В безвременной разлуке

— Аякс. Занятый сборами, юноша в чёрных одеждах откладывает скудное количество вещей, которые он планировал захватить в этот поход, и оборачивается на голос: — Да, учитель? В этот момент ему кажется, что нет для него ничего более ценного, чем слышать привычное уважительное обращение "Учитель" от того, кого ему волею судьбы бросить однажды пришлось. И словно бы не было меж ними разрыва в одиннадцать лет, словно бы Аякс это снова способный, полный надежд орденский ученик. Словно бы Иса до сих пор действительно хороший наставник... Здравая часть сознания твердит: "Успокойся, дурень, он здесь, у тебя под боком, жив и здоров, что плохого в том, чтобы отпустить его в странствие на жалкий месяц?" Более нездоровая, пробитая практически насквозь всеми уроками жизни часть отчаянно просит Аякса не оставлять его. Отложив все промелькнувшие тягостные мысли, целитель смотрит куда-то в стену, не способный продолжать, но вздыхает и решает: раз горит сарай — гори и хата. Он копается где-то в складках верхней мантии и вытаскивает оттуда самодельные деревянные талисманы. Аякс подавляет желание искренне удивиться. — Я знаю, ты не особо любишь такими пользоваться, но раз уж дорога будет долгая, возьми на всякий случай. - он протягивает ученику вырезанных из деревяшек духов помощи, силы и здоровья. На концах у них верёвки, зачарованные бусины и перья. Уже через расстояние Аякс чувствует, насколько амулеты сильны. - Я сделал их сам, не смог доверять купленным. Зачаровал у статуй духов. Юноша усмехается и безропотно берёт предложенное. Только продержав талисманы на руках добрую минуту, он задумывается, что не спросил сразу о способе их освящения, потому что будь это светлый путь, он бы уже растерял немного духовных сил. Аякс тут же корит себя — разве Исрафель стал бы подвергать его опасности? Эта мысль и согревает и настораживает. Отчего бы учителю так беспокоиться? Он ведь знает, что этот поход ненадолго, а вон, видно, весь извёлся. — Спасибо, Исрафель. Я их возьму. - честно отвечает маг и кладёт амулеты в свой мешок. Целитель, как видно, не закончил. Он отдаёт Аяксу и кулёк, вероятнее всего, холщовый, тоже с магическими рунами на нём. Неужто сам изготавливал? — Я насушил грибов, трав целебных и доложил корений. Хоть супа сваришь. А в тряпице на дне лекарства, может, заболеешь, они должны помочь... - пока учитель подробно описывает содержимое сумки, взгляд юноши выдаёт в нём желание рассмеяться, но не в презрении, а в полной растерянности от такой заботы. Наверное, Исрафель замечает улыбку парня, потому как спрашивает слегка испуганно(о, этот момент стоит того, чтобы хоть раз взглянуть на растерянность учителя, думает Аякс): — Что такое? Я где-то просчитался? — Нет-нет, конечно, нет. Я просто думаю, учитель, что ты единственный на свете человек, который заботится о великом зле всего нашего поколения. Это слегка волнительно, не находишь? Иса теперь сменяет растерянность на хмурость и сводит густые брови, выглядя более привычно. — Может и так, но меня мало интересует "наше поколение", я делаю это, потому что хочу это делать. Не прощу себя, если ты повторишь события твоих предыдущих скитаний. Аяксу невольно вспоминаются самые тяжёлые времена своего одиннадцатилетнего одиночества. Исрафелю, кажется, тоже. — Моего простого "спасибо" вряд-ли достаточно. Даже не знаю, чем я заслужил твою доброту. Исрафель спешит не показывать, как он растроган и одновременно возмущён этими словами, потому что чувствует больше, чем говорит Аякс, он прячет руки в карманы. Потом еле слышно бормочет, когда отходит на шаг: "— Тем, что ты мне дорог." Эти тихие слова тонут во взаимном молчании, заставляя Исрафеля нарочито прокашляться и окончательно отвести взгляд. — Ты двинешься утром? - выдержке целителя можно позавидовать, но дрожащие плечи выдают с головой. — Да, на рассвете. - кивает юноша и откладывает собранные вещи, переглядываясь с Исрафелем. Растерянность целителя слегка тревожит, но не то, чтобы очень сильно. *** Наступившая ночь не подарила Исе хоть немного покоя, он долго ворочался наверху и в конце концов спустился с лестницы, присев на пол, чуть поодаль от спящего Аякса. Немо замер в углу, однако остался настороже, как и всегда. Исрафель остался на небольшом коврике, настраиваясь на то, что задумал сделать. Закрыл глаза. В глубокой тьме ночи слышится звук молитвы. Исрафель предельно собран. Он не боялся, что потревожит чуткий сон мага — совершал этот обряд сотни раз раньше, особенно, во время многочисленных болезней ученика. И теперь причина для ритуала весома, а его исполнение успокаивает душу. Молитва разлилась сперва очень тихо, неуверенно, но Исрафель собрал все свои душевные силы, чтобы продолжить. Немо не шелохнулся в своём углу, Аякс тоже дремлет крепко, так что быть услышанным не страшно. Слова на древнем языке понятны и просты, они не вопрошают у богов милости и снисхождения, а предлагают вместе помочь его ученику, провести через дорогу благополучно. Исрафель сосредоточен на том, что говорит, он то и дело сводит дрожащие ладони вместе и закрывает глаза, погружаясь в процесс полностью. Это похоже на страх: липкий, проверенный временем, верностью, а также скорбью по давно минувшим годам, по чистоте души, так нагло испорченной тёмной магией, по его собственным стенаниям и боли. Разлука всегда безвременна. Разлука, длинной в одиннадцать лет — вечным грузом висит на их душах. И наверстать упущенное Исрафель хочет едва ли не больше, чем мирно жить. Он не стремится показать своё каждодневное беспокойство — научен жизненными уроками, а просто находится рядом и помогает даже иногда сверх меры, больше, чем вообще положено в их ситуации. Исрафель всегда был таким и таким останется, время и обстоятельства не в силах поменять его мнение и намерения. Поэтому он проявляет заботу. Со стороны дивана вдруг слышится тихий храп, когда целитель заканчивает. Он невольно улыбается, позволяя себе самую лучшую и личную свою привилегию: касается тёмной макушки спящего юноши, не смея даже шелохнуться при этом действии. Поправляет выбившуюся прядь. Тревожный до этого сон Аякса преобразуется в спокойный. Он уже дышит ровнее. Исрафель выдыхает, вставая на ноги и собираясь идти наверх, чтобы не смутить ученика при пробуждении своим присутствием, а напоследок говорит шёпотом: "— Пусть боги благословят тебя в дороге."