное было ровно тем, о чем он и так спрашивал себя. Только Модди не подозревал, что виноват еще в этих чертовых розах своим горем — его цветах, но никак не Пугода. От этого становилось только хуже, и как назло сквозь снег показалось несколько новых бутонов, подтверждая чужие слова. Он не смог исполнить даже такого простого желания, насколько жалок он был. Перед тем, что казалось Пугодом, на коленях, будто перед самым настоящим Богом, Чат молил о прощении, которого он сам знал, что не заслужил. Последовало тяжелое и тихое: — Прости меня. Пугод лишь продолжал смотреть. Модди был бы рад, если бы призрак сорвался на него, попытался убить, просто бы осудил его, но тот никогда не делал ничего из этого. Не обвинял за очередные убийства, не мешал ему. Молчание было куда и страшнее и более угнетающее, может, это и есть его наказание: постоянно страдать галлюцинациями (поскольку он не считал, что был достоин реального призрака) о своей былой любви; о том, кто помогал, старался вытащить его из этого круговорота; о друге в конце концов. Чат сполна это заслужил. — Ты опять испачкал весь снег в крови, — Пугод поморщился, смотря как снег вокруг розовел все больше от простого присутствия кого-то, кто забрал столько жизней. — Прости… Модди поспешно поднялся и сделал шаг назад. Под тем местом белоснежный покров уже сделался алым. Еще одно проклятье. Он не истекал кровью. На его одежде хоть и были уже никогда не способные сойти бурые пятна, они не были способны на такое. И все равно, обернувшись, он бы обнаружил, что все следы отдавали розовым. Теперь избегать взгляда было труднее. Он разрывался между тем, чтобы насладиться видением, когда оно было так реально, и безмерным раскаянием. Тогда Пугод сам шагнул совсем близко. Не слышно было ни его дыхания, не было исходящего от него тепла, но он все еще выглядел как настоящий, и красный снег внезапно прохрустел под ним. Он дождался, пока Модди осмелился посмотреть ему в глаза и прошептал: — Я прощаю. Чат вздрогнул. Насколько бы ему не хотелось верить в происходящее, он все равно не мог заставить себя признать, что все происходит не просто в его голове. У него не было никаких доказательств. Быть может, лишь последние крупицы надежды, что он не был настолько испорченным лицемером, чтобы ему мерещилось чужое прощение. Тогда он почувствовал прикосновение. Ледяная, почти что белая рука утирала незамеченную им слезу. К сожалению или к счастью, не то чтобы это было похоже на реальное прикосновение — какое-то невесомое и такое легкое. Хотя, он не смог бы ответить на вопрос, когда последний раз ощущал что-то подобное, так что, возможно, таким оно и должно было быть. Или, быть может, только Пугод и был на такое способен. Тогда послышался выдох, в отличие от дыхания Модди, не оставляющий за собой клубка воздуха, устремляющегося вверх. Сердце пропустило удар, и воспоминания ударили в голову:

***

Все рецепторы накалены до предела, а мозг не осознает происходящее. Картина плывет перед глазами. Вокруг собирается все больше крови, стекающей на пол с его рук, удерживающих еще самую малость подрагивающее тело, чьи конечности, уже не были в силах самостоятельно пошевелиться. Он даже не видел чужие глаза, только казавшееся таким спокойным лицо, так отличавшееся от всех остальных. Слышится хриплый тяжелый кашель, и из грубо оставленной прорези до самых костей вытекает все больше жидкости, а вместе с тем и стремятся выпасть мелкие раздробленные кусочки мяса и даже осколки костей. А сама Смерть могла лишь с ужасом наблюдать, как весь мир переворачивается с ног на голову. Никогда не было так жаль, никогда не было сомнений, никогда не было страшно. Казалось, что так будет всегда. Быть может, самую малость тяжело, но как только осознание всего вернулось с остатками здравого смысла, нахлынуло ощущение, что он сам тоже умер в этот момент. Возможно, было бы лучше, если бы так оно и было. Никогда чувство чужой крови на руках не было хуже собственной. Слышится последний вздох, и пульс замирает. Чем больше крови вытекает, тем белее становится кожа. Тело еще теплое, от чего до сих пор не верится. Он лишь в оцепенении пялился на скрытое за волосами любимое лицо, когда-то, будто бы так давно теперь, сиявшее жизнью и наполненное не имеющей меры мотивацией и стремлением. Переполненное эмоциями и светящееся кучей уже навечно не воплощенных идей. В конце концов, украшенное яркой, самодовольно-искренней, счастливой улыбкой. Никогда больше не попытается отговорить его, никогда в целом больше не заговорит с ним, не дотронется. Хотелось списать все на то, что всегда немного сложнее убивать того, кто действительно наслаждается своей жизнью, для кого это еще более неотъемлемая часть, чем для остальных. Но незнакомая непривычная паника и ужас впервые охватывали его с каждой секундой все больше, страх не позволял двигаться и заставлял так и смотреть на свое необратимое творение.

***

Очередная слезинка невольно скатилась по щеке и утонула в снегу, обращаясь красным пятном. Дрожащая рука застыла в сантиметре от чужой щеки. Не хотелось, чтобы та прошла сквозь, не хотелось разочаровываться, не хотелось терять то последнее, что оставалось. Наконец расстояние сократилось и почувствовалась все та же ледяная кожа. Пугод терпеливо ждал. Тогда, боясь совершить еще одну ошибку, но раздираемый желанием увидеть то, что скрывалось, снова, Модди аккуратно, будто обращаясь с хрусталем, отодвинул чужие волосы в сторону. Сердце упало, и дыхание сперло. Он не заслужил видеть его снова, и вновь совершил преступление. Он не исправен, не так ли? Пугод смотрел на него пустыми, утратившими яркий золотой блеск глазами. Все то же родное лицо ощущалось чужим, и вряд ли уже могло когда-нибудь окраситься прежним задором. И тем не менее куда проще теперь верилось в его присутствие, когда было видно не только его рот, но и редкую перебежку зрачков с места на места и даже моргание. Так странно, но подобные простые вещи за считанные мгновение принесли Чату счастья. Еще долго двое просто смотрели друг на друга. Один просто не в силах что-либо сказать, другой просто будто и не должный. Наконец молчание оборвалось. — Это ведь все в моей голове, разве нет? Однако, видимо, у того был лимит на ясные ответы, и в своем послесмертном репертуаре он отвернулся к розам и промолвил: — Я буду ждать, когда здесь смогут расти лилии.