Всем сестрам по серьгам

— Я заберу тебя в пять, — Александр, облокотившись на открытую дверь автомобиля, склонился к жене за поцелуем. Катерина опять накрасилась этой ягодной, конечно, очень ей идущей помадой, только вот самому Воропаеву подобный оттенок не шёл, так что он уже мысленно приготовился искать по всей машине влажные салфетки. Но супруга, прихватив его за шею, перенаправила привычную ласку на щёку, о которую потёрлась своей. — Если я не сбегу раньше. — Госпожа Воропаева обдала ухо мужа горячим шёпотом и развернулась на каблуках сапожек к подъезду дома номер тринадцать на улице Новопесчаной в районе Сокол. Из окна за ней никто не наблюдал уже очень давно, а дверь квартиры номер двадцать три не распахивалась сама собой. — …как у тебя дела, пап? — Закинула первую удочку Катерина, ставя пакет с гостинцами на припылённую банкетку. Мама бы давно протёрла. — Чем занимаешься? — Прыгаю до потолка, не видишь? — Буркнул отец, копаясь в шкафу в поисках вешалки. Для Катенькиной шубы нужна была покрепче, ибо тяжёлая блестящая норка грозилась свалиться с обычной пластиковой, а на крючок эту пушистую красоту она вешать не собиралась. Кожаная сумка от Valentino тоже не очень уместно смотрелась на стопке дешёвых газет с решёнными кроссвордами, но иногда бывшей Пушкарёвой всё же было не до эстетики. Особенно, в этом доме. Где было холодно. Впервые за очень долгое время в квартире Пушкарёвых было холодно, хотя батареи работали исправно. Тихо и темно, несмотря на включённый телевизор и новые лампочки в люстре. — Будешь суп? — Какой? Одно полотенце на крючке в ванной. Один бутылёк шампуня. Тапочки — три пары: себе любимому, дочери и Кольке Зорькину, что иногда заглядывает. Зятю, этому прохвосту и засранцу, не положены. — Рыбный. — Катин любимый. Катина любимая детская спальня, в которой ничего не поменялось с того момента, как она встала в позу, упорхнула в самостоятельную жизнь, а потом познакомила родителей с будущим зятем почти что постфактум — до свадьбы оставался месяц, Катерина с Александром зашли занести приглашения. В тот день популярность снискали валерьянка и вишнёвая настойка, причём под конец вечера Валерий Сергеевич уже мешал одно с другим, ибо где это видано — взрослая дочь собралась замуж за неодобренного, неучтённого, недопрошенного с пристрастием мужчину! О том, что с этим самым мужчиной Катерина живёт вместе почти год, а вовсе не одна в съёмной квартире, она благоразумно умолчала, за что до сих пор была самой себе благодарна. Потрясений отцу в тот день было достаточно, а матери… — Ты сам приготовил? — Я не белоручка какая, я, меж прочим, всё могу! — Заворчал Пушкарёв, хмуря седые брови, но следил внимательно за каждой порцией супа, исчезающей в Катином рту. Французский багет он забраковал и подсунул дочери обычный белый хлеб с маслом. Побурчал на дорогой сыр, спрятал бутылку элитного коньяка подальше, между пакетов с макаронами и трёхлитровыми закрутками. — Вкусно? Катерина кивнула, чувствуя, как локти липнут к клеёнке, видя, как шторка на окне висит криво, и ощущая несильный запах затхлости вместо привычного, въевшегося в слизистую носа аромата свежей выпечки. — Ну… А у тебя как дела? У… вас? — Отцу до сих пор неудобно говорить о Катином браке. Он недовольно бухтел на свадьбе, отгоняя от себя официантов с модными коктейлями, придирчиво рассматривал платье невесты — не слишком ли прозрачное кружево на плечах? — и отстранённо беседовал с родителями её начальника. Сам Андрей Палыч Валерию нравился, пожалуй, даже больше, чем этот рыжий гад с кривой улыбочкой, но дочь выглядела счастливой и потерпеть Пушкарёв мог, отчасти благодаря подпихивающей его в бок жене. — В январе будем выпускать новую коллекцию, так что сейчас дел невпроворот, — Катерина пошерудила ложкой по дну тарелки, не нашла там больше картошки и ложку отложила, — как и всегда перед Новым годом, бегаем все в мыле… Сашу повысили недавно, а Кира беременна. Такие вот новости. — А… Лена как? — Отец превосходно кричит, отлично командует, может до хрипоты спорить или болеть за футболистов, но сейчас он почти шепчет. И выглядит куда старше своего возраста, волосы совсем побелели. Он их аккуратно зачёсывает на бок и прыскает одеколоном, которому не изменяет уже двадцать лет. Мама пыталась подарить новый, но изменений Валерий не любит. Впрочем, они его тоже. — Мама хорошо. Её вязание отлично продаётся, мы оформили ИП и теперь она может отправлять свои игрушки и одежду по всей России, представляешь? Недавно у неё такой большой заказ был из шарфов и шапок… Ты «Гарри Поттера» смотрел? Катино щебетание отец не слышит, кивает невпопад, крутя в пальцах неподкуренную сигарету. Он сто раз обещал маме бросить курить, но дымил до конца. Катерина мужа выгоняет на балкон, чтобы квартира не пропахла, хотя порой запах сигарет от Александра ей даже нравится — когда он утягивает супругу к себе на колени, одной рукой держа её за талию, второй — бокал с чем-нибудь крепким и дорогим, щекочет Катину шею отросшей щетиной и расчерчивает её своими поцелуями, пахнет согревающим, терпким парфюмом. Иногда шутит, что у неё daddy issues, раз хочется на коленочки, но в долях и процентах госпожа Воропаева разбирается прекрасно. Проблемы с папочкой, проблемы у папочки… — Пап? — Чего тебе? — Бурчит неуверенно и боязно, ведь хорошие новости его давно не радуют, а плохие… — Как ты? Лена ушла. Посмотрела на дочь и её окружение, съездила в Европу с полубезумной сестричкой зятя после долгих уговоров — Катерина с Кристиной преодолели бесконечные «да куда я попрусь на старости лет?» и «я боюсь, я не знаю языков!» и собрали для старшей Пушкарёвой чемодан, который по возвращении домой она разобрала абсолютно зря, ибо не прошло и пары недель, как Валерия поставили перед фактом — странным, страшным: — Я хочу пожить для себя. Дочь вырастила, замуж выдала, теперь и мне пора. Засиделась я что-то… В скандалах Пушкарёв был мастер и по столу кулаком стучал практически профессионально, только жена за годы совместной жизни уже привыкла и на своего диванного генерала смотрела с раздражением и — что хуже — с жалостью. — Валера-Валера… Я ж тебя с собой звала. А сейчас думаю: только бы нервы и время потратила. Давно надо было… Его Ленка совсем не умела кричать, только упирала руки в боки и причитала, что Валерия бесило, но тогда казалось — лучше бы орала. Скалкой в него, старого дурака, кинула бы, что ли? Выгнала бы к Володьке в гараж, вылила настойки в раковину, нажаловалась Катюхе?.. Но с дочкой у Лены всегда были особые отношения, так что договор о съёме квартиры Катя переоформила на мать, помогла переехать, навещала, общалась, любила. Отца она тоже любила, но помирить родителей не попыталась. Что Валерия напугало больше всего — одобрила их развод, неофициальный, конечно, но по сути… Он хватался за сердце, он давил на совесть, на жалость, на Колькины плечи, что затесался в угол во время семейного заседания на пушкарёвской кухне и под шумок уминал плюшки, пока Катерина сидела между отцом и матерью. — Мы столько лет вместе! Куда ты пойдёшь? — Мир — он огромный, оказывается, Валер. Кухней и спальней не ограничен. — Любимое кухонное полотенце Ленка швырнула на стол, попала в чашку с недопитым чаем, но впервые за всю жизнь не принялась наводить порядок. — Воздухом хочу подышать. — Дыши! Я тебе запрещаю, что ли?!.. Красноречивые взгляды обожгли ему лицо и спину. Зорькин быстро отвёл глаза, а вот Катюшка, подобно своему наглому хахалю, вперилась в отца тяжёлым, сканирующим взглядом. Вздохнула грустно и подала матери руку. — А чего этот твой не зашёл? Тестя уважить не надо? — «Этого моего» тоже можно уважить. Его Сашей зовут. — Безумно тяжёлый вздох и усталый взгляд. Ленивое ковыряние десертной ложечкой в пирожном. Липкая клеёнка. Пушкарёв зятя уважать не собирался — не за что. В армии не служил, руки Катиной у Валерия не попросил, а на отеческие наставления закатывал глаза: — Валерий Сергеевич, я не позволил бы лезть в свою личную жизнь даже собственному отцу. Ваше ви́дение нашего с Катей брака меня волнует в последнюю очередь. Рыжего прохвоста волновала Катерина: он носился с ней как с писаной торбой, задаривал подарками и цветами, возил по всему миру, подружился с Колей, потому что ей это было важно. Зорькина, слюнтяя такого, купили парой походов в дорогие рестораны и денежной должностью в подконтрольной Александру фирме. Воропаев был деятельным, умным, хитрым, состоятельным и даже заботливым, но Валерию это не казалось достоинствами просто потому что. — Пап, давай начистоту: вы друг другу не нравитесь, а мне не хочется трепать себе нервы. Ты Сашу никогда не принимал и не примешь, а я не хочу выбирать между вами. — Конечно! — Ожил Пушкарёв, даже откусил от слишком приторной тарталетки с кремом и фруктами. — Я же твой отец, а не… — Я живу с Сашей. — Привычки перебивать у Катерины раньше не было. Ещё не было любви к роскоши, а также её не учили хамить старшим и спать с мужчинами до свадьбы. — Он — мой муж, я люблю его и хочу провести с ним жизнь, свою жизнь. Не хочу как мама… Голубика на тарталетке кислит, чай горчит — заварен слишком крепко, а с клеёнки никто не собирается вытирать растекающееся пятно. — Мама… Как будто плохо твоей маме было! — Грохочет по кухне раскатисто. — Столько лет душа в душу… — А расцвела она в одиночку, когда наконец смогла поспать в тишине. — Протянула Катерина, цокая ногтями по клеёнке. Ей кричать не приходится — хрипловатые слова доносятся доходчиво. — Начала свой бизнес, похудела, похорошела. Попросила на Новый год отправить её на горнолыжный курорт… Ты вот помнишь, когда она в последний раз на лыжах каталась? — Конечно, помню! — Воспоминания роятся сами по себе, мелькают в виде чёрно-белых фотографий. — В семьдесят шестом году, мы тогда… — Угу, — раньше Катерина за такое получила бы по ушам, но здоровой деви́це задать трёпку не получится, — а на дворе какой, не подскажешь?.. Вот и я об этом. Он устал и покрылся пылью. Валерий никогда не был гибким, признавать слабость и неправоту не умел, а ещё стабильно не успевал. Это Ленка по молодости всё неслась куда-то, прыгала, болтала, его подталкивала в спину, но чаще всего бестолку — Пушкарёв упрямо пружинил, отталкивал, каменел и закрывался в раковину как большой нахмуренный моллюск. Щетинился на перемены, противился плюрализму мнений, гнул свою линию — лелеемую, взращиваемую актуальной идеологией и внутренним моральным компасом. А потом его компас устарел. На смену ему пришла более продвинутая техника, продвинутое поколение, Пушкарёва подвинули — в какой-то момент даже собственная дочь. Когда выбила себе стажировку в Германии, несмотря на то, что родители её не отпускали — и чего их всех в Европу тянет?.. — когда ушла с неустраивающей её работы, хотя Валерий тогда ей всю душу вынул своими проповедями, когда собрала чемодан — проклятое изобретение! — и съехала от родителей, когда выскочила замуж за этого зме́я и заходила в гости только по большим праздникам. Валерий ворчал и пыхтел, но Лена гладила его по плечу и успокаивала: дочь выросла, у неё своя жизнь. Катюша молода, ей открыты все дороги, а с «Сашенькой» по этим дорогам можно не ходить пешком, а летать на частном самолёте. Чем Воропаев купил Лену, Валерий так и не понял — никогда ей такие скользкие типчики не нравились, она вон Пушкарёва выбрала, потому что он прямой, сильный, простой мужик, а не сопливый интеллигентишка! — С кем она там гуляет? — Между делом уточняет Валерий у дочери, когда та моет чашки. В перчатках, дабы не портить кожу рук. — Ты о Юргисе? Господин Петраускас из Вильнюса, профессор художественной академии, преподавал там искусствоведение, а сейчас перебрался в Россию. Подай тарелки, пожалуйста. Я была на его лекции, это что-то… Пап? Он не глухой, хотя в этой глухоте его упрекала дочь. Не слепой, ведь разницу между его Ленкой и той, которую он случайно заметил на улице в компании хлыща в плаще — высокого, моложавого, лишь слегка седого, — увидел. Разница была разительна: супруга не перекатывалась суетливо, вытирая ладони о юбку, не куталась в серую шаль, но жестами и улыбкой просила своего спутника поправить ей шарф — наверняка сама связала, руки у Ленки золотые, а сердце… — Учёный муж, значит, — дзынь-ложка, бряк-чашка, хлоп-шкафчик, — профессор… Катюх, ты мне скажи… Скажи, что обманула отца-дурака. Что с матерью придумали такой розыгрыш, что Колька с Сашенькой ждут за дверью с хлопушками и плакатом, на котором гуашью каллиграфически выведено: «Сюрприз!» — У неё всё хорошо, да? Лена счастлива? Ни плакатов, ни хлопушек: ровно в пять дочке звонит её муж, ждёт у подъезда — подпирает собой огромную чёрную машину, настоящий танк, что блестит в свете оранжевых фонарей. Деловой прохвост курит и разглядывает вечернее зимнее небо, не подозревая, что склочный, вредный тесть бдит из окна. Валерий помогает дочери надеть шубу, дрожащими руками поправляет воротник, пахнущий женскими, женственными духами. Катерина — женщина, она выросла из маленькой, слабенькой Катеньки. Она выросла из этой квартиры, из опеки и ожиданий, из прежнего образа жизни. Лена тоже. — Да, папуль. Мама счастлива.